Глава 9 - Снежки, сестры и письмо.

"У меня было детство – его просто забыли оставить мне"

★

Хогвартс в тот день проснулся не от звона колоколов, не от шума ученических шагов, а от тишины. Особой, хрустальной, пушистой тишины, которая приходит только с первым снегом. Казалось, замок затаил дыхание, наблюдая, как сугробы медленно ложатся на башни, на балконы, на широкие карнизы. Всё будто замерло — даже совы летали тише обычного, будто не хотели потревожить этот хрупкий покой. — Думаешь, Слагхорн и правда вытащит котёл прямо во двор? — лениво спросил Эван. — С зельем для согревающего приза? — Если Барти не преувеличивает, — ответила Элла, — то да. — Барти всегда преувеличивает, — Эван усмехнулся, чуть толкнув её плечом. — Но вдруг повезёт. Они свернули за угол, и перед ними открылся вид на школьный двор. Хогвартс, величественный и древний, теперь напоминал открытку из рождественской сказки. Сугробы, как шапки, лежали на перилах, ступенях, парапетах. А посреди этого сказочного холста кипела жизнь: смех, крики, визг — ученики всех возрастов носились по двору, словно само слово «зима» освобождало их от всех правил и расписаний. Элла остановилась. Среди снежного хаоса она заметила знакомую фигуру. Джеймс. Он стоял в самом центре, со снегом в волосах, с мантией, уже насквозь мокрой, но с глазами, горевшими так, как только у него бывало. Он громко смеялся, прицеливался, кидал — и снова смеялся. Сириус где-то неподалёку перекатывался по сугробам, крича что-то про «гриффиндорское величие», а рядом с ними мелькали лица других учеников — красные щёки, растрёпанные волосы, ледяные крошки в ресницах. В этот момент она снова почувствовала себя совсем ребёнком — не первокурсницей Хогвартса, не будущей волшебницей, не ученицей Макгонагалл. Просто Эллой. Той самой девочкой, что сидела на ступеньках дома в Годриковой Впадине, болтая ногами, и смеялась, пока Джеймс засыпал её листьями. Той, что с горящими глазами бежала за ним по тропинке в старый амбар, уверенная, что брат знает дорогу в любое волшебное место, даже если вокруг — один бурьян. Той, что всерьёз верила: если она вдруг упадёт, он всегда обернётся. Рядом Эван что-то сказал. Может, спрашивал, идёт ли она дальше. Может, удивился, почему она застыла как вкопанная. Но Элла не ответила. Она просто медленно опустила варежку в сугроб и сжала ладонь. Снег был холодным, но лёгким, мягким. Он скрипнул — тонко, как шёлк, и сжался в снежок. Холодный. Чистый. Правильный. — Иди без меня, — сказала она, не оборачиваясь. Эван вздохнул, немного нахмурился, как делал всегда, когда не понимал её. — Я чуть позже, — добавила она уже тише, и он, не сказав больше ни слова, ушёл, потому что теперь уже сам видел причину задержки Эллы… потому что понимал, сколько бы она ни делала вид, что ей всё равно на брата, он ей всё так же важен. Элла, ступая осторожно, точно по тонкому льду, обошла толпу по широкой дуге, не приближаясь к центру хаоса. Снег под сапогами предательски хрустел, но с каждым шагом она старалась быть легче, тише, незаметнее — будто тень, прокравшаяся по краю веселья. Радостные крики, визги, хлопки снежков сливались в единый шум, как шторм, накативший на заснеженное поле перед школой, но она не торопилась в него бросаться. Не сразу. Высокое дерево, раскидистое, древнее, с толстыми ветвями, укрытыми тяжёлым слоем снега, стало для неё спасением — убежищем и наблюдательным пунктом одновременно. Она прильнула к стволу, чувствуя спиной холодную кору, за которой всё казалось менее ярким, менее оглушительным. Здесь снег был нетронут, как будто сам воздух под ветвями задерживал дыхание. Отсюда, из своей укрытой полутенью крепости, Элла наблюдала: Джеймс, увлечённо смеясь, бросался снежками, уворачиваясь с ловкостью, которую, казалось, натренировал ещё в детстве. Сириус носился по полю как угорелый, рассыпая в стороны громкий смех и снежные комья. Кто-то упал и притворился