Проклятие

Элайджа вошёл в особняк, где воздух будто застыл. Дом дышал тишиной, но не той умиротворяющей, а тяжёлой, гнетущей. В углу комнаты, в гробах, лежали Кол, Финн и Ребекка — такие же неподвижные, словно время остановилось и забрало их в вечный сон. У окна сидел Клаус, с бокалом вина, но в его глазах отражался вовсе не вкус напитка. Он был погружён в мысли, и, когда дверь скрипнула, едва заметно вздрогнул. — Вернулся, — произнёс он, не поднимая взгляда. Элайджа молча подошёл ближе, взгляд его скользнул по гробам. Внутри всё болезненно сжалось — семья, вечно проклятая, снова оказалась расколота. — Значит, ты сделал выбор, — тихо сказал он. Клаус хрипло усмехнулся: — Выбор? Нет, брат. Это всего лишь привычка. Мы с самого начала знаем, что любовь в нашей семье всегда оборачивается кинжалом. Элайджа встал напротив него, глядя прямо в глаза: — Но мы всё ещё здесь. Мы живы. И, может быть, именно сейчас у нас есть шанс начать заново. Клаус молчал. Его пальцы крепко сжали бокал, так что стекло почти треснуло. Несколько секунд он словно боролся сам с собой. Потом резко поднялся и отошёл от окна. — Ты слишком веришь в слова, Элайджа. Сколько раз мы начинали всё заново? И чем заканчивалось? Кинжалы, кровь, предательства. Всегда одно и то же. Тишина повисла между ними. Только скрип половиц и отдалённый вой ветра за стенами дома напоминали, что время всё ещё движется. Клаус остановился возле гроба Кола. Его взгляд задержался на нём дольше, чем на других. — Он бы смеялся, если бы увидел нас сейчас, — тихо произнёс он. — Сказал бы, что мы жалки в своей вечной драме. На его губах мелькнула тень улыбки, но глаза оставались холодными. Элайджа сделал шаг ближе. — Может быть, он и смеялся бы. Но именно это доказывает, что нам нужен каждый из них. Даже если мы не умеем хранить мир, мы не имеем права снова терять друг друга. Клаус резко повернулся к нему, глаза его сверкнули: — Ты хочешь, чтобы я вновь доверился им? Чтобы я дал им шанс воткнуть кинжал в мою спину, когда я отвернусь? Элайджа встретил его ярость без страха: — Я хочу, чтобы ты дал шанс себе. Снова повисла тишина. И впервые за долгое время Клаус не нашёл, что ответить. Он отвернулся, вцепился руками в спинку кресла, словно в якорь, удерживающий его от того, чтобы сорваться в очередной приступ ярости. Элайджа перевёл взгляд на гроб Ребекки и тихо добавил: — Мы всегда начинали всё заново, брат. Может быть, в этот раз стоит попробовать по-настоящему. Элайджа посмотрел на него внимательно. Он видел, что внутри Клауса борются два состояния: привычная ярость и то, что можно было принять за боль. Боль утраты. — Они вернутся, — тихо сказал Элайджа, кивнув на гробы. — Придёт время, и каждый из них вновь будет с нами. — С нами? — Клаус резко встал, обернувшись к брату. — Или против нас? Ты ведь знаешь, Элайджа. Семья — это не только опора. Это ещё и слабость. Элайджа не ответил сразу. Внутри него всё ещё звучали слова Вивиан, её крик боли и освобождения. Её решимость положить конец прошлому. Он чувствовал, что это стало символом чего-то большего — не только для неё, но и для них всех. Он сделал шаг к Клаусу и сказал твёрдо: — Но семья — это и сила. Ты можешь отрицать это, можешь злиться, можешь ненавидеть… но всё, что мы имеем, всё, что у нас осталось, — это они. И мы. Клаус долго молчал. Его взгляд метался по комнате, по гробам, по Элайдже. И только потом он снова опустился в кресло, потерев виски рукой. — Может быть, ты и прав. Но если однажды они восстанут… если они предадут… я не буду колебаться. Элайджа не ответил. Он знал, что спорить бесполезно. И всё же, в глубине души он надеялся: однажды всё изменится. Тишина снова вернулась. Только пламя в камине потрескивало, освещая холодные крышки гробов, и казалось, что в этом полумраке зарождалась новая глава их вечного пути.

