Глава 10 – Дни, которые не заметили себя

"Те, кто говорят "ну и что",

обычно просто не хотят, чтобы ты видел — что им не всё равно."

— заметка на полях тетради по

"Истории магии", которую Доркас потеряла.

★

Снег на подоконниках давно потемнел, напитавшись пылью, сыростью и усталостью. Он больше не блистал, не искрился — лежал в рваных, уставших пластах, похожий на промятые страницы дневника, исписанные в спешке. И не странно — сегодня дети играли весь день. С утра до вечера Хогвартс звенел от визга, от снежных ударов, от сбившихся дыханий и мокрых рукавов. День первого снега всегда особенный. Даже уставшие лестницы казались менее сварливыми, а портреты — более терпеливыми. В гостиной было тепло. Огонь в камине потрескивал лениво, отбрасывая на стены мягкие, округлые тени. Пространство сбилось в круг — как всегда в такие вечера, когда после долгого холода хочется быть ближе к пылающему сердцу комнаты. Каждый выбрал себе угол, кто-то — подушку, кто-то — пуфик, кто-то просто шаль на полу. Простые вещи, не требующие магии. Элла устроилась у самого края ковра, ближе к огню, подогнув ноги под себя. К пальцам тянулся мягкий жар, а пламя разливалось в зрачках, будто рисуя в них новую картину каждый миг. Голоса звучали вполголоса — не потому что было тихо, а потому что всем хватало присутствия. Простого, рядом. На пуфике — Джеймс. Шмыгает носом, подтягивает шарф, ворчит себе под нос. Не он сам, скорее, его организм намеревался заболеть. Вид у него был вполне боевой, но дыхание уже тянулось тяжело, как перед сном. Совсем рядом, на диване, растянулся Сириус. Мантия скомкана под головой, галстук сброшен, щёки румяные. Лежит, как будто вот-вот заснёт — но в глазах огонь не дремлет. Всё в нём — расслабленное, но наготове. Лев в тёплой клетке. У окна, чуть в стороне от основного круга, — партия волшебных шахмат. Фигуры двигались с характерными щелчками и раздражённым фырканьем. Римус склонился над доской, пальцем водит по краю клетки. Напротив — Лили, сосредоточенная и напряжённая. Между ними, как третья сила, сидела Доркас, вытянув ноги, опираясь локтями на подоконник. Изъявила желание поиграть "с кем-то, кто не Эван", и теперь втянулась всерьёз. Комментарии в её исполнении летали поверх фигур, как заклинания — то весело, то язвительно. Питер поднялся в спальню ещё до заката. Обычная история. Иногда Элла даже ощущала лёгкий укол жалости — как будто он всегда был чуть в стороне. Но потом напоминала себе: у них правда хорошая дружба. Удивительно крепкая, если подумать. Просто не всегда громкая. На кресле у самого камина устроились близнецы Пруэтты — два почти одинаковых силуэта, зеркально согнувшихся над книгами. Пятый курс, тёмные волосы, одинаковые улыбки. Разговаривали шёпотом, иногда одновременно, будто одно дыхание на двоих. Между страниц у них, кажется, жили не знания, а проделки. На полу, положив под себя подушку, сидел ещё один старшекурсник. Светлая мантия, колени поджаты, лицо полуотвёрнуто. Почти не двигался, будто ловил тишину сквозь шум. Иногда такое бывает — нужно просто быть там, где всё живёт, чтобы согреться. На трёх пуфиках у дальней стены — Алиса, Марлин и Мэри. Разбросанные кисти, перья, банки с красками, бумага со странными пятнами — вокруг них царил полный творческий хаос. Цвета лились друг на друга, идеи ссорились прямо на холсте. Смеялись, перебрасывались фразами, спорили о тенях и палитре. Старшекурсников в гостиной почти не осталось. Вечер явно принадлежал младшим. Те, кто шумел днём — теперь тянулись к теплу, к близости, к шерстяным пледам. Даже портреты выглядели уставшими и довольными. С дивана раздалось кряхтение — Сириус. Потом — характерный хлопок подушки. Полёт оказался точным: прямо в плечо Марлин. Та вздрогнула, едва не опрокинув банку с жёлтой охрой, замерла на секунду, будто считая: — Один… два… три… Пауза. Марлин обернулась. Медленно. С достоинством. Смотрела прямо на Сириуса, растянувшегося, как кот после драки. На лице у него сияла та самая ухмылка: лукавая, ни в чём не виноватая, чисто символическая. — Блэк, — произнесла Марлин сладко. — Если ещё раз ты кинешь что-то, я отгрызу твою руку. Сириус показательно закатил глаза и издал короткий, ленивый звук — «пф», будто угроза, прозвучавшая от Марлин, касалась кого угодно, только не его. Ни тени беспокойства, ни намёка на извинение. В этом жесте было всё: привычка выходить сухим из воды, самоуверенность, доведённая до искусства, и странное, почти детское удовольствие от того, что именно он — причина чьего-то раздражения. С другой стороны, у самого окна, уже звучал голос Люпина. Он сидел, поджав ноги, доска между ним и Доркас, ладьи тихо щёлкали по клеткам, король мерно перемещался из угла в угол. Рядом Лили — методично и без видимой цели записывала ходы, будто пыталась зафиксировать не стратегию, а настроение. Почерк ровный, почти красивый, а вот зачем — было неясно даже ей самой. — Я каждый месяц так угрожаю, — заметил Люпин, не отрывая взгляда от доски. — А он до сих пор с двумя руками ходит. Джеймс рассмеялся — звонко, немного с опозданием, будто фраза Люпина сначала прокрутилась внутри, отозвалась чем-то тёплым, личным, и только после прорвалась наружу. Сириус тут же подхватил, и этот смех оказался более ленивым, обволакивающим, с тем особым оттенком, который возникает между теми, кто знает, о чём идёт речь, не нуждаясь в пояснениях. Элла сидела рядом, но не поняла сути. Слова Люпина задели слух как-то не так — «каждый месяц» прозвучало слишком конкретно, слишком уверенно, будто намёк на что-то, чего она не знала, но, возможно, знали все остальные. Мысль зацепилась, закрутилась, оставила после себя тонкую, почти неуловимую тревогу. Есть дни, когда Сириусу нужно угрожать? Почему? И что происходит в такие дни? Элла не могла ответить себе, только ощутила, как внутри — будто на краешке чего-то давно подозреваемого — кольнуло. — Плохо стараешься, Луни! — отозвался Джеймс и быстро переглянулся между друзьями, будто невидимо уточняя: можно ли — и получив два