Часть 7

POV: Малфой

      Я ненавидел это место ещё до того, как мы вошли.       Когда-то я сам назначал здесь встречи — тайные, пропитанные страхом, без свидетелей, без последствий. Стены впитывали такое, что не отмоешь никакими заклинаниями: стоны, угрозы, хрипы, кровь. Всё это было частью моей прежней жизни — и я до сих пор не понимал, почему она всё ещё скребёт мне под рёбрами.       Но стоило нам переступить порог — и я понял: ненавижу это место теперь больше, чем когда-либо.       Грейнджер шла рядом, держась чуть позади, спрятавшись в капюшон так, будто могла исчезнуть в его складках. Она двигалась как зверь, который знает: мир вокруг создан, чтобы ломать. Её страх можно было почувствовать кожей… и всё же она шагала вперёд.       Не думал, что она будет настолько чертовски смелой.       — Жди у стойки, — сказал я тихо, и в голосе послышалось то, что я не собирался выдавать: забота. Или предупреждение. Или страх.       Она кивнула, но стоило мне отвернуться — я почувствовал, как воздух за её спиной напрягся. Грязные руки, голодные глаза — здесь люди знали, что добыча попала в их логово. И если бы они только знали, кто именно стоит перед ними…       Я развернулся на мгновение. Она не смотрела на меня. Но я видел, как она сжала пальцы, ногти впились в ладони. Хорошо. Это держит её в тонусе.       Я подошёл к громиле у лестницы. Тот смерил меня снизу вверх — глупость, но привычка.       — Я к Нотту.       — Он не в настроении из-за тебя, — проворчал мужик. — И вообще, может, ты выпившая оборотная крыса,— я медленно закатал рукав. Метка зашевелилась, змея будто поднимала голову. Страж скривился — страх в его глазах всегда был моей любимой частью этого ритуала.       — А она кто? — буркнул он, кивая на Гермиону.       — Мой человек, — сказал я. И сам почувствовал, как странно это звучит. — Я ей доверяю,— ложь. Правда. Что-то между. Не важно.       Нас пропустили. Скрипучие ступени наверх встречали нас как похоронный марш. Грейнджер поднималась молча, но я слышал её дыхание. Слишком быстрое. Слишком живое. И мне ненавистно нравилось, что она рядом.       Нотт сидел в своём кресле, раскинувшись, будто трон принадлежал ему. Лицо ленивое, взгляд хищный. Как будто ждал, знал, предвкушал.       — Надеюсь, ты пришёл извиняться, Драко, — произнёс он иронично. — Не люблю, когда мои люди умирают,— я усмехнулся.       — Рад тебя видеть тоже, Нотт.       Грейнджер стояла в углу, тенью. Но я чувствовал, как её внимание впивается мне в спину, как нож. Скажу ли что-то не то? Выдам нас обоих? Она не понимала: ещё секунда — и я сам не знал, что сделаю.       — Ну? — Нотт с ленивой театральностью разливал огневиски. — Что привело тебя сюда? Я думал, ты предпочёл держаться подальше от Лондона.       — Кто такой «грязная крыса»? — спросил я, будто это меня действительно интересовало. Но я держал ритм. Ритм здесь значит всё. — Ты же знаешь всех, кто копошится в твоём болоте.       — Обиженный магглоброд, который решил, что может бросить мне вызов, — Нотт махнул рукой. — Но, должен признать, украл он у меня вещицу… с амбициями.       — Адрес, — процедил я. — Сейчас,— он ухмыльнулся.       — Любая информация имеет цену.       — Говори,— и тут он улыбнулся так, что я понял — он всегда знал, чем возьмёт.       — Её,—Гермиона напряглась. В темноте я увидел, как она чуть дрогнула — горло, линия плеч. Но она молчала. Я тоже.       — Ты давно уже в городе с самой Гермионой Грейнджер, — Нотт усмехнулся. — Ох, Драко… даже не пытайся меня удивить. Она покроет твои долги сполна,—я посмотрел на неё. Прямо. Без масок. В её глазах отражалось всё: ненависть к нему. Ненависть ко мне. Страх. Разочарование. И что-то ещё. То, чего я боялся.       — Хорошо, — сказал я ровно,—она не успела даже вдохнуть. Палочка вылетела у неё из руки."Империо" сорвалось с губ мягко. Слишком мягко.       Я почувствовал лёгкое сопротивление, как дрожь — она боролась даже парализованная. Конечно боролась.       Её увели. И в груди что-то звенело. Пусто, голодно, мерзко. Я пытался втрамбовать это обратно: гордость, цинизм, привычка. Но чувства лезли, как сорняки: неправильные, неуместные.       — Теперь поговорим, — сказал Нотт, закуривая. — Старая любовь к грязнокровкам ещё не прошла, да?—я взял его сигарету, чтобы занять руки.       — Я использовал её. Она мне больше не нужна,—лёгкие обожгло дымом. Было приятно. Больная, честная боль.       — Тогда я продам её завтра, — усмехнулся Нотт. — Ты ведь и правда не придёшь?       — Делай что хочешь.