***

Пока Элайджа возвращался домой и воссоединялся с семьёй, Вивиан оставалась в стороне, на чужой для неё земле. Пламя дворца, которое ещё недавно пожирало стены её прошлого, горело в её памяти так же ярко, как и в реальности. Она не оглядывалась — и не из-за страха, а из-за того, что знала: назад пути больше нет. Теперь её жизнь определяли не дворцовые коридоры, не приказы отца и не страх, что её тайна будет раскрыта. У неё была своя сила — и самое важное, у неё были дети. Маленькие существа, которые спали спокойно, не понимая, что вокруг рушились целые миры. Она вспоминала годы рабства под властью отца, то, как он заставлял её подчиняться, как гасил в ней личность, называя это заботой. Он мечтал о наследниках, ирония судьбы была в том, что теперь эти наследники действительно существовали — но принадлежали не ему, а ей. Сердце сжималось от тяжести — столько лет она жила в рабстве у собственной крови, терпела жестокость, манипуляции, страх. Но теперь, когда он мёртв, её мучило не облегчение, а пустота. В её сердце не было радости от мести — лишь тихое, горькое освобождение. Словно тяжёлые цепи наконец упали с её плеч. Впереди была новая жизнь, но одновременно и страх: ведь она знала, что подобные истории никогда не завершаются по-настоящему. Магия, кровь и прошлое не отпускают так легко. Вивиан решила спрятаться. В глубине старого леса, где стоял покосившийся дом, она обустроила для себя временное убежище. Каждая ночь сопровождалась тревогой — но и странным чувством покоя. Впервые за многие годы никто не приказывал ей склонять голову. Она была сама себе хозяйкой. Иногда, когда дети засыпали, Вивиан выходила на крыльцо, садилась на холодные ступени и смотрела на небо. Звёзды казались ей символом: бесконечными, вечными, а она — лишь точкой среди них. Но эта точка теперь сияла ярче, чем когда-либо, потому что она несла в себе две новые жизни. Она коснулась кулона на шее — старого, потрескавшегося амулета, который всегда держала при себе. Когда-то этот амулет подарила ей мама. В памяти всплывал Кол. Все что о нем осталось это были воспоминания и их малыши. Она скучала. Его дерзкая улыбка, небрежные слова, насмешки, которые он любил бросать, лишь бы задеть. Но она помнила и другое — редкие мгновения, когда в его глазах отражалось нечто мягкое, живое, когда он смотрел на неё так, словно видел её насквозь. Вивиан вздохнула и крепче прижала кулон к груди. — Кол… если бы ты знал, сколько всего я хотела тебе сказать, — прошептала она в темноту. Она помнила его смех, его лёгкость, и как ей иногда казалось, что он единственный из семьи Майклсонов, кто мог понять её до конца. Но он был заперт — закован в гроб, похоронен в вечности. Мысли кольнули болью. Прошли годы. Вивиан оставалась в доме, где ведьмы укрыли её вместе с детьми. Эти женщины относились к ней с осторожным уважением, но настоящее внимание было приковано к детям. Утренний свет мягко ложился на страницы писем, которые девушка хранила в небольшой шкатулке у изголовья своей кровати. Эти письма были для неё дороже любых украшений — в каждом из них был Элайджа: его рассудительность, его тепло, его тихая забота. Они переписывались почти каждую неделю. Строчки были сухими и лаконичными, как свойственно Элайдже, но за ними всегда скрывалось больше, чем казалось. Он спрашивал о её здоровье, о том, как она чувствует себя вдалеке от дворца и от старых кошмаров. Он осторожно намекал на будущее, никогда прямо не обещая, но давая понять, что она для него — не просто пережиток их прошлого. Вивиан отвечала длинными письмами. Она писала о мелочах, о том, как расцветают деревья, как ей впервые удалось спать спокойно без тяжёлых снов, как с улыбкой она наблюдала за местными детьми. Но в каждом письме сквозила её тоска по нему, её желание хоть раз снова услышать его голос. И всё же были мысли, которые она не решалась доверить бумаге. Ночами, когда за окном шумел ветер, её сердце возвращалось к другому — к Колу. Ей казалось, что иногда она слышит его смех в тишине, видит его лицо в огне свечи. Кол был для неё чем-то иным — бурей, смехом, безрассудством, тем, чего ей не хватало, когда её жизнь была подчинена отцовской воле. Она знала, что он в гробу, что его не коснуться её письма или её сны, но мысли о нём возвращались. И потому каждая встреча с письмами Элайджи становилась для неё спасением. С ним она чувствовала покой. Но сердце всё равно хранило противоречие: тепло Элайджи и неугасимую искру Кола. Вивиан часто садилась у окна, держа письмо в руках, и тихо думала: «Может, однажды эти строки приведут меня обратно к ним. Может, всё ещё только начинается». Дафна росла словно отражение матери — мягкая, спокойная, внимательная к каждому. Она была любознательной, но её магия проявлялась постепенно и осторожно: у неё лучше всего получались обереги и защитные чары. Ведьмы любили обучать её, видели в ней продолжение своей традиции, дитя, которое впитывает знания, словно свет. Эрон же был совсем другим. С раннего