кивка, улыбнулся той самой лёгкой, мальчишеской улыбкой, за которой у него всегда скрывалось облегчение. Элла просто вздохнула. У её братца, как всегда, свои секреты. И не то чтобы это злило — просто утомляло. Снова быть в стороне, снова не знать, о чём идёт речь, снова не чувствовать себя частью чего-то, что было таким близким когда-то. Взгляд метнулся к девочкам — Марлин, Алисе, Мэри. Вокруг них был творческий хаос, краски, бумага, тепло. Руки в движении, голоса перебрасывались обрывками фраз. Элла почти встала, думала — может, сесть рядом, порисовать, отвлечься. Или не стоит. Возможно, будет неловко. И вдруг — знакомая тяжесть на плече. Не резкая, не неожиданная, скорее тёплая, как плед, как спящий кот, как воспоминание. Рядом устроился Джеймс, опустился молча, мягко, и, едва устроившись, положил голову ей на плечо, как когда-то в детстве, в те самые вечера, когда они сидели дома у камина, ждали Санту и обещали друг другу не уснуть первыми. Его волосы пахли холодом, снегом, воздухом с улицы, а он сам был тише обычного — тише, чем нужно, чтобы говорить, и именно поэтому рядом с ним вдруг стало легче. Элла не двигалась сразу. Потом, чуть согнув пальцы, осторожно погладила его по голове. Один раз. Мягко. Как тогда, когда он засыпал, уткнувшись в её подушку, а мама забывала их разбудить. Она не смотрела на него. Только в камин, где пламя перекатывалось по поленьям, освещая ковёр, стены, угол их ладоней. После снежного дня сидеть вот так было невероятно правильно. И если признаться себе честно, ей не просто не хватало этого — она скучала по нему так, как скучают не по людям, а по временам. По моментам, когда всё было яснее, чем сейчас. — Элли, простишь меня? — голос Джеймса прозвучал почти шёпотом, а улыбка, с которой он поднял на неё глаза, была до боли знакомой. Такой он улыбался всегда, когда чувствовал вину — за сломанный карандаш, за нечаянно испачканную тетрадь, за забытое обещание. Всё тот же взгляд: немного кривый, немного испуганный, но настоящий. Её глупый, невыносимо любимый старший братец. — Я… — она вдохнула. И правда была в том, что могла бы сейчас встать и оставить всё. Уйти от всех — от Пандоры, от Эвана, от Доркас, даже от Регулуса. Ради того, чтобы снова быть рядом с ним так, как раньше. Так, как было до всего. Но это же глупо, правда? Глупо обижаться на брата. Он ведь просто вырос. И всё стало сложнее. — Я и не обижалась. Просто не хотела мешать, — слова вышли ровные, почти лёгкие. Почти правдивые. Ложь. Элла обижалась. И ещё как. Просто сейчас — в этот вечер, в этом тепле, с его головой на её плече — не смогла сказать ничего из настоящего. Потому что это Джеймс. И если начать говорить правду, он может снова уйти. — Ты и не мешала… — ответ был таким же мягким. Слова словно плыли между ними, не разрушая. Он помолчал, чуть подвинулся, посмотрел на неё внимательнее, как будто увидел что-то новое — что-то, чего не замечал. Взгляд остановился на волосах — Почему решила подстричь? Ты ведь с пяти лет почти отращивала. Вопрос прозвучал просто — без упрёка, без насмешки, как будто между делом, но именно в этом «между» и крылась опасность. В такие моменты слова могут пробить глубже, чем прямой удар. Элла почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Не сильно. Почти незаметно. Но достаточно, чтобы ей пришлось отвернуться к камину, скрывая лёгкую тень на лице. Нужно ли рассказывать? О том, как в коридоре разбросали её вещи. Как свитки с заметками, рисунками и домашними заданиями рвали, бросали, топтали, и всё это — с весёлым смехом. Как один из них намотал на пальцы её волосы, затянув в узел галстуком слизеринца — просто чтобы насмешка была громче. Только потому, что она — Поттер, но не такой Поттер. Потому что рядом с ней были не те, кого принято считать "своими". Потому что она дружит со слизеринцами. Потому что Джеймса нельзя тронуть, а её — можно. Нет. Этого Джеймс не должен знать. Потому что пойдёт разбираться. Потому что не сможет просто оставить. Потому что сорвётся. Потому что встанет между. Потому что снова всё заберёт на себя. Потому что сделает это по-своему — громко, резко, на виду. Как же много этих "потому что", почему нельзя просто без них. Не думать о плохом и не скрывать… Она слабо улыбнулась, легко пожала плечами — как будто речь и правда, речь шла только о волосах. — Да просто решила сменить стиль, — сказала с лёгкой полуулыбкой, почти с вызовом. — А что, мне не идёт? Джеймс усмехнулся, приподнял брови, как будто собирался ответить — колко, по-старому, по-семейному. Но передумал. Устроился удобнее, вытянул ноги, взгляд его стал мягче. — Мама точно скажет, что «леди с такой длиной не ходят». Ты же её знаешь. Элла чуть опустила голову. Внутри что-то кольнуло — не больно, просто тихо. Конечно, знала. Юфимия не станет ругать, не поднимет брови с упрёком. Только притянет ближе, обнимет, ладонью проведёт по спине и спросит — ласково, без давления: «Что с тобой, милая?» И Элла почти наверняка не сдержится. Сядет рядом, прильнёт к колену, расскажет. Всё расскажет, без фильтра. Но — потом. Не сейчас. Сейчас — просто вечер в Хогвартсе. Она протянула руку и мягко провела ладонью по волосам Джеймса — один раз. Осторожно, почти неслышно. Он остался в той же позе, даже не взглянул. Привычно, будто знал: так и должно быть. И в этом движении — в его тепле, весе плеча, в огне перед ними — вдруг пришло странное ощущение. Мысль. Не резкая, а тихая, как догадка: её саму вот так, по голове, гладит теперь только Регулус. В начале учебного года так делал Эван — быстро, между делом, будто случайно. Иногда Барти — жёстко, чуть свысока, не задумываясь. А теперь — только Регулус. Без слов, без объяснений. Тонкой ладонью по волосам, по затылку, по макушке — так, будто в этом больше доверия, чем в любом разговоре. Как будто он видел, когда это было нужно. Элла ничего не сказала. Ни себе, ни брату. Голоса в гостиной звучали спокойно, а время текло ровно. Джеймс дышал рядом — равномерно, почти сонно. И этого было достаточно.