раненым, зазывая союзников мстить, кто-то бежал с боевым кличем, оседая в сугроб. Она глубже вдохнула морозный воздух, а потом — короткое движение. Варежка взметнулась, и снежок, с тихим, едва слышным свистом, полетел по дуге. Прямо. Точно. С уверенностью, которую она не озвучивала вслух. Он ударился в плечо брата, рассыпался снежной пылью по мантии, и та в этом месте сразу стала темнее, мокрее — будто бы зима поцеловала его в спину. Он обернулся резко. Взгляд метнулся сквозь пространство — и нашёл её. Стоящую у дерева, с прядями, выбившимися из-под капюшона, с глазами, горящими не смелостью, а тихой, почти настойчивой надеждой. Джеймс замер на секунду. А потом его лицо разом расплылось в той самой улыбке, от которой у неё внутри всегда что-то сжималось, ещё с детства — тёплой, беспечной, старшей, родной. Он, не раздумывая, опустился на колени, зачерпнул снег и с ловкостью квиддичного ловца отправил снежок в ответ. Тот пролетел чуть мимо — нарочно, конечно, — и Элла хихикнула, прикрываясь варежкой. Второй удар пришёл точнее — в бок, мягко, но с хрустом. Она вскрикнула от неожиданности, рухнула в сугроб, поднялась уже с горстью снега в руке и смеялась — как будто последние недели, наполненные молчанием и тревогой, были не более чем сном, из которого её наконец-то разбудили. Вдруг, совершенно неожиданно, снежок, пущенный сбоку, врезался ей в висок, распался ледяными крошками, осыпался на ресницы, застрявая в волосах. Она резко повернулась, тряхнула головой, отряхивая капли, и увидела Римуса Люпина — стоящего с поднятыми руками и виноватой, но не слишком раскаянной улыбкой. — Прости, Элла! Целился в Сириуса! — почти крикнул он, прикрываясь от возможного возмездия. Но вместо ответа снежок с гулким шлёпком ударил прямо в грудь самого Римуса. От удара тот едва не пошатнулся. На другом конце поля, полулёжа на снегу, с торжествующим видом сидел Сириус Блэк и, размахивая рукой, воскликнул с выражением, достойным театральной сцены: — За нашу принцессу! Мгновение тишины, будто сама зима затаила дыхание. А потом — взрыв. Римус, стряхивая снег с плеч, медленно поднял подбородок, и взгляд его, прищуренный, точно лезвие, скользнул по Блэку. — Ну, ты сам напросился, — сказал он, и голос его был не громким, но таким, после которого даже самые юные младшекурсники начали отступать. Снежки полетели. Сразу. Отовсюду. В грудь, в спину, в плечо, по ногам, в затылок. Всё поле в один миг превратилось в арену — снежную, шумную, живую, где не было правил и не требовалось слов. Кто-то из старшекурсников, стоявший до этого в стороне, спрыгнул с парапета, метнул снежок в гриффиндорца и сам в следующее мгновение получил от младшего когтевранца. Две стороны образовались почти сразу, будто по наитию. С одной — Джеймс, Сириус, Элла, трое с Рейвенкло, смеющихся до икоты. С другой — Римус, парочка пуффендуйцев, слизеринцы, предпочитающие меткость слову, и те, кто слишком долго стоял в стороне. Мантии развевались, будто флаги на ветру, подхваченные снежной бурей — тяжёлые от влаги, но упрямо вздымающиеся с каждым прыжком, с каждым порывом, с каждым броском, точно крылья, которым не нужно небо. Они путались в ногах, сбивались, цеплялись за ветки, но никто не обращал на это внимания — слишком много было смеха, слишком ярко горело в глазах веселье, чтобы замечать неудобства. Варежки, одна за другой, исчезали — кто-то терял их в азарте, кто-то срывал с пальцев, чтобы лепить снег голыми руками, чувствуя, как он холодит кожу, прилипает, колется, но лепится крепче. Волосы — спутанные, растрёпанные, выбившиеся из-под шапок, капюшонов, косынок — были усыпаны инеем, сверкавшим на солнце, словно крошечные алмазы, рассыпанные прямо по прядям. Некоторые девочки смеялись, стряхивая белый хрустящий налёт с волос подруг, другие — гордо несли этот иней, как знак участия, как доказательство, что были в гуще, что играли, что попадали и были поражены. Шапки