возраста он не просто ощущал силу — она будто сама рвалась из него наружу. В три года он мог случайно поджечь свечу одним взглядом или сдвинуть предмет, даже не понимая, что делает. В шесть он уже чувствовал чужие эмоции, а иногда и мысли. Ведьмы тревожились: сила мальчика была больше, чем у многих взрослых, и она росла вместе с ним. Иногда они собирались за спиной Вивиан, шептались: — Он слишком силён. В нём что-то дикое, словно эта магия не создана для человеческих рук… Но Вивиан слышала. Она знала: Эрон — часть её, часть того, что ей подарил Кол, и не позволяла никому относиться к сыну как к угрозе. Дафна и Эрон, несмотря на разницу в характерах, были очень близки. Она всегда успокаивала брата, когда тот не справлялся с эмоциями и случайно выпускал магию наружу. А он, наоборот, защищал её — даже от ведьм, если чувствовал малейшее недоброжелательство. — Ты не должна бояться, Дафна, — говорил он сестре, когда они прятались в саду от строгих уроков. — Если что-то случится — я всегда рядом. — А если твоя магия выйдет из-под контроля? — тихо спрашивала она. — Тогда ты меня остановишь. Только ты можешь. Вивиан смотрела на них с тревогой и гордостью. Она видела: её дочь несёт свет и спокойствие, а сын — силу и хаос. И оба они — два крыла её души. С годами дети всё больше узнавали о прошлом. Ведьмы рассказывали им истории о предках, о том, как их мать пережила предательство и утраты. Дафна слушала молча, её глаза наполнялись сочувствием. Эрон же каждый раз мрачнел, его юное сердце рвалось мстить за мать, хотя он ещё не понимал, против кого. В доме стояла тихая вечерняя суета. Маленькая Дафна сидела на ковре, обнимая потрёпанную куклу, которую ей когда-то сшила одна из ведьм, и что-то напевала себе под нос. Рядом, у окна, Эрон сосредоточенно вертел в пальцах кусочек мела, оставляя в воздухе неровные искры магии — слишком сильные для его возраста. Вивиан, наблюдая за ним, то и дело бросала тревожные взгляды: она знала, что сыну нельзя позволять слишком сильно увлекаться магией, ведь ведьмы не раз предупреждали — его сила слишком непредсказуема. В это время старшие ведьмы, что приютили Вивиан с детьми, собрались у очага. Они были тревожны и шептались между собой, потому что ещё днём почувствовали колебание в магических потоках — будто кто-то прорывал защиту, поставленную вокруг их убежища. Вивиан ощутила то же самое. Её сердце сжалось — было чувство, что кто-то идёт именно за ними. Она подошла к детям и, присев на корточки, крепко обняла их. — Слушайте меня, — сказала она тихим, но твёрдым голосом. — Сейчас вы должны быть очень смелыми. Если что-то случится, слушайтесь ведьм и прячьтесь. Не выходите, пока я не скажу. Дафна нахмурилась и вцепилась в руку матери. — Мамочка, а что происходит? — Ничего, солнышко. Просто игра. — Вивиан натянуто улыбнулась. — Вы должны спрятаться и быть тише ветра. Ведьмы поспешили отвести детей в дальнюю комнату. Именно в этот момент дверь дома содрогнулась от мощного удара. Тяжёлые чары, наложенные ведьмами, треснули, как стекло. Холод пронёсся по полу, и за ним последовала тишина — слишком гнетущая, словно сама смерть ступила на порог. Дверь медленно распахнулась, и в комнату вошли две женщины. Первая — высокая, с бледным лицом и тяжёлым взглядом. Тёмно-зелёное платье стелилось по полу, а её волосы черного были убраны в строгую причёску. Губы её искривляла тонкая усмешка, глаза же горели безжалостным холодом. Это была Далия. За её плечом стояла другая — моложе, но не менее внушительная. Светлые волосы, словно золото, спадали на плечи, а глаза сияли ледяной решимостью. В её облике было что-то родственное, но пока никто из ведьм не мог понять что именно. Это была Фрея. — Я пришла за своим, — голос Далии прозвучал гулко, как удар колокола. — Отдайте мне первенца. Ведьмы мгновенно подняли защиту: вспыхнули свечи, воздух задрожал от чар. Агата выступила вперёд: — Уходи, незваная. Ты не получишь детей. Но Далия лишь взмахнула рукой. Её сила, словно буря, смела магию ведьм. Две из них рухнули замертво — их сердца остановились в одно мгновение. Вивиан, не раздумывая, рванулась вперёд. В её руках вспыхнули синие искры. Она бросила заклинание в Далию, но та легко отразила его, и магия ударила в стену, сшибив с полки книги. — Ты не знаешь, с кем связалась, дитя, — сказала Далия, её голос был почти ласковым, но в нём не было ни капли человечности. Вивиан стиснула зубы. — Я не отдам тебе своих детей. Фрея, наблюдая за этим, чуть нахмурилась. В её взгляде мелькнуло сомнение, но она промолчала и осталась рядом с Далией. Схватка разгорелась. Вивиан и оставшиеся ведьмы окружили Далию, пытаясь удержать её чарами. Магия полыхала по комнате, воздух был пропитан запахом горелых трав и крови. Но Далия двигалась так, будто играла — её силы были несоизмеримы. Ведьмы падали одна за другой. Вивиан ощутила, как гнев поднимается в её груди. Она выпустила свою силу наружу: пламя закружилось в её руках, и она метнула его в сторону Далии. Та лишь