★

Прошёл ли декабрь в приключениях? Скорее да, чем нет. И виноваты в этом, как ни странно, были Эван и Барти. Они нашли кабинет. Не просто пустой, а, по их мнению, заброшенный навсегда — укромный, тёмный, с пыльной картой звёзд на потолке и портретом мага, который, кажется, спал последние сто лет. Ходили слухи, что когда-то здесь преподавали то ли древние руны, то ли алхимию, но теперь никто даже не заглядывал внутрь. А главное — к этому кабинету вёл узкий тайный ход из глубины слизеринской гостиной, за одной из глухих панелей, чуть ниже уровня воды. Эван нашёл его случайно, Барти — раскрыл замок, а дальше всё пошло само собой. Сама дверь в кабинет была заперта — не простым замком, а тем самым, который открывают только по согласию школы. И каким-то образом Барти… договорился с Дамблдором. Каким — не знал никто. Но факт оставался фактом: директор действительно пошёл им навстречу. Минерва, разумеется, была в недоумении. Настолько, что пришла к директору в середине дня — без лимонных долек, хотя, по её собственному признанию, именно в этот момент ей особенно хотелось чего-то цитрусово-успокоительного. — Я не понимаю, Альбус… — произнесла она, скрестив руки на груди. — Они же всего лишь первокурсники. Зачем им свой кабинет? Дамблдор посмотрел на неё с той самой своей странной мягкой улыбкой, в которой всегда сквозило что-то непонятное — то ли озорство, то ли печаль. — Дети, безусловно, — ответил он спокойно. — Но глядят так, словно прожили уже куда больше лет, чем положено. И иногда мне кажется, что если у таких детей не будет своего пространства, начнут искать путь в чужое. Макгонагалл вздохнула. Не потому, что сдалась. Просто слишком хорошо знала этот тон. — У тебя, как всегда, всё слишком образно, — пробормотала она. — А у тебя, как всегда, всё слишком по порядку, — мягко парировал Дамблдор и положил дольку лимона в чай. С того дня как кабинет оказался в их распоряжении, всё стало меняться. Поначалу — медленно, неуверенно, как будто никто до конца не верил, что всё это действительно возможно. А потом — привычно. Кабинет перестал быть просто комнатой за дверью, покрытой пылью и чарами времени. Он стал чем-то большим. По решению Дамблдора, вход в кабинет открывался только пятерым: самому директору, профессору Макгонагалл — и троим ученикам, которых назначили сами дети. Никто из преподавателей не стал задавать лишних вопросов, и от этого всё ощущалось даже немного странно. Как будто школа позволила им вырезать себе личное пространство — без объяснений, без причин. Просто по доверию. Сразу решили, что двумя из троих будут Элла и Доркас — чтобы они могли спокойно заходить когда захотят, просто потому, что видеть гриффиндорок в гостиной Слизерина будет немного странно. Эван и Барти заходили через другой путь — потайной. Ход вёл из слизеринской гостиной, спрятан за двумя глубокими книжными стеллажами и старыми, давно не работающими часами. Проход был узкий, полутёмный, пах старой известкой и влагой, шорохом ветра и старой паутиной. Каждый раз, пробираясь туда, Эван ворчал, что «наверняка там живёт что-то зубастое», а Барти только хмыкал и бросал заклинания, расчищая путь. Третьего человека решили не выбирать сразу. Казалось, что это не так важно. Потому ещё успеют, а так можно это место на запас оставить. Слизеринцы через гостиную, девочки через дверь… зачем.. но. — То есть, вы хотите сказать, — голос Регулуса звучал обиженно-высокомерно, — что мне, чистокровному наследнику одного из древнейших домов, предлагается ползти в паутине? По подземному туннелю? Вниз? Через плесень? Он стоял у двери в кабинет, нахмуренный, с руками в карманах, и смотрел на них как на предателей. Регулус фыркнул, одарив всех снисходительным взглядом, и ещё немного постоял, прикидывая варианты. — Я не полезу туда, — наконец буркнул он. — Если хотите, чтобы я вообще появлялся, впишите меня в список. Пусть открывает дверь. Вот так "мистер богатый наследник" стал единственным слизеринцем, который будет заходить через дверь. После всех этих обсуждений ребята начали обустраивать своё логово. Элла притащила книгу, в которой нашла заклинания очистки, и вымыла каждый сантиметр пола, простучала стены, открыла окна, разогнала запах плесени. Доркас с хмурым видом перетасовала мебель и выбросила всё, что казалось ей "визуально непереносимым". Барти торжественно разложил конфеты, подушку и принесённые с собой записки с формулировками «Обязательные Правила Тайной Базы» — ровно три пункта, два из которых начинались с «никогда не говорить…». Эван первым начал обустраиваться, как будто всерьёз. Притащил книги — некоторые в старых кожаных обложках с выцветшими подписями, в других страниц было больше закладок, чем самих листов. Один из стеллажей у дальней стены он объявил своей территорией: завалил бумагами, поставил несколько стеклянных склянок, свитки, где-то даже оставил старую банку с пронзительно пахнущими чернилами. Через пару дней на стене появились его зарисовки — хаотичные, чуть кривоватые, но интересные: полусимволы, полуфантазии. А потом, на третий день, он снял всё и заменил: — Официальное название, — написал крупно на первом листе. А ниже приклеил ещё два. — Потом, когда закончим с обустройством, придумаем, как будем зваться. Окей? Все закивали. Или просто не возразили — что, в общем, значило то же самое. Элла тем временем устроилась на диване рядом с Барти. Тот уже разложил по столу какую-то настольную игру — что-то между магическими шахматами и карточками с заданиями. — Тебе не кажется, что ты почти ничего не сделал? — лениво спросила она, наблюдая, как он двигает фишки, не отрывая взгляда от правил. — Глава всегда должен выделяться. А рабы… работать, — отозвался Барти с самым невинным выражением лица. Подушка прилетела молниеносно. Прямо в лоб. От Доркас. — Прямо по уставу, — хмыкнул Барти, аккуратно подсунул подушку под локоть, словно она была частью интерьера, и продолжил раскладывать фигурки, делая вид, что ничего не произошло. Все были заняты своими делами, когда дверь щёлкнула. Причём не просто открылась — сначала медленно, будто кто-то колебался, а потом мягко, точно. Регулус вошёл первым. В руках — картонная коробка. Не посмотрев ни на кого, он поставил её у стены и, не говоря ни слова, обернулся к коридору. И вот тут все увидели, что он не один. Позади него, немного неловко переступая порог, шла девочка — светловолосая, в куртке, усыпанной мелкими крапинками краски, с завязанной тканью коробкой в руках. Пока она оглядывалась, Эван тихо отошёл к дивану, встал за спинку, как будто просто так, на случай, если что. Доркас без паузы подошла к ним, протянула руку, как будто это вообще не было чем-то странным. В воздухе повисло лёгкое «что это вообще сейчас было», но она не обратила внимания. Регулус кашлянул, как будто напомнил себе, что зашёл не просто так. — А. Ребят, это… — он замялся, что случалось с ним редко. Мельком взглянул на девочку