давно сбились набок, перекосились, сползали на глаза, соскальзывали, и их не поправляли — наоборот, чем нелепее выглядела шапка, тем смешнее казалась сцена, тем заразительнее становился смех. Один мальчишка из Хаффлпаффа, с лисьими ушами на своей вязаной шапке, бегал по полю с криком «за Тыквенный сок!» и получал снежком в плечо, но только визжал и смеялся громче. Хорошо, что в школе им будет тепло. Элла ловким движением подпрыгнула и схватилась за шею брата руками, ноги скрестились на его животе. И он закрутился на месте, слушая задорный смех малышки Поттер. Хорошо, что в школе им будет тепло — не только за счёт зачарованных каминов и мягких кресел в гостиной, не из-за горячего шоколада, который вечером разливают в глиняные кружки, и не благодаря плотным мантиям с гербом факультета. Тепло будет потому, что такие мгновения, как это, — разлитые смехом, наполненные дыханием зимы и чувством, что рядом есть кто-то свой, родной, вечный, — не угасают даже тогда, когда снег растает, а праздники останутся позади. Элла вынырнула из сугроба легко, словно вся зима была её стихией. Взметнув мантией, шапкой, сбитой набок, щёками пылающими, она сделала рывок, соскользнув по снежному склону, поднырнула под снежком, пущенным в сторону Римуса, и с точной, выверенной лёгкостью подпрыгнула, цепляясь за шею брата, будто за ветку дерева, к которому давно стремилась. Джеймс не успел обернуться — только засмеялся, споткнулся, закружился на месте, а ноги сестры уже скрестились у него на животе, варежки прижались к плечам, а голос её разлетелся вокруг, звонкий, задорный, обволакивающий весь снег вокруг, будто тёплый пар. Снег под ногами поскользнулся, Джеймс сделал один круг, потом другой, и, словно не замечая тяжести, продолжал кружить, хохоча, как в детстве, когда они играли в салки, босоногие, мокрые, с цветами в волосах, а не с инеем. Сестра вцепилась в него крепко, но не мешая, не путая — наоборот, будто возвращала что-то, чего в нём не хватало последние месяцы. Её смех был не просто весельем — он был напоминанием о том, кем они были всегда, несмотря ни на что. Вокруг всё продолжалось: снежки летели, кто-то падал в сугроб, кто-то кричал "держи его!", кто-то, не сдержавшись, просто сел прямо в снег и начал лепить комки ради самого процесса. Сириус, размахнувшись, уже собрался бросить очередной снежок — в Джеймса, в пуффендуйца, в кого угодно, кто попадётся под руку, — но движение запнулось, застыв на полпути. Что-то в воздухе изменилось. Может, стало тише, может, просто в глазах возникло то странное напряжение, как когда взгляд натыкается на знакомую фигуру в неожиданном месте. Он повернул голову, чуть прищурился от ослепительно белого света, отражённого от сугробов, и заметил тонкий силуэт в глубине теней — у входа в Хогвартс, под аркой, где камень всегда оставался прохладным, каким бы ни был день. Регулус. Стоял, будто случайно забредший наблюдатель, отстранённый, почти вне времени, без суеты и сугробов, молчащий и — на первый взгляд — равнодушный. Но Сириус знал этот взгляд. В нём было что-то слишком сосредоточенное, слишком внимательное, чтобы называть это простым любопытством. Регулус смотрел на кого-то, кого, возможно, и сам не хотел бы видеть в этот момент. Или наоборот — не мог не видеть. Элла на спине Джеймса; со сбившейся шапкой и растрёпанной мантией, смеялась так искренне, что от этого хотелось поверить, будто весь мир не больше, чем весёлая зима. Она не замечала взгляда, не знала, что на краю поля кто-то стоял только ради того, чтобы увидеть её — и не мешать. Сириус, хитро прищурившись, прижал палочку к снежку в руке. Тихое «глиссео» скользнуло по воздуху, как дыхание, — заклятие сделало комок особенно гладким, особенно метким. Он выждал полсекунды, выбрал угол, силу и отправил снежок точно в цель — в идеально уложенные волосы младшего Блэка. Попадание было точным. Снег разбился о висок и соскользнул на