Глава 4 – Львиный факультет, змеиное сердце

             Когда массивные двери в Большой зал начали медленно раскрываться внутрь, раздаваясь скрипом, словно стон старого дерева, толпа первокурсников замерла. Впереди раскинулся зал, о котором Элла Поттер столько раз слышала от родителей, от брата, из книг, но сейчас он был не просто реальным — он был больше, чем она могла представить. Больше, ярче, живее.              Высокие своды, поддерживаемые колоннами, терялись в темноте под очарованным потолком, который отражал ночное небо — чёрное, звёздное, бескрайнее. Легчайший ветерок, будто подхваченный магией, пробегал между висящими в воздухе свечами и дёргал мантии у самых подолов. Вдоль зала тянулись четыре длинных стола, за каждым — сотни учеников, и всё пространство гудело от голосов, смеха, шепота и звона посуды.              Элла шла среди первокурсников, крепче сжимая пальцами край рукава. От волнения у неё слегка подрагивали руки. В груди всё сжалось, как будто сердце попало в тесную клетку, но взгляд жадно хватал всё вокруг: танцующие огни, восхищённые лица, резные спинки кресел у преподавательского стола — и этот странный золотой полумрак, в котором всё казалось волшебным и опасным одновременно.              Рядом шёл Эван Розье — пока единственный знакомый среди первокурсников и честно сказать, Элла была рада что познакомилась с ним ещё до прибытия в Хогвартс... иначе стояла бы в толпе одна...              Справа от них шёл Регулус Блэк. Он держался чуть в стороне от остальных, спина прямая, подбородок приподнят. В его лице было что-то аристократически упрямое, закрытое. Он не искал глазами знакомых, не пытался завязать разговор, словно уже знал, куда попадёт и кем будет. На первый взгляд — надменный, но Элла уловила в нём напряжение: как у человека, который шаг за шагом исполняет заранее отрепетированную роль.              А чуть впереди возвышался Рабастан Лестрейндж — худощавый, но с мощной, хищной статью. Его глаза казались слишком взрослыми для лица мальчика: холодные, с лёгким презрением. Он не оглядывался, не говорил, будто ему нечего было делать рядом с остальными — он просто шёл, как будто шагал по судьбе, которая давно решена.              Из-за общего гомона Эван вдруг наклонился ближе к Элле и негромко, почти неразборчиво сказал:              — Это же брат Блэка, верно?              Элла кивнула, не сразу повернув голову:       — Регулус. Да. Младше Сириуса на год.              — М-м. — Эван бросил короткий взгляд на Регулуса. — Похоже, его уже приговорили к определённому факультету. Интересно, он и правда этого хочет?              Элла ничего не ответила. Она и сама задавалась тем же вопросом.       Эван вдруг слегка кивнул вперёд:              — А вот это, кажется, Лестрейндж.              Рабастан в этот момент резко обернулся, как будто почувствовал, что о нём говорят. На лице у него мелькнуло короткое раздражение, но он тут же отвернулся. Элла почувствовала, как в животе всё сжалось: будто рядом прошёл хищник.       Словно ища глазами что-то своё, безопасное, Элла подняла голову и оглядела столы. И тогда её взгляд остановился. У гриффиндорского стола, среди весёлой, шумной группы второкурсников, сидел Джеймс.       Её брат.              Он будто не замечал, как на него смотрят — говорил с размахом, смеялся, кивал кому-то через стол. Его очки блестели в свете свечей, волосы торчали в разные стороны, как всегда, мантия небрежно свисала с плеча. Элла видела его со стороны и поняла, как сильно он изменился за этот год. Он стал частью чего-то, чего она пока не понимала. Ей вдруг захотелось окликнуть его — чтобы он обернулся, заметил её… Но он даже не смотрел в её сторону.              — Вон он, — тихо сказала она, почти не веря, что голос её звучит спокойно. — Джеймс. Мой брат.              Эван проследил за её взглядом. Его глаза сузились.              — Поттер. Тот самый, — сказал он с лёгкой, но не злой иронией. — С виду — как будущий герой школьных хроник.              — Он и сам в это верит, — пробормотала Элла. — Всегда верил.              На губах Эвана мелькнула едва заметная улыбка. Он ничего не сказал, и в этом молчании было понимание. Впервые за весь день Элла почувствовала, что рядом стоит кто-то, кто — пусть ненадолго — понимает, что значит быть «младшим кем-то», идти по чужому следу.              Толпа остановилась. Впереди, на небольшом возвышении, стоял табурет. На нём — старая, потрёпанная Распределяющая шляпа. Её поля дышали, вздрагивали, будто она спала и сейчас просыпалась.              Перед табуретом, с выпрямленной спиной и свитком в руках, стояла профессор Макгонагалл. Её строгий взгляд скользнул по рядам первокурсников. На мгновение Элле показалось, что она смотрит прямо на неё — и взгляд этот был не осуждающим, но оценивающим. Взвешивающим.              — Сейчас начнётся, — прошептала Элла, почти не дыша.              Профессор Макгонагалл сделала шаг вперёд. Зал мгновенно стих, как будто чьи-то невидимые руки приглушили все звуки. Остались только потрескивания свечей, лёгкое покашливание с дальнего стола, да шорох десятков мантии — первокурсники неосознанно переминались с ноги на ногу.       Свиток в руках профессора развёрнулся с лёгким щелчком, и её голос, чёткий и спокойный, эхом разнёсся под сводами:              — Сайлстрим, Пандора.              Элла ощутила, как рядом с ней кто-то вздрогнул. Бледнолицая девочка с пепельными волосами, до этого стоявшая где-то ближе к центру группы, теперь шагнула вперёд. Шла она неуверенно, плечи были чуть сведены, будто она пыталась сделаться меньше, незаметнее. Её глаза лихорадочно метались между преподавательским столом и табуретом с шляпой, но ни на ком не задерживались.              Шляпа, казалось, ожила, когда Пандора осторожно села на табурет. Стоило шляпе коснуться её головы, как она, не дожидаясь и пары секунд, выкрикнула:              — Когтевран!              В зале, за соответствующим столом, раздались приветственные аплодисменты и лёгкий взрыв радостных голосов. Элла заметила, как плечи Пандоры расслабились — девочка соскользнула с табурета почти с облегчением и поспешила занять своё место.              — Быстро, — прошептал Эван. — Даже не успела испугаться.              — Или она знала, чего хочет, — откликнулась Элла.              Следующим вызвали:       — Лестрейндж, Рабастан.              Словно пёс, выпущенный с цепи, Рабастан шагнул вперёд — уверенно, почти вызов брошенный залу. Его шаги были тяжёлыми, небыстрыми, но в них чувствовалась сила, упорство. Он шёл, будто каждый шаг был заранее прописан.              Он сел, откинувшись назад, будто даже не интересовался, что скажет шляпа. Та натянулась ему на голову — и ненадолго замерла. Не мгновенно, но и не долго — может, на пять секунд. Затем она громко, хрипло, с оттенком удовлетворения произнесла:              — Слизерин!              Там взорвались аплодисменты. Рабастан встал, не выказывая ни радости, ни удивления — словно услышал то, что ждал. Он прошёл к своему столу, не оглянувшись, Лестрейндж уже выбрал свой путь. У него не было сомнений.              Дальше имя заставило Эллу замереть.              — Медоуз, Доркас.              Рядом кто-то вздохнул. Доркас — темноволосая девочка с прямой осанкой и тяжёлым, упрямым взглядом — вышла вперёд с тем типом решимости, что был сродни вызову. Она не сутулилась, не сомневалась. Её мантия чуть волочилась за ней, но она не обращала на это внимания.              Села она спокойно, даже с дерзостью. Шляпа опустилась — и на этот раз надолго замолчала. Элла следила за ней, затаив дыхание. Было видно, как у Доркас дёрнулись пальцы — напряжение всё-таки добралось до неё. Шляпа обдумывала. Долго. И только потом, с явным решением в голосе, крикнула:              — Гриффиндор!              Гриффиндорский стол ожил, в том числе и Джеймс — он был один из первых, кто начал хлопать. Элла увидела, как он даже встал со скамьи, чтобы встретить Доркас. Та прошла мимо других первокурсников с высоко поднятым подбородком, даже не оглянувшись.              — Серьёзная, — сказал Эван негромко. — Как будто специально пошла туда, где труднее.              Элла кивнула, но не ответила — во рту пересохло. С каждым именем, с каждым криком шляпы она чувствовала, как напряжение сжимает её сильнее. Что-то в груди сдавливало, и она никак не могла сделать глубокий вдох.              Где-то вдалеке профессор снова заглянула в список и прочитала:              — Блэк, Регулус.              Теперь вся группа вокруг будто затаила дыхание. Даже те, кто не знал, кто он такой. Имя «Блэк» звучало с тяжестью, словно откуда-то из древности.              Регулус шагнул вперёд. Не торопясь, не разглядывая зал. Он не играл, не бравировал — он шёл так, как идут к алтарю или на экзамен, зная, что ни на что повлиять уже нельзя.              Он сел. Шляпа упала ему на голову — и почти сразу закричала:              — Слизерин!              Разумеется. Ни у кого не дрогнуло лицо. Регулус встал и пошёл к столу, где уже сидел Лестрейндж. Элла заметила, как Рабастан едва заметно кивнул ему — знак признания. Не дружбы. Принятия.              — Всё они идут в Слизерин, — пробормотал Эван. — Как по разметке.              — Ты так не хочешь? — спросила Элла вдруг, сама удивившись своей смелости.              Эван повернулся к ней. Его глаза были почти прозрачными в свете свечей.              — Я хочу понять, зависит ли это от твоего желания или же нет, — тихо ответил он.              И в эту секунду Элла услышала следующее имя.              — Поттер, Элла.              Имя пронеслось сквозь зал, как гром среди ясного неба. Звонко, отчётливо, будто профессор Макгонагалл вложила в него особую важность. Элла вздрогнула, будто проснулась от глубокого сна. На мгновение всё в ней застыло — и тело, и мысли. Затем, словно сквозь туман, она услышала шорох мантии — и поняла, что это она сама сделала шаг вперёд.              Кажется, даже воздух в Большом зале стал гуще. Все взгляды устремились к ней — одни из любопытства, другие — с удивлением, третьи — с откровенным интересом. Имя Поттер разносилось по шепоту, будто кто-то расплескал чернила в воду:              — «Она сестра Джеймса Поттера?»       — «У Поттера есть сестра?»       — «Смотрите, как похожа…»              Элла не слышала этих слов отчётливо, но чувствовала — её обсуждают. Не как девочку, не как новенькую, а как имя.              Тень старшего брата уже опережала её шаги.              Ноги были будто не свои — чуть подгибающиеся, как у оловянной игрушки. Но она шла, ровно, не ускоряя и не замедляя шаг. Только подбородок был чуть приподнят — не вызывающе, но решительно. Она ощущала, как мантия цепляется за пятки, как холодный воздух в зале щекочет запястья.              Когда она подошла к табурету, сердце стучало так громко, что казалось — его слышат все. Табурет казался слишком высоким, неуклюжим. Она села осторожно, обеими руками вцепившись в края сидения. Профессор Макгонагалл осторожно опустила Распределяющую шляпу ей на голову.              Мир исчез.              Наступила тишина. Без свечей, без взгляда Джеймса, без Эвана где-то за спиной. Только она — и голос в голове. Старый, шероховатый, как пергамент, и в то же время глубокий, почти ласковый:              — Ооо... Поттер. Хм. Интересно. Да-да… Очень интересно…              Шляпа будто листала её мысли, ощущения, память — как альбом с фотографиями.              — Ты другая. Тихая снаружи, но голос внутри — отчаянный. Ты хочешь доказать что-то. Миру? Ему? Себе? Или всем сразу?… Не так проста ты, как кажешься.              Она не ответила — только сжала зубы крепче. Внутри что-то колыхнулось, словно колокол.              — Ты могла бы быть в Слизерине. У тебя есть выносливость, упорство, умение держать лицо. Ты знаешь, когда молчать. И умеешь смотреть вперёд. В Слизерине ты бы нашла место. И силу. О, какую силу…              Слова пульсировали в голове, как заклинания. Элла чувствовала: это не лестные речи — это правда. Она действительно могла бы вписаться в Слизерин. Она понимала, почему. В глубине себя — знала.       