рядом. — Пандора. Пандора, это… — взгляд перескочил по комнате, потом он выдохнул. — В общем, я давно хотел вас познакомить. Она предложила помочь перекрасить стены. Серые плиты в этой школе ужасны. Пандора кивнула, не смущаясь. — Я принесла краски. И если разрешите, сделаю пробный угол… чтоб ни один мозгошмыг не проскочил! Никто не успел ответить, а Доркас уже взяла коробку у неё из рук и потащила к дальней стене: — Я помогу разложить. Эван за диваном тяжело вздохнул: — Ещё одна со своими красками. И своими… мозгошмыгами. Барти даже не поднял глаз: — Официально заявляю: это уже становится традицией. Регулус, не скрывая облегчения, сел на край стола, выпрямил спину и посмотрел, как Пандора вынимает кисти и палитру. Кажется, он даже улыбнулся — чуть, совсем на секунду. А потом перевёл взгляд на Эллу, что с интересом помогала Пандоре, что-то обсуждая с ней и теперь улыбалась чуть шире, чем нужно было. Они все быстро нашли общий язык с девочкой из синего дома. Она легко и непринуждённо сунула одну кисточку за ухо, другую — в руки, словно мгновенно стала частью их компании. Барти уже давно перестал раскладывать игру, с которой пришёл. Ещё минут пятнадцать назад доску с фишками он отбросил ближе к краю дивана, и теперь, полусидя, полулёжа на ковре, строил замок из карт. По-настоящему — с концентрацией и невероятной точностью. Каждую карту он вымерял взглядом, выравнивал пальцами, ставил, задерживая дыхание, и делал это так сосредоточенно, будто от успеха его конструкции зависела судьба магического мира. Первый этаж уже стоял — аккуратные двойные арки, второй вырастал — с башнями и проходами. Рядом лежали ещё карты — отсортированные по «стабильности» и «угловой полезности», как он сам объяснил ранее. Регулус, который всё ещё сидел неподалёку на том же месте, едва заметно улыбнулся. Не широко — скорее как человек, который поймал в комнате приятную мысль и позволил ей чуть тронуть уголки губ. Всё было бы незаметно… если бы не Барти. — Впервые вижу, чтоб ты улыбался, — бросил он, уже вытягивая очередную карту. — Тебе показалось, шут, — отозвался Регулус, лениво, без попытки оправдаться. Барти, приподнявшись на локтях, смерил его долгим взглядом. Потом, не говоря ни слова, с демонстративным спокойствием потянулся вперёд — и коротким резким толчком локтя боднул Регулуса в бок. Регулус качнулся. Не сильно, но вполне ощутимо, особенно для человека, сидящего на краю стола. Пальцы его резко метнулись к краю, чтобы удержать равновесие. Он не упал, но пошатнулся достаточно, чтобы в ответ тотчас же вытянуть ногу и пнуть Барти — быстро, точно, пониже колена. И всё бы обошлось, если бы не карточный замок. От первого удара локтем нижняя арка чуть дрогнула, но выстояла. А вот от ответного толчка Барти дёрнулся, потерял опору рукой — и пальцами задел самую уязвимую, центральную опору второго яруса. Звук был почти беззвучным — шелест. Карты посыпались одна за другой, сначала аккуратно, потом с хаосом. Башня сложилась, развалившись как по команде. Остались только три перекрещенные карты у самого края — последняя гордая часть, которая продержалась ещё пару секунд и затем безнадёжно рухнула, словно капитулировала. — ВАРВАР! — взвыл Барти, подскочив на колени и раскинув руки над руинами своей конструкции. — ДА НУ БЛИН, НУ ЗАЧЕМ?! Он смотрел на своё разрушенное творение так, будто кто-то только что разбил ему стеклянный мозг в банке. — Это было… произведение. Это была симфония из карт, это был архитектурный прорыв! Я тебя почти простил за всё, Блэк! Почти! Регулус, откинув назад волосы, холодно выдохнул: — Я даже не двинулся. Ты сам себе всё сломал. Сделай выводы. — Выводы? — Барти встал, собрав горсть карт с пола, и высоко поднял одну из них. — Мой вывод — ты разрушитель прекрасного. Ты антиэстет. Ты катастрофа с лицом! — Приятно быть в чём-то первым, — сдержанно бросил Регулус и чуть отодвинулся подальше от новой груды карт. У стены Пандора приподняла голову от рисунка, с краской на щеке и кистью в зубах. Улыбнулась краешком губ, но ничего не сказала. Эван, всё это время стоявший в стороне, фыркнул и пробормотал: — Я думал, у нас будет тихий вечер. — Это и есть тихий. Если мерить по нашему стандарту, — заметила Доркас, проходя мимо с банкой воды. — Главное — никто пока не летит в окно. Пандора, не отрываясь от стены, спокойно добавила: — Если кто-то всё же полетит, пожалуйста, не мимо моей палитры. — А можно я швырну его, но изящно? — уточнил Барти, махнув рукой в сторону Регулуса. — У меня идеальная траектория выстроена. — Только если нарисуешь на спине стрелку полёта, — отозвалась Пандора, и Элла прыснула в кулак. Барти снова сел на пол, собирая карты с предельным достоинством, как будто они были утерянными страницами древней летописи. — Варвар, — пробормотал он. — Просто варвар. — Но харизматичный, — не без удовольствия добавил Регулус. С того самого дня Пандора стала шестым человеком в их компании — словно мягкий ветерок, который тихо ворвался в привычный круг и сразу же согрел всех своим присутствием. Иногда она казалась им загадкой: местами непонятная, с богатой, почти сказочной фантазией, которую она нежно берегла внутри себя. Но больше всего в ней было что-то детское и искреннее — простая доброта и светлая открытость, которые притягивали и успокаивали. Пандора была единственным ребёнком, который действительно оставался ребёнком среди них. Её смех легко переливался в воздухе, будто маленькие колокольчики, а глаза блестели неподдельным интересом ко всему вокруг — к хрустящему морозному узору на стёклах, к мягкому шороху падающих снежинок, к играм на переменах. Она не спешила взрослеть, позволяя себе радоваться мелочам, которые другие уже давно перестали замечать. Ну, если не считать Доркас — та в последнее время всё чаще позволяла себе кусаться, когда кто-то слишком громко высказывался против неё, словно маленький дикий зверёк, защищающий своё пространство. Декабрь медленно укутывал школу холодом и серебром инея, превращая привычные дни в плавное ожидание праздника. В воздухе витал мягкий аромат хвои и пряностей, а окна украшались причудливыми узорами, которые дети с удовольствием рассматривали на уроках. Каждый день приближал последний школьный день перед каникулами — момент, когда можно было на время забыть о правилах и уроках, окунуться в тепло домашних очагов и чудеса Рождества. В эти предпраздничные дни Пандора приносила в их компанию особое настроение. Её фантазия распускалась, как новогодние огоньки, и вместе с ней все вокруг казались чуть ярче, чуть теплее. Они собирались вместе в конце уроков, делились мечтами и тайными планами, улыбались друг другу без лишних слов. Время словно замедлялось, наполняясь ожиданием чего-то настоящего — праздничного чуда, которое должно было вот-вот случиться. И в этом теплом, почти сказочном ожидании они чувствовали себя ближе друг к другу, словно на пороге новой истории, ещё только начинающей писаться.