***

*flashback*

      Золотистый блеск свечей отражался в волосах Локонса, и зал взорвался вздохами, но Драко в тот момент смотрел не на нового профессора. Он смотрел на неё.       Грейнджер сидела прямо, сияя восторгом, словно Локонс явился к ней лично, чтобы зачитаться её ответами. Этот свет в её глазах почему-то раздражал Малфоя больше, чем сам напыщенный павлин на кафедре.       — Он слишком много о себе говорит, — фыркнул Драко, стараясь, чтобы в голосе не прозвучала странная нотка раздражения. — Честно, ему бы выпускать лосьон для волос и не лезть в магию.       — Ты предвзят, — Гермиона даже не повернула головы, — вот увидишь на уроке.       — Спорим на десять сиклей, что он пустышка, — она пожала его руку, и на мгновение их пальцы сцепились сильнее, чем требовал обычный жест пари.       Драко внезапно почувствовал странный укол… тепла? Он тут же отдёрнул руку, спрятав её под стол. «Глупости», — подумал он.       На уроке Локонс, как и ожидалось, много говорил о себе. Гермиона впитывала каждое слово — и это раздражало сильнее, чем все пикси вместе взятые.       Профессор объявил тест, Драко закатил глаза. Когда Гермиона единственная получила «Отлично» — он поймал себя на улыбке. Слишком широкой, чтобы это было просто злорадство над Локонсоном.       И когда Локонс открыл клетку с пикси — или, как позже выяснится, клетку открыл не Локонс — Гермиону окутала буря светлых волос, а синее мельтешение пикси заставило её вскинуть голову. В этот момент Малфой решился.       Он сложил маленький бумажный самолётик и метнул ей в спину. Гермиона обернулась — и их взгляды встретились. На долю секунды мир сузился до двух людей среди хаоса.Она поняла. Он видел это по тому, как сузились её глаза.       — Малфой! — прошипела она, когда он нырнул под парту рядом с ней. — Это ты открыл клетку!       — Зато теперь веселее. И, между прочим, это шанс заработать твоему факультету десять баллов, — он ухмыльнулся, но взгляд его цеплялся за неё чуть дольше, чем обычно.       Гермиона вылезла и взмахнула палочкой — Иммобилиус. Пикси застыло в воздухе, словно яркая мозаика. Драко встал, хлопнув в ладоши.       — Браво, Грейнджер,—её щёки порозовели — от злости или от чего-то другого — он не смог понять.       Но в тот момент Драко впервые поймал себя на мысли, которая испугала куда больше, чем стая пикси:       Ему нравится, когда она злится. Ему нравится, как она движется. Ему нравится… она.       Он тут же заглушил это раздражённым фырканьем. Но мысль, как назойливая пикси, осталась.