слегка отступила, словно играя. — Сильная, — усмехнулась ведьма. — Но не сильнее меня. Вивиан стояла рядом с ведьмами, сжав в руках магический амулет, которым её снабдила старейшина клана. Она уже чувствовала, как воздух вокруг сгустился, словно стал вязким, тяжелым, будто каждая её вдох и выдох отдавались болью в груди. Далия медленно подняла руку, её глаза потемнели, и в тот же миг в воздухе раздался низкий гул. — Ты не сможешь меня остановить, дитя. Я сильнее всего этого собрания, — произнесла Далия спокойным, почти насмешливым тоном, и пространство словно содрогнулось. Вивиан сделала шаг вперёд, закрывая собой проход в дом, где прятали Дафну и Эрона. Её пальцы дрожали, но взгляд был твёрдым. Она не позволяла страху выдать себя. Ведьмы рядом с ней начали читать заклинание, их голоса сливались в один мощный хор, пытаясь создать барьер. Но Далия лишь усмехнулась. Она резко сжала ладонь — и вивиан будто ударила невидимая волна силы. Резкая, обжигающая, как огонь. Женщина вскрикнула, ощущая, как её тело пронзает мучительная боль. Она не смогла удержаться на ногах — колени подломились, и она упала на землю, упираясь руками в холодную траву. Сердце бешено колотилось. Боль была такой сильной, что казалось — каждую жилку её тела разрывает изнутри. Она подняла глаза — Далия стояла неподвижно, с лёгкой ухмылкой, как будто наслаждалась её мучениями. — Ты ещё дерзишь? Даже не понимаешь, кто стоит перед тобой… — её голос звучал холодно, без капли сочувствия. Фрея встала чуть позади, молчаливая, но её взгляд метался между Вивиан и детьми, которых ведьмы пытались увести через чёрный ход. В её глазах не было жестокости, как у Далии, скорее — печаль и скрытое сочувствие. Но она молчала, не вмешиваясь, словно была связана долгом. Вивиан, едва сдерживая стон, попыталась подняться, упершись дрожащими руками в землю. Она чувствовала, как тепло крови стекает по губам, когда невидимое давление Далии сжимало её грудь. Но она не собиралась уступать. — Я не отдам тебе своих детей… — прохрипела она, с трудом выдавливая слова, но её голос дрожал не от страха, а от ярости. Далия лишь наклонила голову, глядя на неё сверху вниз, как на упрямого ребёнка, которого ждёт наказание. Эрон сидел вместе с Дафной в маленькой кладовой, куда их поспешно загнали ведьмы, закрыв двери заклинанием. В темноте сестра сжала его ладонь, шепча испуганно: — Эрон, не выходи… мамочка сказала ждать… Но мальчик весь извивался, его сердце колотилось так, что казалось — оно вот-вот вырвется из груди. Он чувствовал боль матери, словно раскалённое железо проходило сквозь его собственное тело. Мальчик задыхался, слёзы выступили на глазах, и он вдруг понял — это не просто страх, это связь. Связь крови и магии. — С ней что-то не так… — выдохнул он, и, несмотря на попытку Дафны удержать его, рванулся к двери. Мальчик поднял руку и, сам того не осознавая, сложные знаки огненной энергии вспыхнули на его ладонях. Заклинание ведьм, сдерживающее дверь, треснуло, а потом с грохотом разлетелось в стороны. Дафна вскрикнула, но Эрон уже бежал по коридору, босыми ногами ударяя о деревянный пол, к тому месту, где воздух был полон силы и боли. В комнате, где ведьмы с Вивиан отчаянно противостояли Далии, развернулась картина, от которой сердце ребёнка замерло. Вивиан стояла на коленях, прижав руку к груди, дыхание её было рваным, а перед ней возвышалась высокая женщина с серебристыми волосами, собранными в тяжёлую косу. Её глаза светились фиолетовым, а голос звучал гулко, как раскаты грома: — Твой первенец принадлежит мне. Таков закон крови. Рядом с ней стояла молчаливая фигура — Фрея. Её светлые волосы спадали волнами на плечи, лицо казалось печальным, но взгляд холодным, будто она боролась сама с собой. Ведьмы, пытавшиеся встать между Далией и Вивиан, лежали мёртвыми на полу. Только одна старуха ещё держалась, шепча заклинания защиты, но её силы быстро угасали. — Мама! — закричал Эрон, бросаясь вперёд. Его маленькие ладошки загорелись ярким огнём, и волна силы вырвалась из него, словно из взрослого мага. Она ударила в сторону Далии, оттолкнув её на несколько шагов. Та только приподняла бровь, усмехнувшись, будто ей стало ещё интереснее. — Вот он… — произнесла она медленно. — Я чувствую его силу. Он гораздо ценнее, чем я думала. Вивиан подняла голову, с трудом хватая воздух, и увидела сына, который стоял перед ней, дрожа от страха и ярости. — Эрон… — выдохнула она с отчаянием. — Беги… забери сестру и беги! Но мальчик стоял твёрдо, стиснув зубы. Он не хотел оставлять маму одну. Фрея, стоявшая рядом, напротив, замерла, её взгляд был другим — в нём мелькнула боль. Она будто узнала в ребёнке нечто родное. — Эрон, нет! — сорвалась Вивиан, пытаясь подняться. Но тело предало её, и она рухнула обратно на колени. Ведьмы, которые были с ними, бросились удержать мальчика, но тот, словно ведомый какой-то силой, не дал себя остановить. В нём вспыхнула мощь, о которой они всегда шептались — первобытная, дикая магия, такая