★

Наверное, то, что её родной брат, гениальный и совершенно невыносимый Джеймс Поттер, каким-то образом пробрался в комнату для девушек в гриффиндорской башне. С мантией-невидимкой, разумеется. Через очередной «тупой тайный проход», как выразилась Элла. Она уже сбилась со счёта, сколько этих проходов в замке и сколько из них Джеймс успел освоить. Доркас, свернувшись в другой кровати калачиком, только закатила глаза, когда заметила движение. — Я вообще не хочу знать, как он сюда попал, — пробормотала она, и, не дождавшись ответа, просто перевернулась на другой бок и утонула обратно в подушку. — С Рождеством, сестрёнка! — бодро и слишком громко сообщил Джеймс, с невероятным для шести утра энтузиазмом. Элла зевнула. Медленно приоткрыла один глаз, уставилась на брата, который сидел на краю её кровати, будто это было нормально. Не до конца проснувшись, пыталась прикинуть — всё это сон или уже кошмар? — Сейчас только шесть утра… Джим, — выдохнула она, поморщившись и снова укрываясь одеялом с головой, как от сквозняка, так и от самой идеи «вставать». Мягкая ткань скрыла почти всё — кроме лёгкого раздражения и желания исчезнуть. Не самой, а брата. Она повернулась лицом к стене. Если его не видеть, может, и правда испарится? Но, к сожалению, Джеймс Поттер к числу испаряющихся не относился. — Нуууууу… — протянул он, задумчиво поигрывая краем какого-то свёртка. — Тогда я оставлю подарок себе. Он, кстати, классный. Даже я бы обрадовался. Элла медленно высунула руку из-под одеяла. Молча. Без угроз, но очень недвусмысленно. — Вот и отлично! — обрадовался Джеймс. — Сразу видно — у нас семейная магия работает. Он вложил ей в ладонь маленькую коробку, перевязанную лентой. Та осталась лежать на одеяле, а Элла даже не пошевелилась, чтобы её открыть. Только вздохнула — как человек, которого разбудили в неположенное время с неподходящим количеством радости. — Тебе бы кто-нибудь тоже так в спальню залез в шесть утра — посмотрел бы я на твою «радость», — пробормотала она, не раскрывая глаз. — Я бы очень порадовался. Особенно если это была бы Эванс, — мечтательно произнёс Джеймс и тут же ловко увернулся от подушки, которую Доркас, не открывая глаз, метнула в его сторону. — Вон, — прозвучало глухо с её кровати. — Поттер, вон. — Всё-всё, ухожу! — отозвался мальчишка сдавленно, поднимаясь. — Но скажу только одно… там под ёлкой ещё кое-что для тебя. Джеймс улыбнулся и исчез так же "бесшумно", как появился. Конечно… только лестница, что вдруг стала горкой под его ногами, вызвала смех и весёлый спуск. Элла аккуратно положила коробочку на тумбу рядом с кроватью — туда, где обычно лежали дневник, пара забытых конфет из «Сладкого королевства» и заколка, которую она так и не научилась правильно закреплять. Бумага на свёртке ещё немного поскрипывала, когда лента легла поверх крышки, и в этом хрупком звуке вдруг появилась ясность: сегодня Хогвартс опустеет. Не полностью, конечно, не до скрипа в коридорах и пустых зеркал, но достаточно, чтобы замок стал совсем другим — зимним, тише обычного, с пустыми лестницами и медленно горящими каминами. И если судить по тому, как рано Джеймс вручил ей подарок — слишком рано, ещё до завтрака, даже до зевка, — он решил не ехать. Не возвращаться вместе с ней. Оставаться здесь. Ничего страшного. По правде говоря, всего лишь ещё один праздник без надоеды Джеймса. Ещё один день без громкого голоса за спиной, без бесконечного «Элли, а ты видела», без нелепых попыток быть героем в каждый момент, даже когда никто не просил. В комнате становилось всё светлее — не от солнца, а от самого воздуха, что медленно менял оттенок, отражая утро на заснеженном стекле. Справа, в ворохе одеял, раздалось характерное бухтение. Доркас. Беднягу разбудили слишком рано, и это, если судить по всему, будет наказано. Она приподнялась с усилием, будто преодолевала проклятие, отбросила одеяло с такой злостью, будто оно было виновато лично, и, обутая лишь в один носок, направилась в сторону ванной комнаты, не глядя ни на кого. Голос — всё тот же: глухой, обиженный, спящий, но кристально отчётливый: — Клянусь, я буду сниться тебе в кошмарах… Слова прозвучали почти пророчески и тут же растворились за закрывшейся дверью, которую она прикрыла чуть сильнее, чем нужно. Не хлопнула — Доркас никогда не хлопала, — но дверь всё равно высказала всё, что думала по поводу утреннего вторжения Джеймса. Вообще-то, в их с Эллой дружбе существовало золотое, неоспоримое и освящённое временем правило: никогда, ни при каких обстоятельствах, не будить Дору. Даже не подходить близко до того, как она сама решит, что готова выйти в этот мир. Любой, кто нарушал это правило, автоматически становился врагом государства, которого ждали минимум проклятия и максимум бойкот за завтраком. Джеймс, как