*

      Зима. Хогсмид утопал в снегу. Малфой шёл рядом с ней, ловя сладости ртом, будто пытаясь скрыть неловкое желание идти ближе, чем позволяет приличие.       Когда все оборачивались на них в «Трёх метлах», Драко почувствовал, как Гермиона напряглась. Когда Гойл выкрикнул:       — Малфой, папаша доволен? Грязнокровка вместо невесты?       Драко даже не моргнул:       — Мой отец будет в восторге, Гойл. По крайней мере, она разговаривает лучше, чем ты жуёшь пончики.       — Тебя не задевает то, что они говорят? — спросила она тихо.       — Нет, — Малфой не моргнул. — Они просто завидуют. Не каждый может позволить себе сесть с такой девушкой, как ты.       Гермиона побледнела, а затем покраснела — одновременно. Он понял, что сказал что-то неправильное. Или слишком правильное.       На обратном пути Гермиона вдруг заметила, что идёт одна. И в следующий миг — удар снежка. Драко стоял в нескольких шагах, с насмешкой, в которой пряталась искра чего-то тёплого, слишком тёплого.       — Грейнджер, ты правда думала, что я отпущу тебя просто так?       Снежки летели, смех звучал, дыхание превращалось в облака пара, и вот — она забрасывает ему снег за шиворот.       Он хватает её за талию, толкает в мягкий сугроб, но осторожно, слишком осторожно для «врага». Она лежит под ним, дыхание сбивается. Он нависает ближе, чем следовало бы. Слишком близко. Его волосы посеребрены инеем.       Её глаза изучают его лицо так пристально, что у него перехватывает горло. На секунду — всего секунду — между ними повисает тишина. Тонкая, напряжённая, опасная.       Но Малфой резко поднялся, будто ледяная вода ударила по спине.       — Нам пора, — выдавил он, не глядя на неё. Они шли рядом, руки касались в темноте, будто случайно.       Но это не было случайностью .И Драко понял:       С ней у него проблемы. Большие. Потому что он не должен так на неё смотреть. Не должен так чувствовать. Но всё равно чувствовал.