плечо, рассыпаясь на воротнике. Регулус вздрогнул, лицо его мгновенно потемнело — то ли от холода, то ли от раздражения. Брови сдвинулись. Взгляд, острый, как острие стрелы, метнулся в сторону, откуда прилетел удар, — и, конечно же, нашёл брата. Тот стоял с видом благодушного ангела, уже замахиваясь новым снежком, как будто ничего особенного не произошло. Секунда — и напряжённые губы Регулуса дрогнули. Едва заметно. Беззвучно. Уголки поднялись, и на лице появилась та слабая, сдержанная, но настоящая улыбка, которую он никогда не позволял себе в Большом зале или в коридорах. Семейная. Упрямая. Почти детская. — Только и можешь, что с чарами сражаться, немощь, — произнёс он, не повышая голоса, почти лениво. В тоне не было ни ярости, ни укола, только лёгкое, тёплое насмешливое раздражение, которое всегда появлялось в их словах, когда начиналась старая игра — брат против брата. Не война. Не спор. А диалог, где каждый знал, что будет ответ. Обязательно будет. Сириус, конечно, не подвёл: — Немощь? — повторил он с усмешкой, криво, по-своему гордо. — Ты, значит, целую минуту стоял в тени, любовался — и только снежок напомнил, что ты не во сне? Голос его был не насмешливым и не злым — в нём звучала прежняя тёплая занозистость, та, с которой он дразнил Джеймса, когда тот опаздывал на матч, или Питера, когда тот прятал последний кусок пирога. Но с Регулусом всё было острее, тоньше — будто каждая фраза отмерялась весами. Он сделал шаг вперёд. Улыбка на лице всё ещё держалась, но в ней уже читалось больше, чем просто веселье. В ней было: «Мы ещё не всё забыли». — Хотя знаешь, ты прав, — продолжил он, словно бы раздумывая вслух, и снежок снова перекатился между варежек. — С чарами куда веселее. Точнее. Эффектнее. — Он метнул снежок резко, мастерски, со знанием всех тех кривых траекторий, по которым бросают только те, кто сражался снежками, пока был слишком мал для настоящих дуэлей. — Но не волнуйся, братец, я и вручную не промахнусь. Снежок ударил точно в грудь — глухо, но метко, оставив на угольно-чёрной мантии размытую снежную звезду. Белоснежная пыльца рассыпалась по ткани, задержалась на лацкане, растаяла тонкими струйками, будто и не снег вовсе, а след чьей-то невидимой руки. Регулус едва заметно качнулся, только на полшага — не от силы удара, скорее от неожиданности, словно тело всё ещё привыкло быть начеку, но разум уже позволял себе роскошь не отступать. Наверное, стоило ответить — резко, колко, привычно, с тем ледяным оттенком в голосе, который достался как наследие в их семье. Стоило бы поддеть в ответ, отгородиться ухмылкой, оттолкнуть — словом, взглядом, холодной усмешкой. Но Регулус промолчал. Он наклонился. Медленно, будто время в этот миг растянулось, дало отсрочку, позволило подумать, прежде чем продолжить. Поднял снег — лёгкий, хрустящий, будто взятый не из сугроба, а из самого воздуха. В пальцах снежок обрёл форму — округлую, плотную, безупречно симметричную. Взгляд поднялся — прямой, ясный, без привычного занавеса. Необострённый, незащищённый, а просто живой. Глаза встретились, и между ними вдруг возникло что-то древнее, почти забытое — тишина, в которой могли уместиться все недосказанные фразы. — Тогда держись, блохастый, — произнёс он тихо, и голос прозвучал так, будто снегопад вокруг вдруг стал мягче. Без ярости, без позёрства — просто младший брат, говорящий старшему. Почти с улыбкой, но ещё без смеха. Снежок взлетел. Описал дугу. Ударил точно в плечо. Сириус даже не пошатнулся — только рассмеялся, искренне, звонко, так, как смеются только на морозе, когда воздух холоден, а грудь полна тепла. И в этом смехе было — «я скучал». И мир, казалось, сделал короткий вдох, перед тем как смениться. Снежная дуэль между двумя братьями растворилась среди множества других, будто снег принял эту искру примирения и бережно укрыл её. Всё снова закружилось — смех, крики, мантии, сбитые шапки, вальс варежек в воздухе.