всегда, вступил на территорию, где вывешены таблички "не влезай, убьёт", и, как всегда, сделал это с улыбкой. Элла только покачала головой. Её брат просто не учится. Или учится — но на своих, крайне странных условиях. Из окна открывался тот самый знакомый вид на заснеженный склон, по которому уже тянулась дорожка из мелких следов — кто-то рано утром вышел к озеру, может, кто-то с Рейвенкло, может, кто-то просто не спал. День был ещё только на подходе, но уже чувствовалось: замок сегодня начнёт отпускать своих жителей. Один за другим. А вот утро в другой части замка было куда хуже. Если кто-то когда-нибудь напишет свод правил выживания в спальне слизеринцев, то первым пунктом там должно быть: «Никогда не засыпай слишком крепко рядом с Барти Краучем-младшим». Потому что, как только ты даёшь слабину — проснёшься в эпицентре драмы, войны, революции или, как минимум, полнейшей идиотии. Особенно, если этому Барти ночью было скучно. И именно поэтому утро в одной из спален Слизерина началось с крика, который мог бы сорвать голос любому другому. Только не Барти. — ВСТАВАЙ, РЕГУЛУС! НА ХОГВАРТС НАПАЛИ! ЭВАН… ЭВАН ПОГИБ!!! — завопил Крауч прямо в ухо ничего не подозревавшему Блэку с такой трагической интонацией, что на миг это действительно могло бы прозвучать как правда… если бы не последующее «представление». Пока Регулус, выдернутый из сна, попытался понять — жив он вообще или уже нет — Барти, с совершенно безумным энтузиазмом, метнулся к заранее подготовленному периметру вокруг кровати Эвана. Там уже вовсю работало бесшумное поле (настроенное ещё до рассвета), и в руках у Барти был флакон — нет, целая банка — густой алой краски. Один уверенный взмах, и одеяло, подушка, пижама, край матраса — всё моментально стало красным. Настолько красным, что Эван, если бы не спал как заколдованный, точно бы встал и подал на Барти в школьный суд. Регулус тем временем в панике рванулся с кровати. Одеяло путалось в ногах, рубашка сбилась набок, волосы торчали в разные стороны. Он не успел ни понять, ни сказать — только вскочил, оступился и с размаху рухнул лицом вперёд. Прямо в красное месиво, в то самое «место преступления». — Ахахахаха! — раздалось откуда-то с пола. Барти уже катался по каменному покрытию, держась за живот и утирая слёзы. — Это… это не входило в мои планы! Но, Мерлином клянусь, так даже лучше! Регулус медленно поднялся, весь в алой краске, как герой театрального спектакля, где все умерли в первом акте. Лицо мрачное. Взгляд — ещё мрачнее. Волосы — жалкое зрелище. — Регулус Блэк! Отважный и смелый гриффиндорец! Истинный лев! Смерть во имя дружбы! — сквозь смех выкрикнул Барти, перекатываясь на спину и делая вид, что ослеп от величия увиденного. Пинок прилетел внезапно — чёткий, точный, по бедру. Не сильно, но с убедительным подтекстом. Регулус стоял посреди комнаты, весь в краске, как призрак битвы, и молча смотрел на хохочущего друга. — Надеюсь, эта краска смывается, — только и выдал он, вытирая подбородок рукавом. С другой кровати донёсся голос Эвана, сонный и глухой: — Если на мне пятна — я подожгу тебе постель. Даже не спрашивай как. Барти, не прекращая хихикать, вскинул руки, как актёр на поклоне: — АХ, МЫ ПРОСНУЛИСЬ! ПУСКАЙТЕ АПЛОДИСМЕНТЫ! С Рождеством, придурки. Утро определённо не задалось. — Я в этой краске выглядеть буду, как окровавленный пирожок, — буркнул Эван, откинув одеяло. На его плечо уже протекло что-то красное, и он с видом мученика посмотрел на пятно. — Новая рубашка, Барти. Новая. — У тебя всё новое, ты как музейный экспонат, — Барти с трудом встал с пола, всё ещё посмеиваясь. — И не придуривайся, ты бы сам так сделал. Просто я — быстрее. — Я бы сделал изящнее, — зевнул Эван. — Без истерик. Я, в отличие от некоторых, уважаю утренний покой. — Ага. Как тогда, когда ты ночью шептал проклятья на мою подушку, потому что проиграл в шахматы, — отозвался Барти и, проходя мимо, хлопнул Эвана по плечу, оставив на мантии кроваво-красную ладонь. — Теперь ты официально жертва Хогвартса! — Ты официально ненормальный, — пробормотал Регулус, подбирая с пола валявшийся тапок. — Серьёзно, мы как будто живём в цирке, а не в школе. Хотя… нет, цирк был бы спокойнее. — В цирке хотя бы кормят лучше, — добавил Эван, рассматривая вторую испорченную пижаму. — Я не буду переодеваться. Пусть весь Хогвартс видит, с кем я живу. Это крик о помощи. — А я переодеваться не буду из принципа, — с достоинством заявил Барти. — Потому что это краска победы. Пусть думают, что я кого-то победил. Или хотя бы пытался. — Если ты победил здравый смысл, я не удивлён, — заключил Регулус, отряхивая мантии с такой печалью, как будто только что расстался с верой в человечество. Всё утро слилось в одну большую, красную, нелепую кашу. Рождество, как ни крути.