сильная, что взрослые маги едва могли сдержать её. Воздух вокруг Эрона задрожал, ветер закрутился в вихре, сорвал листья и поднял пыль. Его маленькие руки вытянулись вперёд, и прямо из центра ладоней вырвался поток светящейся энергии. Он ударил в сторону Далии, заставив её на миг пошатнуться. — Хм, — приподняла она бровь, — сила есть… и какая мощная для такого возраста. Вивиан, сквозь боль, собрала последние силы и попыталась подняться, чтобы встать между сыном и Далией. Её пальцы дрожали, кровь выступила из носа, но взгляд был полон отчаянной решимости. — Ты не получишь моего ребёнка! — выдохнула она. А рядом, спрятавшись глубже в доме, маленькая Дафна плакала, прижимаясь к ведьме, которая пыталась увести её подальше. Но девочка чувствовала — её брат рядом с мамой, и она тоже тянулась к ним. Далия, с холодной улыбкой наблюдавшая за сценой, подняла руку, готовая одним движением заставить Вивиан замолчать навсегда. В этот момент шаг вперёд сделала Фрея. Она выглядела иначе, чем её тётя: длинные золотистые волосы спадали на плечи, глаза были мягкими, хоть и усталыми. В её лице не было той жёсткости, что читалась у Далии. — Тётя, остановись, — мягко, но решительно произнесла Фрея. — Эта женщина борется за жизнь. Она — мать. Если мы убьём её, то получим лишь ненависть её детей. Они никогда не будут нам союзниками. Далия резко обернулась, её взгляд был полон льда: — Ты осмелилась мне перечить, Фрея? Но Фрея шагнула ближе, её голос дрогнул, но она не отступала: — Ты сама учила меня: сила должна быть подкреплена мудростью. Мы можем забрать то, что нам нужно, не уничтожая всё вокруг. Давай заберем мать и сестру мальчика. Фрея шагнула ещё ближе к Вивиан, и тихо, почти шёпотом, произнесла: — Если хочешь выжить и сохранить детей, ты должна пойти с нами. Это единственный путь. Вивиан дрожала от ярости и бессилия, но понимала — другого выхода нет. Её взгляд метался от Дафны к Эрону, потом к ведьмам, уже лежавшим на полу. Она прижала сына к себе и сдавленно кивнула. Далия прищурилась, изучая её лицо, потом медленно кивнула. — Так тому и быть. Вы все пойдёте со мной. В этот момент ведьма, державшая Дафну, сдалась и выпустила девочку, понимая, что дальнейшее сопротивление бессмысленно. Девочка побежала к матери, обняла её за шею, а Эрон уткнулся в бок Вивиан, всё ещё тяжело дыша. Фрея стояла рядом, и её глаза на миг встретились с глазами Вивиан. В них читалось обещание: я помогу, я не дам тебе погибнуть. А за спиной Далии воздух дрожал от тёмной силы — их путь был предрешён. Они шли долго. Далия вела их по лесным тропам, будто знала каждую ветку и каждый поворот. Ночь была холодной, воздух пах сыростью и дымом. Вивиан держала за руки обоих детей, стараясь не показывать страха, но внутри её разрывал ужас. Эрон не выпускал её ладони, хотя время от времени оборачивался на Фрею, словно пытался понять, можно ли ей доверять. Дафна же прижималась к матери, всё ещё дрожа — слишком мала, чтобы осознать происходящее, но уже чувствовала, что всё плохо. Фрея шла чуть позади, её взгляд был мягче, чем у Далии. Она то и дело бросала быстрые взгляды на детей, и в них читалось сожаление. Но вслух она молчала. Они шли долго — мрак закутывал лес, и лишь мерцание лунного света пробивалось сквозь кроны. Далия шагала впереди, величественная и страшная, её взгляд был устремлён в даль, словно она видела путь, который никто другой не мог различить. Рядом с ней тихо держалась Фрея — мягче, тише, но сдержанная, с глазами, полными тревоги. Вивиан шла позади, крепко держа Дафну за руку. Девочка часто оглядывалась назад, будто надеялась, что те ведьмы, у которых они жили, вот-вот появятся, но лес оставался пустым и мёртвым. Эрон шёл чуть впереди матери, настороженно глядя на Далию — в нём, несмотря на возраст, чувствовалось упрямство и внутренняя сила. Иногда мальчик пытался спросить: — Куда вы нас ведёте? — его голос был твёрдым, хоть и дрожал. Но Далия лишь бросала короткий взгляд и не отвечала. Зато Фрея, заметив страх в детских глазах, тихо говорила: — Всё будет хорошо. Вы в безопасности. Мы не причиним вам зла. Вивиан же молчала, напряжённо сжимая пальцы дочери. Она чувствовала, как кровь всё ещё пульсирует болью в висках после столкновения с магией Далии. Она понимала — сопротивляться сейчас бессмысленно, но внутри уже искала способ вырваться, спасти детей. Лес вскоре закончился, и перед ними открылось укрытое место: старая усадьба, затянутая плющом, тёмная, словно забытая временем. Именно туда вела их Далия. — Здесь теперь будет ваш дом, — холодно произнесла она, поворачиваясь к Вивиан. — Но запомни, женщина, твои дети принадлежат нам. Их сила — это ключ к великой силе рода. Вивиан хотела возразить, но Фрея опередила её, встав между женщинами: — Мы не убьём её, — твёрдо сказала она. — Её дети нужны матери. Если она останется рядом — они будут сильнее. Далия прищурилась, но промолчала. В её глазах мелькнула тень раздражения, однако спорить она не стала. Эрон крепко прижался к ноге