★

А где-то внизу, под толстым каменным сводом подземелий, зельеварение шло своим чередом. Воздух в классе был насыщен паром, горечью сушёных трав и тонким ароматом горелого шалфея. Над котлами клубился пар — густой, медленный, похожий на дыхание самого замка. Барти сидел, опершись подбородком о ладонь, с видом лениво-царственным, будто оказался здесь не по воле расписания, а из вежливости. Взгляд его скользил по классу без особой цели — мимо котлов, пучков сушёных трав, разбросанных перьев, и остановился на лиловых пузырях, поднимавшихся из зелья на соседнем столе. Пузыри лопались один за другим с мягким, едва слышным «пух», и казалось, что именно они сейчас были для него самым интересным предметом наблюдения. Перо давно соскользнуло с пергамента и безвольно повисло над пустой страницей. На мантии осела мелкая пыльца то ли от сушёного спорыша, то ли от невнимания к окружающему. Вторая страница осталась нетронутой. Третья тоже. Чернила подсыхали на самом первом заголовке, написанном по инерции. Весь урок уместился у него в одном слове: скука. Совсем иначе выглядел сосед — Эван, наклонившийся над котлом с деловитой собранностью, с тем особым спокойствием, за которым пряталась сосредоточенность, граничащая с упрямством. Ничего лишнего. Рука уверенно направляла нож, срезая тонкие пластинки корня, движения были точными, почти выверенными, как у мастера, работающего с хрупким стеклом. Ни одного лишнего жеста, ни одной капли мимо, всё происходило в чётком ритме, ведомом только ему. Даже морщинка между бровей казалась закономерной частью процесса. — Ты снова ничего не пишешь, — пробормотал он, не отрывая взгляда от котла, в котором зелье медленно переливалось от тёплого зелёного к чуть более насыщенному изумрудному. Его голос звучал буднично, без раздражения, будто эта фраза произносилась уже в третий или четвёртый раз за утро, и каждый раз — с тем же результатом. Барти не сразу ответил. Только лениво повернул голову, взгляд его снова потек в сторону — вверх, к потолочным аркам, где между каменных сводов клубился пар, — и снова задержался в пустоте. Там, где точно не было ни мандрагор, ни мяты, ни скучного, по его мнению, учебника с выцветшими иллюстрациями. — Пишу, — протянул он наконец, и в голосе зазвенела притворная невинность, прикрытая лёгкой ленцой. — В уме. — М-м, — Эван не отреагировал ни сарказмом, ни упрёком. Лишь слегка качнул головой. — А потом опять забудешь и скажешь, что профессор моргнул в самый важный момент и лекцию унёс мозгошмыг? — Ну, если снова моргнёт во время проверки конспекта — я не виноват, — отозвался Барти с лёгкой усмешкой, не меняя позы. — Я тут, между прочим, наблюдаю за химическими реакциями. Очень полезно для развития мышления. — Особенно если не знать, что за ингредиенты ты забыл положить, — отрезал Эван, добавляя в зелье щепоть с блестящими синими вкраплениями. Пар над котлом чуть дрогнул, будто зелье отреагировало на точность. — А ты, как всегда, идеален, — фыркнул Барти, не без тени восхищения. — Тебя бы в учебник, вместо иллюстраций. Лаконичный, эффективный. Страшно скучный. — Ты бы тогда точно провалил экзамен, — сухо ответил Эван, но уголок губ всё же дрогнул, выдавая, что под этой сдержанностью кроется нечто живое — почти дружеское. Котёл неторопливо булькал, выпуская в воздух тонкие, почти невесомые струйки пара, сквозь которые пробивался мягкий янтарный свет. По мере того как варево густело, зелье становилось гладким, словно поверхность затихшего озера под вечерним небом. Эван мельком взглянул на песочные часы на преподавательском столе, отметил, что нужное время почти истекло, и аккуратно, с почти автоматической точностью погасил пламя под котлом одним взмахом палочки. Ни одной лишней капли, ни одного колебания в аромате — всё было сделано так, как нужно, и даже чуть лучше. Он выпрямился, расправил плечи, снял защитные перчатки и отложил их в сторону, после чего потянулся за пером. Чернильница скользнула ближе, пергамент лёг ровно, и аккуратные строчки начали