★

28 декабря 1972 года. Половина учёбы позади. Не учебного года — целой главы, с запутанными полями расписаний, скомканными перьями, ревущими часами у кабинета зельеварения и стуком по дереву в их тайной базе, где каждый оставлял свой след. Элла Поттер сидела у окна, поджав ноги, глядя, как стекло дрожит от ритма колёс. Поезд катил сквозь зиму, и в его вагонах спали, болтали, делились вафлями сотни учеников, но её мир был вот здесь. В этом купе. Пандора, обложившись листами, сидела на полу, вытянув ноги в шерстяных носках с фиолетовыми зигзагами, и оживлённо рассказывала, делая пометки на полях блокнота: — Если потолок сделать звёздным, он должен двигаться. Не просто так, а по-настоящему, чтобы как в настоящем небе. А в центре — созвездие, в честь которого назван Регулус. Оно же красивое, правда? В голосе восторг, в руках открытая палитра из слов и образов. Её глаза сияли, как будто она уже видела это небо, этот потолок и этот свет, мерцающий в темноте их базы. — Ты хочешь сказать, мне каждый вечер на себя смотреть? — буркнул Регулус, не отрывая взгляда от окна. Щека прислонена к холодному стеклу, пальцы у виска. Он притворялся равнодушным, но Элла заметила, как уголок его рта чуть дрогнул — почти как улыбка. — Не на себя, а на мифическую версию, — уточнила Пандора. — У той как минимум нет этой… — она обвела воздух, намекая на полоску цвета, — странной рыжей полосы. Ответа сразу не последовало, но в купе раздался короткий, сдавленный смешок. Барти чуть подался вперёд, закинув ногу на ногу и облокотившись на подлокотник так, будто только и ждал повода вмешаться: — Эта полоса — реликвия. Надо было волосы в музей сдать. Подарить директору. Он бы понял. Регулус даже не моргнул. Только коротко вздохнул, как человек, который заранее знает, что день будет долгим. — Я подожгу тебе постель, — сказал он почти лениво. Не грозно. Фактически — как напоминание. — Уже слышал. Я заведу список угроз, — довольно отозвался Барти. — «Угрозы Блэка. Том первый. Издание магглоненавистническое». В углу Доркас и Эван, как два дуэлянта, сосредоточенно смотрели на волшебные шахматы. Звуки движущихся фигур, глухие щелчки и вздохи Эвана, который, судя по выражению лица, только что проиграл ещё одного слона. Он покачал головой, опираясь на кулак: — Это было отвратительно. Я даже не понял, что ты сделала. Серьёзно, ты у кого шахматам научилась? Доркас только пожала плечами, не отрывая взгляда от доски. Улыбка была почти невидимой — тонкая, упрямая: — Меня один хороший друг научил. — Какой друг? — Хороший. Эван скривился. Несколько секунд сидел молча, будто прикидывал, стоит ли давить дальше, потом фыркнул и снова переключился на доску, откуда его король уже кланялся на последнем квадрате. Барти поднялся, прошёлся по купе, как будто репетировал речь в Большом зале. Кивнул на Регулуса, провёл ладонью по воздуху, как по артефакту: — Всё-таки ты с этой чёлкой как будто чуть добрее стал. Почти пушистый. Регулус не обернулся. Только вытянул ноги, сцепив пальцы у живота: — Хочешь проверить, насколько я пушистый? — Если я сейчас скажу «да», ты меня прибьёшь? — Безусловно. Элла, наблюдая за этим обменом, оперлась лбом о стекло. Внутри было тепло. Так, как бывает, когда всё своё — и даже дразнишь не потому, что злишься, а потому, что хочется, чтобы ответили. Чтоб ты был на месте. Именно так они доехали до конечной станции, и каждый пошёл к своей семье праздновать Рождество.

Рождество в доме Блэк

Гриммо, 12. Каждое Рождество в этом доме отмечалось с привычной для Блэков торжественностью — пышным, выверенным до мелочей банкетом, на который приглашались исключительно члены семьи и, в редких случаях, несколько человек извне… тех, кого Орион Блэк соизволил бы признать достойными их стола. Ни одного случайного имени. Ни одного приглашения по доброте душевной. Всё строго. Всё в рамках. Всё по роду. Гостиную украшали заранее — сдержанно, но богато: серебряные ленты, зелёные гирлянды, тёмные свечи. Сквозь комнаты скользили домовики, перенося из кухни в столовую дымящиеся блюда под чарами сохранения тепла. Старинный фарфор, фамильные бокалы, запах запечённого мяса, еловой смолы и тяжёлых парфюмов — всё это повторялось из года в год, как заклинание. Регулус, как единственный сын, находящийся дома, заранее — тихо, без тени лишнего выражения на лице — отпросился к дяде Альфарду. Ни громких объяснений, ни резких интонаций. Просто подходящий момент, выбранный точно и предусмотрительно. Он знал, когда лучше говорить. И как. Матушка не стала спрашивать, почему он уезжает. Она, как всегда, прочитала всё по движениям, взгляду, тону. И, возможно, хотела спросить — но не успела, потому что прежде чем слова могли прозвучать, Регулус уже произнёс нужное. Ровно. Уверенно. Как следует. — В последний раз, когда я был у дяди, он пообещал научить меня семейным заклинаниям, — произнёс он, и в голосе слышалась тихая уверенность. Вальбурга подошла к нему и, не отвлекаясь от своих мыслей, легко коснулась лба сына холодным, почти сухим поцелуем — жестом, который заменял слова. В её взгляде не было теплоты, только спокойное признание: сын заслуживает этой возможности. Она отпустила его на зимние каникулы к дяде без лишних объяснений и напоминаний, потому что знала — для него нет ничего важнее, чем учиться и совершенствоваться. В глубине души она была довольна: этот путь, хотя и суровый, именно тот, что нужен наследнику семьи. Его трудолюбие и сосредоточенность на саморазвитии вызывали у неё тихое, но стойкое одобрение. А дом дяди встретил его сразу — не дверью, не лестницей, не камином, а тёплым, живым присутствием, которое чувствовалось в каждом углу. Здесь пахло корицей, свежей выпечкой и чуть дымным деревом. Здесь свет скользил по полу мягко, будто боялся разбудить кого-то, и тишина была не пустой, а уютной — как если бы стены сами обнимали. Альфард появился в проёме кухни так, будто вынырнул из другого, гораздо более солнечного мира: с растрёпанными волосами, в расстёгнутом жилете и с пятнышком муки на щеке. — О, племянничек! — воскликнул он с такой искренней радостью в голосе, что у Регулуса внутри потеплело мгновенно. — Я как раз собирался выйти за твоим тортом. Пойдём со мной? Надо же отметить возвращение самого важного гостя зимы. Регулус не ответил сразу — только укутался потуже в шарф, пряча разом и уши, и вдруг вспыхнувшую улыбку. Потом сделал шаг навстречу, легко схватив дядю за протянутую руку — будто всё это было чем-то неизменным, как будто он возвращался не просто в дом, а в самое безопасное место в своей жизни. — Только если он зелёный, — с невозмутимым видом произнёс он, — и с серебряной посыпкой. Для самого главного слизеринца, разумеется. Альфард остановился на полшага, будто играя в недоумение. — Зелёный? Серьёзно? — Абсолютно, — выдержал Регулус. — Чтобы все знали, кто здесь победитель. И, конечно, это была шутка. Они оба знали: Регулус терпеть не мог мятных тортов, и каждый год просил один и тот же — клубничный. С тонкими бисквитными коржами, воздушным кремом и сладкими, чуть липкими ягодами сверху. Альфард знал это ещё с тех пор, как Регулус был совсем маленьким и морщился при виде пирожных в цветах факультета. — Хорошо, — протянул дядя с театральным вздохом. — Тогда зелёный. Но только снаружи. А внутри — всё как ты любишь. Чтобы притворяться на публике, а потом наслаждаться в одиночку. Регулус фыркнул и, стараясь скрыть довольство, скользнул взглядом по лестнице, по дверям, по всем мелочам, которые сохранились с прошлого приезда. Всё было на месте. Всё дышало: ему рады. И вдруг он понял — да, по этому дому он будет скучать. В Хогвартсе ему было интересно, насыщенно, даже важно… но здесь его ждали. Настоящего.