матери, а Дафна тихо всхлипывала, пряча лицо в её ладонях. Вивиан опустилась к ним, обнимая обоих, и, встретив взгляд Фреи, впервые за всё время почувствовала в её глазах не угрозу, а какое-то родство. Хоть впереди и ждала неизвестность, у Вивиан зародилась крошечная надежда: может, Фрея и вправду станет союзницей в этом новом плену. Далия повела их в одно из укрытых мест, где хранились её артефакты и старые книги. Это было огромное каменное помещение, освещённое лишь огнём свечей и светящимися символами на полу. Воздух был густой от магии, и казалось, что стены дышат. Эрон чувствовал это место кожей — его маленькое сердце стучало слишком громко. Он держал маму за руку, но Далия мягким, но непреклонным движением отстранила его. — Всё ради твоего блага, мальчик, — её голос был вязким, завораживающим, как змея, шипящая в темноте. Она начертила символы на полу, разместила кристаллы и зажгла травы, которые источали удушливый дым. Эрон почувствовал, как воздух вокруг сгустился, и его руки дрогнули. Вивиан, в панике и ярости, рванулась вперёд, но Фрея встала на её пути. — Если ты вмешаешься, Далия убьёт тебя, — прошептала она, с болью в глазах. — Но если ты останешься, у тебя будет шанс защитить их позже. Вивиан стиснула зубы, и её глаза блестели от слёз. Она видела, как Эрон, едва пятилетний, оказался в центре круга, окружённый магией. Далия начала шептать древние слова, и символы под ногами мальчика загорелись. Эрон закричал — его маленькое тело выгнулось дугой, когда сила внутри него рванулась наружу, словно огонь. Свет заполнил помещение, но Далия вытянула руки, и энергия потекла в её ладони, а затем растворялась в её теле. — Слишком много силы для такого ребёнка, — холодно произнесла она. — Я должна связать его с собой, чтобы он не уничтожил сам себя… и чтобы он никогда не восстал против меня. Вивиан упала на колени, ощущая боль сына, словно она проходила сквозь её собственное сердце. Она кричала, умоляя остановиться, но её голос тону в звуке заклинания. Дафна, прижавшись к матери, плакала, глядя на брата. Её маленькие пальцы вцепились в платье Вивиан. В какой-то момент Эрон, ослабев, рухнул на колени, и свет вокруг него угас. Фрея отвернулась, не в силах смотреть на страдания ребёнка. Вивиан бросилась к сыну, обняла его, дрожа от бессилия. Она чувствовала, что часть Эрона теперь принадлежит Далии, и это разбивало её сердце. — Ты забрала у него то, что было его по праву… — прошептала Вивиан, глядя на ведьму. — Я сохранила его жизнь, — холодно ответила Далия. — Но отныне он принадлежит мне. Ночь в особняке наступила тяжёлая и гнетущая. Дом, в котором теперь находились Вивиан и её дети, казался чужим, холодным, будто стены впитали в себя темноту и силу Далии. Лишь несколько свечей в углу давали слабый свет, отбрасывая длинные тени по стенам. Вивиан лежала на старой постели, измотанная после ритуала. Её тело было ослаблено, дыхание тяжёлое, но она держалась ради детей. Эрон и Дафна прижались к ней, словно боялись отпустить даже на миг. Фрея сидела рядом на низком деревянном стуле. Её светлые волосы спадали на плечи. Она не смела нарушать тишину слишком громкими словами — её голос звучал мягко. словно она пыталась укрыть их всех невидимой вуалью покоя. Но глаза её тревожно следили за состоянием Вивиан. Вивиан, несмотря на боль, гладила детей по волосам, улыбаясь им сквозь слабость. — Всё хорошо… я с вами, — едва слышно прошептала она, хотя знала: всё уже давно не хорошо. За окном слышался ровный, почти нечеловеческий шёпот ветра. Там, в ночной темноте, находилась Далия. Она не спала и не отдыхала, её силу словно подпитывала сама ночь. Выйдя во двор, она стояла неподвижно среди мрака, её длинный чёрный плащ шевелился от ветра. Далия проводила ладонью по воздуху, будто что-то проверяла, и её глаза светились тёмным огнём. Она следила за тем, чтобы ритуальная связь с Эроном не ослабла. И даже издалека мальчик чувствовал её присутствие — иногда он вздрагивал во сне, крепче вжимаясь в мать. Фрея, заметив это, нахмурилась, но ничего не сказала. — Кто вы? Зачем мы нужны вам? — сиплым голосом спросила Вивиан и Фрея дрогнула. Она не думала что с ней заговорят. — Я родилась в семье викинга Майкла и ведьмы Эстер. — Фрея опустила глаза вниз. — Мои родители встретились после того, как викинги захватили маму в плен, и они с папой влюбились друг в друга, после чего поженились. Я была их первенцем, и результатом сделки, который мама заключила со своей сестрой Далией, которая использовала магию, чтобы создать для мамы заклинание плодородия. По договору, за это Эстер должна была отдать Далии своего первенца, точнее меня и первенца в каждом поколении, и так до тех пор, пока линия Эстер не прервётся. — голос чуть притих — Когда мне исполнилось пять лет, Далия пришла и забрала меня, после чего, моя жизнь оставалась в тайне. — Я не понимаю. ты была единственным ребенком которого забрала Далия? Вампиры ведь не могут иметь детей. Фрея чуть усмехнулась — холодно и