медленно вытекать под лёгким нажимом: ингредиенты, последовательность, реакция при каждом добавлении. Рядом Барти по-прежнему сидел, опершись подбородком о ладонь, и лениво вертел в пальцах перо, больше из скуки, чем по делу. — А где Регулус? — спросил Эван после минутной тишины, не отрывая взгляда от текста, но снизив голос так, будто эта фраза не предназначалась для чужих ушей. — Вы ведь обычно приходите вместе… особенно если опаздываете. Барти медленно перевёл взгляд на друга, чуть прищурился, будто решал — стоит ли отвечать всерьёз или обернуть всё в очередную колкость. Но спустя миг всё же выдохнул с лёгкой полуулыбкой: — Мы и пришли вместе, — протянул он лениво. — Только я свернул сюда, а он, как обычно, решил усложнить себе маршрут… кажется, заметил кого-то возле входа. Вечно он появляется и исчезает так, будто репетирует драматический выход на сцену. Эван чуть усмехнулся — уголками губ, еле заметно. Перо продолжало скользить по пергаменту, не замедляясь. — Может, пошёл к остальным? Элла, Джеймс, Доркас, половина первокурсников — все во дворе, устроили снежную дуэль. — Вот и Реджи туда же, — пожал плечами Барти, не меняя позы. — На него тоже, видимо, подействовала магия снега. Или просто решил, что ему нужно поразмышлять в одиночестве, стоя в углу с видом на Хогвартс, как трагический герой старинной пьесы. Эван только хмыкнул, записывая финальную строку. Зельеварение подошло к концу почти незаметно, словно и не было двух полных часов под взглядами профессора и в облаках пара, где перья царапали пергамент с редкой регулярностью, а запахи сушёной мяты, палёной хвои и горячего металла впитывались в ткань мантии до самого вечера. Барти потянулся, откинулся назад и шумно выдохнул, будто выполнил подвиг, а не отсидел урок. Эван, наоборот, собрал свои вещи с привычной методичностью, оставив на столе аккуратно свёрнутый конспект и чисто вытертый пергамент — след работы, которую никто и не заметит, кроме, может быть, профессора, и то мельком. — Пошли? — спросил Барти, поднимаясь. — Чувствую, как мои мозги покрываются плесенью. Надо срочно на свежий воздух. — Только если не убежишь от снега, как в прошлый раз, — отозвался Эван, перекидывая сумку через плечо. — Или, наоборот, не попытаешься запустить им в каждого встречного подряд. — Я же воспитан, — с усмешкой протянул Крауч, — сначала спрошу, а потом — уже кину. Они вышли из подземелий в коридор, где воздух был холоднее, чем в классе, но всё ещё хранил остатки тепла от печей. По дороге к парадному выходу шаги отдавались в пустом пространстве, перешёптываясь эхом где-то под потолком. Но вскоре это эхо сменилось звуками иного рода — приглушёнными голосами, смехом, торопливым шарканьем шагов. У поворота, у самой арки, ведущей к лестнице, навстречу им шли двое — братья Блэк. И шли не в молчании, как бывало раньше, не в той настороженной тишине, что всегда казалась готовой оборваться на ссоре, а в разговоре — живом, будто недавняя снежная битва вымыла из них то, что разделяло. Старший Блэк тащил на себе остатки снега, в волосах его поблёскивали тонкие кристаллики льда, а мантия была сбита на плечах. Младший же шагал рядом, чуть пригнув голову, но на лице его была почти редкость — улыбка, не защитная, не уклончивая, а настоящая, как будто позволил себе не быть сдержанным. Плечо к плечу, шаг в шаг — и в этом было что-то непривычно нормальное. Барти и Эван остановились лишь на секунду, пропуская их мимо. Регулус на мгновение встретился взглядом с Эваном — и в этом взгляде была не сухая вежливость, а что-то спокойное, будто внутренний лёд чуть подтаял. — Что ж, — пробормотал Барти, когда те скрылись за поворотом. — Либо Реджи наконец перестал носить на себе всё родовое древо, либо Сириус случайно сел на заколдованный снежок. В любом случае — видеть их такими… Бррр… — Минус на минус даёт плюс, — тихо отозвался Эван. Когда они добрались до двора, мир стал почти беззвучным. Снег приглушал каждый шаг, воздух был чист и прозрачен, словно вымытый заклинанием. Пространство