***

      Голос был пустым. Как будто не мой. Мы болтали пару часов. Старые времена, мёртвые привычки, плоские шутки. Я смеялся. Или делал вид, что смеюсь. Горечь виски жгла рот — и это было единственное настоящее ощущение.       Когда я вышел, воздух Лондона пах кислотой и трупами.Я шёл. Молча. Долго. И когда алкоголь перестал глушить мысли — они рванули, как сорвавшаяся плеть.       Ты оставил её.       Это правильно. Это нужно. Но… Почему было так тяжело дышать? Почему её взгляд — тот самый, когда я на неё смотрел — не уходил из головы? Почему руки до сих пор чувствуя её магию под кожей дрожали?       Мир серый.       Люди — темнее.       Я — самый тёмный из всех.       И всё же мысль разъедала меня изнутри, ядовитая:       А что если… это была ошибка?       Я почувствовал тьму ещё до того, как увидел вход в метро.       Тёмная магия висела над станцией, как испорченный воздух в заброшенных склепах Малфой-мэнора — вязкая, холодная, требующая крови.       Крестраж был здесь. Не просто спрятан — гнил здесь, жил здесь, дышал вместе с этой проклятой землёй.       Мне надо было попасть внутрь быстро. И желательно никого не оставить в живых. Свидетели будут лишними.       У входа бродили двое. Полу-дикари, полу-магглы, остатки того мира, который мы все позволили разрушить. На них пахло страхом и дешёвыми попытками выжить.       Я вышел из укрытия, позволяя им увидеть меня.       Пара Экспульсио взорвали камни у их ног — достаточно, чтобы привлечь внимание, недостаточно, чтобы впечатлить. Они кинулись в ответ, их заклинания резали воздух грязной, неуклюжей магией.       Я сделал пару шагов назад, позволив злому свету их «Остолбеней» окрасить мир — и рухнул. Пусть думают, что победили. Пусть потащат меня к своему «господину». Так будет проще добраться к Крестражу… и к тем, кто хотел его охранять.       Меня волокли через заброшенные тоннели метро — сквозь сырые коридоры, в которых пахло ржавчиной, человеческим отчаянием и чем-то ещё… почти животным. Смехи, шёпоты, цепи.       Стук собственных ботинок по бетонному полу. Знали бы они, кого несут.       Меня бросили в старый вагон метро, переделанный в убогий притон. Стены блестели влажностью, будто сами плакали от ужаса, и единственный источник света мигал, как умирающий глаз.       На троне из старых ящиков сидел он. В меховой шубе, некогда дорогой, теперь облезшей, пропахшей мусором и горелым мясом. «Господин крыс».       Его люди исчезли, оставив нас наедине. И как только дверь заклинила, я стёр с себя остатки заклинания. Встал. Размял шеи свои плечи. Он вздрогнул.       — Кто… кто ты? — спросил он, сжимая свой кулон. И только тогда я увидел, что висит у него на шее. Медальон. Проклятый. Тяжёлый. Дышащий чужой душой. Крестраж. Я усмехнулся.       — Господин, — повторил я его же людей. — А чего? Канализационных труб?       Он попытался запустить в меня заклинание. Но оно рассыпалось о барьер чёрной магии, что поднялась вокруг меня сама — как будто Крестраж знал меня, а я знал его.       И тут я позволил тени во мне подняться. Той части, которую я так долго закапывал под слоями вины, боли и ложной человечности.       — Et sacrificium… — прошептал я.       Слова сами сорвались с языка. Они принадлежали не мне. Воздух задрожал. Мир потемнел. Зрачки расширились, затопляя всё остальное, пока мир не превратился в одно чёрное пульсирующее пятно.       Тёмная магия взорвалась из моей руки. Из неё вырвались силуэты — руки, когти, расплывчатые, как дым. Они схватили его за голову, вдавливая пальцы в глазницы.       Он кричал. Кричал громче, чем я думал способен человек. Кровь и тьма смешались, впитались в рельсы, пропитали металл. Когда руки сомкнулись у него на шее, голова хрустнула, будто сломанная игрушка. Тело упало на пол мягким мешком.       Я подхватил медальон. В этот момент забежали остальные. Дюжина. Может больше. Я убивал их быстро. Без излишнего удовольствия. Без ненависти. Без мыслей. Как будто крестраж нашёптывал мне, куда ударить, кому сломать позвоночник, кому перерезать горло.       Это была не бойня. Это была зачистка.       Когда всё стихло, я выбрался наружу. Солнце клонилось к горизонту — значит, оставалось мало времени. Надо было идти к Нотту. Надо было выкупить Грейнджер. Я вошёл в бар, полный пьяных голосов и грязного азарта. Толпа ревела ставки. И там… на сцене… стояла она.       Гермиона Грейнджер.       Кудри убраны, глаза пустые. Ночнушка… белая. Прозрачная. Меня словно ударило током.       Я маскировался. Торговался. Никто не знал, кто скрывается под маской. Тысяча галлеонов — и она оказалась в моих руках.       В комнате она стояла ко мне спиной. И начала танцевать. Танец был неправильным. Не её. Сломанным.       Тело двигалось чужими оттенками — слишком послушно, слишком устало, слишком покорно.       И я понял — или она ещё под действием Империо… или она уже смирилась с тем, что мира вокруг не осталось.       Сигарета между пальцами дрожала. Дым резал горло. Когда она нагнулась, я почувствовал, что нужно остановить. До того, как мы оба зайдём слишком далеко.       — Сексуальная ночнушка, Грейнджер, — она вздрогнула. Оборачивается — и бьёт меня. Сильно. Губа лопнула. Кровь солёная. Тёплая.       Я слизнул её медленно — чтобы она увидела.       — Люблю дерзких.,— толкнул её — она села на стол. Мы оказались слишком близко. Сантиметр. Может два. Её дыхание касалось моей губы. Мои пальцы почти легли ей на бедра.       Грудь под тонкой тканью вздымалась — так сильно, что я слышал биение её сердца. Она ненавидела меня. Каждая мышца её тела кричала об этом. Но — она не отстранилась.       Она просто горела. Горела вся. Я наклонился — и, если бы она хоть на долю секунды моргнула…       Я бы поцеловал её. Грязно. Зло. По-настоящему.       Но она приложила к моей ладони сигарету. Запах палёной кожи вспорол воздух. Я выдохнул. Не от боли. От того, что это — она.       —Думаешь, это остановит? — прошептал я. Она — молчит. Глаза — темнее, чем должны быть.       Я достал крестраж. Она замерла, как статуя.       — Ты… нашёл его. Почему не у своего хозяина? — шёпот, полный ненависти. — Возвращаю должок, — сказал я. — Ты могла оставить меня умирать. Не оставила. И искать крестраж с тобой было бы… опасно. Ты любишь искать неприятности. Особенно когда ходишь… в таком виде. Её лицо исказилось.       — Ты отвратителен.       — Взаимно, — сказал я тихо. Но взгляд… не мог оторвать.       — Мы задержались. Пошли. — бросил ей плащ. — В кармане твоя палочка. Хочешь меня убить — подожди хотя бы, пока выйдем из Лондона. Она сжала плащ на груди. Плечи дрожали — от холода, злости или того, что только что произошло между нами.       Я не спрашивал. Я просто пошёл рядом. С крестражем под рубашкой. С её шагами позади.       И с пониманием, что тьма становится ближе. Она — тоже.