горько. — Нет. Вот почему я осталась единственной из рода, кто перешёл к Далии. После превращения Эстер лишила свою семью дара деторождения. Но… ты, — её глаза остановились на Вивиан, а потом медленно опустились на детей, — каким образом ты смогла дать жизнь от вампира? — Это был мой выбор, — Вивиан выдохнула слабо, но твёрдо. — Я не хотела рожать наследника от самодовольного принца Альдории. Я люблю Кола. Только его. С помощью магии я подарила себе возможность быть матерью. Фрея замерла, и на её лице впервые мелькнуло что-то похожее на изумление. Она наклонила голову, словно прислушалась к едва уловимому звону в воздухе. Фрея тяжело выдохнула, как будто признание Вивиан задело что-то внутри неё самой. Она не сразу ответила, лишь обняла колени руками, глядя в сторону костра, который Далия оставила гореть во дворе. Вивиан молчала, наблюдая за её реакцией, только дети прижимались к матери крепче, будто чувствовали напряжение. — Значит… — наконец заговорила Фрея, — они часть твоей души, твоей крови, твоей магии. Но… и часть Кола. — ведьма произнесла его имя осторожно, как будто боялась вызвать гнев Далии. — Это делает их особенными, Вивиан. Ты ведь понимаешь? Вивиан нахмурилась: — Я понимаю только то, что Далия хочет их. И тебя. И всех нас. Она кормится нашей силой. Фрея вздрогнула, будто эти слова подтвердили её самые страшные мысли. — Далия связала Эрона с собой, чтобы ослабить его, — тихо сказала она, почти шёпотом. — Теперь она будет забирать и у вас. Вивиан настороженно посмотрела на неё: — Ты говоришь так, словно уже знаешь, что будет дальше. Фрея медленно подняла глаза. В её взгляде было что-то одновременно усталое и обречённое: — Потому что я прожила рядом с ней столетия. И я знаю одно — пока она жива, никто из нас не будет свободен. В комнате повисла тишина. Лишь дыхание детей и слабый треск пламени за окном. — Фрея… — прошептала Вивиан, гладя по голове младшую дочь. — Скажи честно. Ты с нами… или с ней? Фрея на секунду задержала взгляд на Вивиан, потом перевела его на детей, и в её глазах впервые за долгое время мелькнула искра решимости. — С вами. — её голос прозвучал тверже. — Но если мы хотим выжить, нам придётся быть хитрее Далии.

***

В доме Майклсонов снова царил хаос. Шум, возня, крики. Всё это сопровождало момент, когда Клаус наконец вытащил кинжал из груди Ребекки. Её тело обмякло, веки дрогнули, и через пару секунд она резко втянула воздух, словно выбираясь из долгого сна. — Ты, наконец-то, додумался, — устало выдохнула Ребекка, поднявшись с дивана. — Сколько лет прошло на этот раз? Клаус ухмыльнулся, но в его взгляде не было насмешки, только усталость и тень заботы. — Меньше, чем обычно. Благодари Элайджу. Он настоял. В этот момент Элайджа стоял у окна, глядя вдаль, сжатые пальцы нервно касались подоконника. Он почти не слушал их диалог — его мысли были о другом. О письмах. Точнее, об их отсутствии. С тех пор как он оставил Вивиан и племянников, он привык к её осторожным посланиям — короткие строки, иногда всего несколько слов, но они значили для него больше, чем все громкие речи Клауса. Однако уже недели прошли без единого вестника, без намёка на её след. Ребекка заметила, как он отвлёкся. — Элайджа, что с тобой? Ты мрачнее обычного. — Всё в порядке, — тихо сказал он, но голос его выдал. — Просто… слишком много вопросов и слишком мало ответов. Клаус скосил на брата взгляд, ощутив скрытый подтекст. Он не был глупым — он догадывался, что у Элайджи есть тайна. Но пока молчал. — Оставь ты свои загадки, — Ребекка раздражённо махнула рукой. Клаус усмехнулся и поднял бокал. А Элайджа всё так же смотрел в ночь за окном, сжимая в руке письмо, которое перечитал десятки раз. Последнее письмо от Вивиан. Каждый раз его сердце сжималось от мысли: что, если больше писем не будет?.. лся уголком губ, но в его взгляде мелькнула решимость. Элайджа долго стоял у окна, не сводя взгляда с тёмных улиц Нового Орлеана. Тревога сжимала его сердце: слишком много времени прошло без единого письма от Вивиан. Он прекрасно знал, что она всегда находила способ сообщить хотя бы пару строк, даже если дела ведьм держали её в напряжении. Теперь же — тишина. Он накинул свой безупречный пиджак и направился к двери. Его шаги были твёрдыми, но в глазах мелькала тень сомнения. — Куда это ты собрался? — раздался голос Ребекки, которая уже успела прийти в себя после долгого заточения. Она вошла в комнату и с прищуром посмотрела на брата. — Ты ходишь туда-сюда, как зверь в клетке. Клаус появился следом, держа бокал с вином. — Да, братец. Ты ведёшь себя подозрительно. Скажешь нам, или опять будешь хранить свои маленькие тайны? Элайджа, как всегда, собранный и безупречный, застегнул пуговицу на пиджаке, будто собирался в путь. Он повернулся к ним с холодной вежливостью: — Мне нужно проверить одну вещь. — «Одну вещь»? — переспросила Ребекка, скрестив руки. — Мы только что выбрались из одного кошмара, и теперь ты утаиваешь от нас что-то. Клаус усмехнулся, но глаза его