словно вымерло после шумной битвы: никого на лавках, ни одного снежка в полёте, лишь редкие следы на белом ковре. И посреди всего этого — она. Маленькая фигура в распахнутой мантии, раскинувшая руки и ноги, словно готовая взлететь, — Элла Поттер лежала на спине и оставляла в снегу очертания снежного ангела. Тонкие волосы расплывались тёмным венком вокруг головы, глаза были закрыты, а губы шевелились, будто она напевала что-то едва слышное. Рядом, с совершенно серьёзным выражением лица, в той же позе лежал Джеймс, но, судя по форме очертаний, его творение было то ли троллем, то ли особенно странной мандрагорой. — Это… — Барти замер, — гениально. — Что гениального в том, что Поттер рисует тролля? — прищурился Эван, вглядываясь в фигуру Джеймса. — Ничего не делать и при этом выглядеть занятым, это гениально! Не тролль… — А ты называешь это "наблюдать химические реакции", — усмехнулся Эван и первым шагнул вперёд, но тут же был отвлечён хлопаньем крыльев, стремительно летящих прямо в его сторону. Сова появилась неожиданно — вихрь тёмных крыльев, тяжёлое движение воздуха, лёгкий вихрь снега и внезапная тень над головами. Барти рефлекторно отшатнулся. Тёмная сипуха грациозно опустилась на вытянутую руку, вспыхнув янтарными глазами, словно два уголька в дымке. Она клюнула воздух, свернулась на месте, перешагнула когтями по рукаву и деловито вложила в ладонь пергамент, украшенный каплей сургуча. Тут же, не теряя времени, она начала клевать угощение, заранее приготовленное и спрятанное в кармане мантии. — Хм, — протянул Барти, подаваясь ближе, будто изучая редкое животное. — А у тебя всегда были такие… готичные почтовые услуги? — Не начинай, — устало отозвался Эван, смахивая несколько снежинок с крыла птицы. — Она не готичная. Она утончённая. — Угу, как шоколадный торт на похоронах. Сипуха с достоинством клюнула Эвана в палец. Не сильно, но достаточно выразительно. Барти прыснул в кулак, а потом снова указал подбородком на письмо. — От кого, если не секрет? — От сестры, — просто сказал Розье, аккуратно разворачивая пергамент. Почерк на нём был знакомым, острым, уверенным. Каждая строчка — будто шорох старых страниц, которые никогда не хочется выбрасывать. Барти застыл. Поднял голову. Медленно прищурился. — У тебя есть сестра? — Ну… была. Есть, — Эван на миг задумался. — Я как-то… не говорил, да? — Ты не говорил, — протянул Барти, уже с другим тоном. — Совсем. Ни слова. Даже не намекнул. Хотя мы, вообще-то, полгода сидим за одной партой и вчера вместе ели на ужин пирог с лавандой. Это… это что-то вроде предательства. — А я думал, ты заметил, — пожал плечами Эван. — Она присылала пирог. — Вот именно! — Барти почти вскинул руки. — Я хвалил этот пирог! Я сказал, что он был прекрасен, а ты просто кивнул, как будто сам его испёк! — Слушай, хочешь, я спрошу у неё рецепт? — Я хочу сначала пережить шок. Потом — рецепт. Потом, возможно, с ней познакомиться. Если она не такая странная, как ты. — Она хуже. Она умнее. — Страшно представить. Я уже боюсь, что начну ей писать. И она ответит. И окажется, что мы с ней лучшие друзья, а ты останешься один. — Отличный план, — кивнул Эван, убирая письмо за пазуху. — Меньше болтовни, больше конспектов. — Ну, спасибо, мистер «внезапная семья». Напугал и обвинил. День удался. Птица вспорхнула, оставив после себя несколько тёмных перьев и лёгкий круг в снегу. А Барти, по-прежнему слегка ошарашенный, стоял с руками в карманах, уже мысленно придумывая, каким должно быть первое письмо «неизвестной сестре лучшего друга». Возможно, с комплиментами. Возможно, с сарказмом. А может, просто с извинением — за то, что пирог был действительно хорош, а он узнал об авторе слишком поздно. Эван, не поднимая взгляда, аккуратно сложил письмо пополам и, не спеша, направился к арке коридора, ведущего прямо в Большой зал. Тонкие пальцы всё ещё сжимали пергамент, как будто в этих строчках было что-то слишком личное, чтобы отпустить сразу. Барти, чуть позади, пританцовывал в шаг, вполголоса