Но именно от этого стало страшно.              — Нет, — подумала она. — Нет, я не хочу туда. Я не хочу, чтобы на меня смотрели, как на чужую. Я не хочу, чтобы Джеймс стыдился. Я не хочу, чтобы мама получила письмо и подумала, что я подвела.              — О, так всё-таки — дело в Джеймсе? — отозвалась шляпа с лёгкой насмешкой. — Ты хочешь быть достойной имени Поттер. Ты хочешь, чтобы он увидел тебя.              Элла вздрогнула. Шляпа видела её насквозь.              — Я хочу быть… смелой. Я хочу быть… нужной. Я хочу быть собой, но среди тех, кто борется за свет. За правду. Даже если страшно.              Шляпа долго молчала. Мысли звенели, как струны.              — Ну что ж… — сказала она наконец. — Ты могла бы быть великой слизеринкой… но ты уже гриффиндорка. Пусть будет…              И с неожиданной громкостью выкрикнула:       — Гриффиндор!              Мир вернулся мгновенно — звук, свет, гул голосов, аплодисменты. Где-то хлопал стол, кто-то вскрикнул от радости. Элла моргнула, ошеломлённая, и сняла шляпу, передавая её профессору. Казалось, прошло не минуту, а вечность.       Она спустилась с табурета. Ноги дрожали, как после бега. Проходя мимо слизеринского стола, она краем глаза увидела, как Регулус Блэк, не отрывая взгляда, склонил голову чуть вбок, будто изучал её.              Но у гриффиндорского стола... шум, радость, приветствие.              — Да! — вскрикнул Сириус, хлопнув ладонью по столу. — Я же говорил!              А Джеймс… Он всё ещё стоял. Смотрел на неё так, будто впервые действительно увидел. В его взгляде было удивление — и что-то ещё. Может быть, гордость. Или признание. Он не сказал ни слова, но шагнул в сторону и сделал ей место рядом.              И когда Элла села, весь зал шумел, смеялся, жил своей жизнью, но внутри неё была тишина.              И впервые — лёгкость. Как будто всё напряжение распалось в воздухе.       Теперь она была на своём месте.              — Вот это было нечто, — сказал Сириус, наклоняясь ближе к Элле, будто они были за одним столом уже много лет. Он усмехнулся так, будто знал её всегда. — Я думал, ты пойдёшь в Слизерин. Шляпа, по выражению лица, тоже думала.              Элла повернулась к нему, глаза ещё чуть расширены, дыхание не совсем ровное.              — Она действительно хотела меня туда отправить.              — Ха! — фыркнул Сириус. — У неё какой-то пунктик на этом факультете, уверяю тебя. Меня тоже пыталась туда запихнуть. «Ты умен, ты амбициозен, у тебя нужная фамилия» — бла-бла-бла.              Он скорчил гримасу, пародируя старческий голос, и Элла, неожиданно для себя, хихикнула.              — Но ты выбрал Гриффиндор.              — Конечно. Я бы скорее спрыгнул с Астрономической башни, чем стал бы сидеть за одним столом с кузеном Лестрейнджем. Или с моим очаровательным братом, — голос Сириуса прозвучал с усмешкой, но в нём скользнула ледяная нота.              Элла чуть нахмурилась, вспоминая Регулуса. Его спокойный, внимательный взгляд, сдержанная манера говорить — и как он ничего не сказал после её распределения, просто смотрел, будто пытался что-то понять.              — Он… не такой, как ты, — тихо сказала она. — Регулус. Он кажется… одиноким.       Сириус молча смотрел на неё несколько секунд, потом пожал плечами.              — Ему там и место. Он уже давно выбрал, на чьей он стороне. Я просто раньше понял, что не хочу быть частью всей этой... — он замахал рукой, будто отгоняя дурной запах, — родовой драмы.              Элла посмотрела вперёд. Гриффиндорский стол был полон лиц — некоторые улыбались, некоторые делали вид, что не замечают её. Она почувствовала себя как-то отдельно от всех — несмотря на лавину приветствий и рукопожатий. Сириус тоже замолчал на секунду. Потом наклонился ближе.              — Послушай, Элла. Здесь, в Хогвартсе, всё, что было до — не так важно. Фамилия, кровь, братья, ожидания. Всё это можно оставить у дверей. Особенно — если ты в Гриффиндоре.              Элла посмотрела на него. И впервые за день ей стало немного теплее.       — Спасибо, Сириус.              Он ухмыльнулся.              — Всегда пожалуйста. Если что — держись ближе ко мне. Я уже давно умею справляться с ожиданиями, которые хочешь разрушить.              И он подмигнул. А потом схватил яблоко со стола, откусил и добавил с набитым ртом:              — К тому же, нам нужно держаться вместе. Нас с тобой уже боятся — два Поттера и один Блэк под одной крышей? Это будет легендарно.              Элла рассмеялась. И в этот момент раздалось следующее, знакомое имя... а блондинистая голова скользнула среди толпы.              — Розье, Эван.              Имя прозвучало твёрдо, без пауз, и прокатилось по залу, как камень по поверхности воды. Эван едва заметно выпрямился. Он стоял недалеко от Эллы, и, хотя не сказал ни слова с момента её распределения, всё это время не отводил от неё взгляда.       Когда она прошла мимо, садясь за гриффиндорский стол, он уловил, как чуть дрогнули её плечи. Не от слабости — от облегчения. Он не мог не заметить, как Джеймс Поттер, тот самый Джеймс, который целый день не замечал младшую Поттер, смотрел на сестру — с неожиданной теплотой.       Эван не был сентиментален, но эта сцена его задела. По-своему. В нём что-то кольнуло — странная, чужая, почти болезненная зависть. Так смотрели не на него. Никогда.              Он вышел вперёд спокойно, сдержанно, но уверенно — походкой, в которой читалась порода. Старинная кровь, утончённая осанка. Кто-то из старших слизеринцев уже перешёптывался:       — «Это же Розье...»       — «Сын Армана Розье, точно...»              Он слышал, но не реагировал. Он не стремился к вниманию. Он хотел понимания. Или хотя бы — покоя.       Когда он сел на табурет и шляпа опустилась ему на голову, мир исчез в мягкой темноте.              — Ооо... А вот это — совсем другое дело. — Голос шляпы был почти довольным, как будто она сразу нашла правильный ответ. — Ты умен. Очень умен. Быстро мыслишь. Холодный ум, острое чутьё. Видишь суть вещей, замечаешь детали, которые другим недоступны.              Эван не отвечал. Он только ждал. Он был воспитан не спорить, а слушать.              — Ты знаешь, где твоё место, не так ли? В тебе течёт старая магия. Сила в корнях. Амбиции — не ради власти, а ради контроля. Ради порядка.              — Слизерин, — спокойно подумал он.       Шляпа чуть усмехнулась:              — Да. Именно. Ты мог бы выжить и в Когтевране — о да, твоё мышление тонко. Но ты выбрал бы не истину — а результат. И ты знаешь, к чему стремишься.              И почти без паузы выкрикнула:       — Слизерин!              Аплодисменты за зелёно-серебряным столом поднялись почти сразу. Семейные связи, имена, будущие союзы — всё это уже скользило в воздухе, как предчувствие зимы.              Эван снял шляпу, не торопясь. Встав, он ещё раз — мимолётно — бросил взгляд на Эллу.              Та сидела среди гриффиндорцев, чуть склонив голову, разговаривая с Сириусом. Но на долю секунды — как будто почувствовала — подняла глаза. Их взгляды пересеклись.              Она не улыбнулась. И он тоже. Но в её глазах не было ни сожаления, ни страха — только поддержка... Эван задержался на мгновение — а потом спокойно пошёл к своему столу, в конце концов именно он сказал Элле " Не важно какой у человека факультет"       

★

      Коридоры тянулись под высокими каменными сводами, слабо освещённые факелами, чьё пламя колебалось при каждом шаге. В этом полумраке стены будто оживали: шептали, скрипели, дышали. Староста вёл вперёд уверенно, словно знал замок с рождения, а первокурсники тянулись следом — кто сбивчиво переговаривался, кто молча разглядывал портреты и арки, кто прятал зевоту в рукав мантии.              — Не удивляйтесь, если завтра всё будет выглядеть иначе, — бросил староста через плечо. — Лестницы двигаются, проходы меняются. Хогвартс сам решает, кого куда пустить.              — Очаровательно, — хмыкнула Элла, прижимая руку к перилам лестницы, которые подозрительно дрожали.              — Да уж, — откликнулась рядом идущая Доркас. — Он как старый кот: ворчит, кусается, но привыкаешь. Или сбегаешь.              Смех прошёлся по шеренге — тихий, немного натянутый, но живой. Атмосфера напряжения, висевшая в воздухе после Пира и распределения, начинала рассеиваться.       Когда они поднялись на очередной пролёт и свернули за угол, впереди появился яркий прямоугольник — портрет, в котором величаво восседала женщина в пышном розовом платье. Полная Дама.              — О-о, новенькие, — театрально простонала она, приподнимаясь на стуле. — Как же вы всегда шумите! Я тут только что заканчивала третий акт «Сирени под луной».              — Добрый вечер, мадам, — привычно вежливо произнёс староста. — Пароль: «Летучая мышь в сиропе».              Полная Дама издала возмущённое фырканье:              — Восхитительно безвкусно! Эти пароли — плевок в мою музыкальную душу… Но уж ладно. — С величественным вздохом она откинула раму, открывая проход. — Только не споткнитесь. И шепотом!              Проход за портретом был узким и низким, обложенным тёплым кирпичом. Лёгкий запах пыли и пергамента витал в воздухе. Несколько шагов — и первокурсники вышли в круглую комнату, освещённую мерцанием камина и мягким светом старинных люстр. В воздухе пахло древесным дымом, старыми книгами и яблоками.              Гостиная Гриффиндора, хоть и не блистала величием, встречала домашним уютом. Стены были увешаны гобеленами с изображениями львов, пол устилали выцветшие, но пушистые ковры, а кресла и пуфы располагались хаотично, будто ждали, когда кто-то в них усядется, поджав ноги. Атмосфера, несмотря на поздний час, была согревающей. Казалось, что сама комната улыбается.              — Мальчики — по лестнице направо, девочки — за мной, — раздался голос старшей ученицы, видимо вторая староста.              Коридор вёл вверх — по винтовой лестнице, мягко скрипящей под ногами. Девочки прошли мимо пары окон, из которых открывался вид на звёздное небо и еле заметные волны Чёрного озера.              Дверь в спальню оказалась массивной, тёмного дерева, с бронзовой ручкой в форме львиной головы. За ней — просторная, круглая комната с двумя кроватями под балдахином, камином у дальней стены и высоким окном, через которое светилась лунная дорожка.       Элла остановилась на пороге. Только две кровати. Только две ученицы.              — Не густо, — тихо прокомментировала она.              — Видимо, распределение в этом году особенное, — отозвалась Доркас, входя первой. – вроде было десять девочек включая нас с тобой.              Каждая кровать была застелена свежим бельём и покрывалом в бордовых тонах. Над изголовьем висела аккуратная табличка с выгравированным именем.              Доркас Медоуз — над левой кроватью.       Элла Поттер — над правой.              Элла провела пальцами по табличке — буквы были выведены аккуратно, с лёгким завитком. Чужой замок, чужая комната, но имя — своё. Это было странно приятно.              — Всё официально, — усмехнулась она, — теперь я точно здесь.              — Не сбежишь, — хмыкнула Доркас, уже стягивая мантию. — Я бы тебя нашла.              — О, это угроза?              — Это приглашение. Посмотрим, как уживёмся.              Раздевшись, Элла опустилась на кровать, оглядела помещение. Каменная кладка, ковёр с гербом факультета, тусклая лампа у стены. Всё казалось чужим, но каким-то образом — безопасным.              — Только не говори, что ты храпишь, — с сомнением посмотрела она на соседку.              — Только когда на спине. Но если стянешь одеяло — укушу, — спокойно ответила Доркас и улеглась.              Элла рассмеялась. Тихо, беззвучно, но от души. За весь день она, кажется, ни разу не чувствовала себя настолько... легко.              — Спокойной ночи, Поттер, — прозвучало из темноты.              — Спокойной ночи, Медоуз, — отозвалась она, уставившись в тень под балдахином.              Кажется с соседкой ей точно повезло... хотя почему кажется? Точно повезло. Открытая и лёгкая в общение, сразу чувствуется гриффиндорский настрой.