сузились. — Полагаю, это связано не с бизнесом. Вижу этот блеск в твоих глазах, Элайджа. Ты собираешься куда-то, где тебе, вероятно, не рады. Элайджа выдержал паузу, не желая раскрывать правду. Ведь он знал: если Никлаус узнает, что Вивиан жива, это может привести к непредсказуемым последствиям. — Есть место, — наконец произнёс он сдержанно. — И я должен убедиться, что там всё в порядке. Ребекка с недовольством вздохнула. — Ты снова играешь в свои загадки. Клаус шагнул ближе, заглядывая брату в глаза: — Ты поедешь один? Элайджа слегка улыбнулся уголком губ, но в его взгляде мелькнула решимость. — Да. И, как бы вам ни хотелось сопровождать меня, это дело, которое я должен завершить сам. Он не дал им времени на новые вопросы, поднял пальто и направился к выходу. Ребекка и Клаус переглянулись — недовольные, но и заинтригованные. — Вот уж кто умеет хранить секреты, — пробормотала Ребекка. — Да, — хмыкнул Клаус, — но я узнаю, что скрывает наш благородный брат. Всегда узнаю. И с этими словами он сделал глоток вина, но в глазах его загорелся огонёк охотника — теперь ему было любопытно больше, чем прежде. Элайджа вышел на тропинку, ведущую к дому ведьм, и уже с десятка шагов почувствовал неладное. Воздух был пропитан гарью и магией, которая ещё не успела рассеяться. Он замедлил шаг, окинул двор холодным взглядом. Зрелище открылось мрачное: трава во дворе обуглена и местами выжжена до чёрной земли, деревья с надломленными ветвями стояли словно сломанные гиганты. Камни, что обычно служили ведьмам кругом для ритуалов, были расколоты, будто от сильнейшего взрыва. А потом он заметил тела. Несколько ведьм лежали прямо у входа в дом, их лица искажены страхом и болью. Их руки вытянуты вперёд, словно они пытались до последнего защищаться. Элайджа подошёл ближе, опустился на одно колено возле ближайшей ведьмы и провёл пальцами по её шее. Пульса, разумеется, не было. Губы его сжались в тонкую линию. — Кто-то позаботился, чтобы они не имели ни единого шанса, — произнёс он тихо, почти себе под нос. Его взгляд упал на следы крови, уходящие от дома вглубь сада. Они были не ведьминские. Чужая кровь. Человеческая… или вовсе не человеческая. Его губы плотно сжались, взгляд стекленел, как у человека, пытающегося удержать контроль. Он не позволял себе слабости, но внутри всё рушилось. С каждой секундой всё сильнее вползала мысль: они мертвы. Его семья, любовь его брата, которая стала ему родственной душой и его племянники, смысл всего — исчезли. В груди поднялась ярость, жгучая, разрывающая. Но поверх этой ярости лежала невыносимая боль. Впервые за столетия Элайджа почувствовал себя по-настоящему одиноким. Он привык хоронить близких, но эти смерти… были бы для него концом. Он закрыл глаза и медленно выдохнул, стараясь вернуть себе самообладание. Но на миг — всего лишь на миг — по его лицу пробежала тень отчаяния. Он подумал, что подвёл их. Что не защитил. Элайджа возвращался домой медленно, словно каждый шаг давался ему с усилием. Тяжёлый воздух ночи, пропитанный дымом и горечью, словно цеплялся за плечи, а мысли не отпускали боль утраты. Он едва держался на ногах, каждое движение давалось с внутренней борьбой, и сердце стучало так, будто пыталось вырваться из груди. Когда он открыл дверь дома Майклсонов, тёплый свет гостиной не согрел его. Он вошёл, словно тень, плечи опущены, голова слегка наклонена. В руке не было оружия, нетронутый был и пиджак — всё это выглядело незначительным по сравнению с тем, что он пережил. Ребекка и Клаус заметили его сразу. Ребекка приподняла бровь, скрестив руки, но замолчала. Клаус, обычно внимательный и настороженный, сделал шаг вперёд, но и он не знал, что сказать. Перед ними стоял Элайджа — старший брат, сдержанный, всегда непоколебимый, а теперь… сломленный. Его глаза, ранее холодные и рассудительные, были влажны, а слёзы тихо стекали по щекам. — Элайджа… — выдохнула Ребекка, будто не веря собственным глазам. Клаус не нашёл слов. Он только стоял, наблюдая, как старший брат, который всегда был их опорой и примером силы, теперь выглядит почти беззащитным. Элайджа опустился на ближайший стул, плечи дрожали, руки дрожали, губы сжимались в попытке сдержать рыдания, но боль оказалась сильнее. Слёзы текли, не спрашивая разрешения, и он впервые за столетия позволил себе этот момент слабости. — Они… — голос его дрожал, — они не смогли… — слова застряли в горле, и он лишь тихо всхлипнул. Ребекка медленно подошла ближе, осторожно положив руку ему на плечо. Клаус стоял рядом, молча, глаза его были напряжены, полны смеси тревоги и растерянности. Они оба понимали, что видят не просто слёзы — они видят боль, которую невозможно залечить словами. В этот момент старший брат, всегда непоколебимый, стал живым человеком с раной, которую никто не мог заштопать. И для Ребекки и Клауса это было одновременно шоком и откровением: их Элайджа, идеальный, холодный, собранный, теперь был просто… сыном, братом, человеком, которому пришлось пережить невозможное.