напевая нечто нарочито праздничное, рифмующееся неуклюже, но по-своему заразительно. Позади, под сводами школьного двора, раздался весёлый вопль — Элла, смеясь, выкрикнула что-то радостное, и тут же раздался грохочущий хохот Джеймса. Барти замер на секунду, будто невольно оглянувшись, но быстро развернулся обратно и двинулся вслед за другом, не нарушая этой счастливой картины. Казалось, Поттеры были в своей стихии — полной света, снега и тихой магии родства. Крауч поджал губы, словно пытаясь что-то осмыслить, и на его лице появилось странное выражение. Не зависть, нет. Скорее… легкая тоска, быстро сменившаяся привычной иронией. На миг ему даже показалось, что иметь сестрёнку — возможно, было бы неплохо. Маленькую, шумную, вечно мешающую, но свою. Чтобы можно было передразнивать, пугать, защищать. Чтобы не быть всё время одному. Он мотнул головой, как будто стряхивая с себя мысли, которые не заказывал, и слегка фыркнул. — Хорошо, что у меня нет сестры, — буркнул себе под нос, — иначе точно бы сошёл с ума. Или посадили бы за взрыв кухни. — Хм? — Эван обернулся на шаг, не замедляя хода. Лёгкая улыбка тронула его губы, взгляд всё ещё был немного рассеянным — будто тёплое послевкусие письма не отпускало. — Знаешь, она пишет, что ей бы хотелось познакомиться с Эллой. Барти вскинул брови. — С Эллой? Это потому, что она единственная девочка, с которой ты разговариваешь чаще раза в неделю? — Возможно. А может, просто ревнует, — Эван позволил себе чуть шире улыбнуться. И в этой улыбке не было ни раздражения, ни усталости. Только мягкая, немного тронутая нежностью, усталость старшего брата, который получил письмо от человека, помнящего его с пелёнок. — Но я думаю… они поладят. Барти скептически фыркнул, но не возразил. Вместо этого посмотрел вперёд, туда, где уже виднелся тёплый свет из окон зала и слышался негромкий гул голосов. — Ну, если они действительно встретятся, обещай мне одно, — хмыкнул он, прищурившись. — Предупреди заранее. Чтобы я успел спрятаться. Потому что две остроумные ведьмы в одном пространстве — это угроза национальной безопасности. — Предупрежу, — без тени иронии пообещал Эван. — Хотя, думаю, ты всё равно окажешься рядом. Слишком любопытный. Барти хмыкнул и не стал отрицать.

★

Дорогой Эван! Как ты там, а? Не замёрз в своём Хогвартсе? Надеюсь, нос ещё цел, уши не отвалились, а пальцы не прилипли к котлу. Напиши нормально, как у тебя дела, а не это твоё «всё в порядке». Мне уже снится, как ты кутаешься в шарф, исчезаешь в облаке пара от зелий и с таким видом, будто тебя заставили гладить тролля. Так что — рассказывай. Пирог дошёл? Только честно! Я старалась, тётушка ворчала, что «всё равно он не заметит, мальчики едят, не чувствуя вкуса», но я добавила корицу по-своему. И не говори, что не заметил! Апельсиновая цедра там была неспроста — чтобы зима казалась чуть теплее, понял? А как там твоя подруга Элла? Не променял меня на неё, а? Я, между прочим, слежу. В следующий раз напиши, что она любит. Всё ещё решаю, стоит ли ревновать или подружиться! У меня всё спокойно, если не считать Феликса. Он теперь решил, что он — наследник древнего рода эльфов, и ходит с палкой вместо жезла. Сегодня утром командовал дворецкому, чтобы тот «сражался за честь фамилии». Тётушка уже в отчаянии — говорит, даже чай спокойно заварить нельзя: Феликс прячется в буфете и шепчет заклинания. Если он не угомонится, боюсь, меня снова назначат за него ответственной. А это уже официально несправедливо. Профессор Макгонагалл была у нас дома два дня назад. Проверяла трансфигурацию. Сказала, что «ещё чуть-чуть — и можно будет сдавать экзамены во сне». Я ей, конечно, не верю, но приятно. Хотя, если честно, иногда мне очень не хватает школы: людей, лестниц, библиотеки. Кажется, всё происходит где-то отдельно, а я, как сова в клетке. Но я стараюсь. Всё-таки я тоже ученица Хогвартса — пусть и без коридоров и шума. Пиши. Не тяни. Без твоих писем тут как-то… не по-настоящему. Обнимаю, твоя (всё ещё единственная) сестра,Элеонора.