Глава 1.

Боль растворилась, словно сахар в кипятке. Сознание поплыло сквозь бархатистую тьму, где время текло как сироп. Где-то вдалеке зазвучал звон — то ли колокольчик, то ли биение крошечного сердца. Внезапно давление в боку превратилось в тягу, как будто невидимый крюк впился в рёбра и потащил сквозь узкий туннель. Свет. Сперва игольное ушко, затем ослепительная спираль, закручивающаяся в радужные вихри. Воздух ворвался в лёгкие с жгучей болью, и первый крик сорвался с губ сам собой, сливаясь с плачем другого голоса. — Близнецы! — воскликнула акушерка, её руки в синих перчатках мелькали как крылья стрекозы. — Два мальчика! Меня завернули в ткань, пахнущую антисептиком и лавандой. Голоса взрослых звучали приглушённо, будто из-под воды. На руках у женщины с волосами цвета спелой пшеницы я увидел другое личико — такое же сморщенное и красное, но с родинкой у левой брови. Его крошечная ладонь рефлекторно сжала мой палец, и вдруг... — Ахиру и Тамечизу, — прошептала мать, касаясь губами наших лбов по очереди. Её голубые глаза блестели от слёз, а на шее покачивался рубиновый кулон в виде шестиугольника — он был покрыт драгоценными камнями которые тускло издавали свет. Сон накрывал волной, но перед тем как провалиться в пустоту, я успел заметить: на стене родильной палаты висели часы, но их стрелки не двигались. Проснулся я в плетёной люльке, чьё покачивание напоминало движение лодки на мелких волнах. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь бамбуковые шторы, рисовал на стенах полосатые тени, будто клетку для новорождённых духов. Повернув голову, ощутил кисловатый запах молока, въевшийся в ткань пелёнок. Рядом сопел Тамечизу — его крохотные кулачки сжимались и разжимались во сне, словно он пытался поймать невидимые нити, связывающие нас. Мать сидела за низким столом из тёмного дерева, её золотистые волосы, заплетённые в косу, мерцали, как лунная дорожка на воде. На столе, среди глиняных чашек и свёртков с травами, стояла фотография в рамке из чернённого серебра. Женщина на снимке, похожая на мать, но моложе, смеялась, запрокинув голову, а мужчина в одеждах цвета индиго держал её на руках. Его лицо было скрыто бликом, будто само солнце стёрло черты. Я попыталось приподняться, но тело, словно мешок с рисом, не слушалось. Даже палец дрожал от усилий. —Тихо, мой малютка, — мать прижала меня к груди, и мир сузился до тёплого ритма её сердца. Но едва я начал есть, из коридора донеслись крики — пронзительные, как визг свинцовой пули по стеклу. Чей-то плач, полный ярости, а не страха. Мать замерла, и капля молока упала мне на щёку, жгучая, как слеза. Тамечизу проснулся. Его глаза, не по-младенчески острые, уставились на дверь. В них отразилось что-то чужое — словно за золотистыми зрачками прятался другой взгляд, старый и потрёпанный. --- Четыре года пролетели, как ветер, уносящий лепестки сакуры. Мои дни были циклом: сон, еда, попытки поймать солнечных зайчиков на циновках. Тамечизу же будто родился с умением обманывать время — к двум годам он уже ходил, гордо выпятив грудь, а к трём складывал из палочек сложные узоры, напоминающие руны. Его тёмные волосы, всегда идеально лежащие, контрастировали с моей светлой гривой, вечно взъерошенной, будто я только что сражался с невидимым ветром. — Тамечизу, ты настоящий самурай! — мать гладила его по голове, а он задирал подбородок, бросая на меня взгляд, от которого щемило под рёбрами. Я же ковылял на четвереньках, пока в один из дней не выпалил сквозь слюнявый пузырь: — Ма-ма... Её глаза расширились, будто я произнёк заклинание. В следующий миг я уже парил в воздухе, прижатый к груди, от которой пахло полынью и горевшим в углу сандаловым деревом. — Ахиру! Ты... — её голос дрогнул, и я почувствовал, как капля тепла упала мне на макушку. Тамечизу, оставленный у ног, ударил кулачком по полу. Его «агу-агу» прозвучало как проклятие. --- К пяти годам мы уже бегали по дому, но мир за окнами оставался запретным. Лес за стеклом шелестел, словно старик, перебирающий кости. По ночам сквозь стены доносилось шуршание — будто что-то огромное и мягкое обтиралось о брёвна, оставляя на них слизь. — Там живёт **оно**, — говорила мать, задергивая шторы с вышитыми оберегами. — И мы не хотим, чтобы **оно** узнало о вас. Тамечизу молчал. Он всё чаще собирал в саду камни, выкладывая их в круги, которые мать разрушала с дрожью в пальцах. --- — Эй, Ахиру. — Брат подошёл ко мне, когда я разглядывал трещину в полу, похожую на карту неведомых земель. — Кто такой отец? Его глаза, тёмные, как смоль, сверлили меня. В них не было детского любопытства — лишь холодный расчёт. — Второй родитель, — пробормотал я, ковыряя ногтем засохшую каплю воска. — Спроси у мамы. Он дернул её юбку с такой силой, что со стола упал свёрток с травами. Рассыпавшийся тысячелистник стал похож на серебряного паука. — Мама, кто папа? Она замерла, будто превратилась в статую из сада. Потом достала фотографию, где мужчина в хаори цвета ночной грозы держал на руках её молодую версию. Его лицо скрывала тень, но пальцы, обхватывающие плечо матери, были слишком длинными — на два сустава больше, чем у человека. — Он был... магом, — голос матери стал глухим, как стук сердца под землёй. — Убивал то, что нельзя убить. --- На следующее утро я нашёл книгу. Она лежала под стопкой кимоно, пахнущих ладаном и печалью. Страницы, испещрённые кроваво-красными иероглифами, шептали: «Проклятия рождаются из людской боли. Чтобы изгнать их, стань больнее их. Впусти тьму в свои жилы...» — Это не для твоих глаз, — мать выхватила книгу, но не успела закрыть. На последней странице я увидел рисунок: человека с лицом, как у отца на фото, пронзающего мечом тварь с сотней глаз. — Мама, что такое проклятия? Она потянулась к своему рубиновому кулону, который всегда носила под одеждой. Снаружи завыл ветер, и лес застонал в ответ.