Рождество в доме Краучей.

— Как же хорошо, что мы празднуем не дома! Голос Барти прозвучал неожиданно звонко, радостно — почти как в детстве, когда он, не дожидаясь снега, вставал на цыпочки у окна и щурился на предрассветный свет, выискивая белые хлопья. Сейчас он сидел у окна автомобиля, прижавшись к стеклу ладонью, и вглядывался в бегущий мимо город. Праздничные гирлянды оживали под светом фонарей, на тротуарах мелькали тени прохожих, окна домов были залиты мягким янтарём — в них горели ёлки, свечи, лампы, жизнь. Город казался волшебным — как будто сам стал иллюстрацией к сказке, которой Барти давно не читал, но вдруг вспомнил. В его глазах отражался этот свет — и не только уличный, но и какой-то внутренний, тонкий, неуловимый. Искры. Они вернулись. После стольких месяцев, после пустоты и молчания, что звучало громче любых слов. — Мам, — обернулся он, всё ещё сияя, — а ты купишь мне карамельное яблоко? Амрозия Крауч вздрогнула. Не от вопроса — от голоса. От этой простой интонации, которой она не слышала… год? Два? Голоса без напряжения, без укола раздражения, без тяжести недосказанного. Просто просьба. Прямо. По-детски. — Купишь? Он снова был ребёнком. Тем самым, который когда-то просил яблоко на рождественской ярмарке, стоя в огромной шапке с помпоном, с обветренными щеками и крошками от сахарного печенья на пальто. Она покачала головой — медленно, с мягкой улыбкой. Каштановые волосы были собраны в низкий узел, лицо казалось усталым, но глаза светились. Она смотрела на него — и будто не верила. Перед ней был тот же мальчик, которого она когда-то держала в объятиях, когда он дрожал от кошмара. Но теперь — высокий, тонкий, с глазами, которые слишком рано научились прятать всё лишнее. — Я уверена, бабушка уже приготовила для тебя парочку, — сказала она почти шёпотом. Она не стала напоминать, как прямо с вокзала свернула к шоссе, не заезжая домой. Дом… был не местом, где Барти мог дышать. Там всё пахло контролем, холодом, безмолвной строгостью. Там каждый шаг отзывался эхом ожиданий и выученных фраз. Она повезла его к себе домой — в тот дом, что стоял на краю деревни, где под окнами росли заснеженные ирисы, где в кухне всё ещё пахло сушёной мятой и запечёнными грушами. К её матери. К бабушке Барти. Единственному человеку, который умел говорить с ним не словами, а добротой. Барти вдруг улыбнулся. Такой улыбкой, которая не просит, не проверяет — просто есть. Потом легко повернулся и, не говоря ни слова, лёг ей на колени, как когда-то давно — в дороге из Хогсмида, после первой школьной поездки, когда он заснул у неё на руках, крепко обняв её за талию. Он свернулся клубком, прижавшись щекой к её бедру, и позволил — позволил — ей провести рукой по его волосам. Молча. Без отстранения, без того тяжёлого напряжения, к которому она так привыкла. Амрозия гладила его голову медленно, почти священно, боясь нарушить этот тонкий баланс — как будто каждое движение могло всё разрушить. — Ты у меня самая лучшая, мам, — сказал он тихо, лениво, будто между сном и явью. У неё перехватило дыхание. Никакие праздники, никакие подарки, никакие редкие улыбки мужа не могли сравниться с этими словами. С тем, как он их сказал — не по долгу, не по привычке, не чтобы получить что-то взамен. Просто — сказал. И этого было достаточно. Она горько улыбнулась. Сердце сжалось — не от боли, а от нежности, которую трудно было выдержать. Как будто оно не верило, что этот миг случился. Она так ждала его. Так лелеяла эту возможность — чтобы он снова, просто снова, вспомнил, что можно обнимать мать не через стекло осторожности, а по-настоящему. Автомобиль мягко свернул с трассы. Где-то впереди в темноте замерцали огни — знакомые, родные. Дом с резным крыльцом, запахами ванили, старым деревом, влажными от пара окнами. Там уже ждали. Бабушка, наверное, стояла у плиты в своём вечно запачканном мукой переднике, проверяя, всё ли достала из духовки. Там был камин, облупленная шкатулка с пуговицами, старинные ёлочные игрушки и аромат тех самых яблок в карамели — с корицей, с ореховой крошкой, с тем самым послевкусием детства. Барти уже почти дремал. Его дыхание стало ровным, лицо расслабилось. Он позволил себе быть ребёнком. И в этой машине, на границе дороги и праздника, прошлого и будущего, Амрозия вдруг позволила себе одно простое ощущение — надежду. Тонкую, как стекло. Тёплую, как пальцы на волосах сына. Живую.

Рождество в доме Медоуз

— Маааам! — голос Доркас раздался откуда-то из прихожей, звонкий, торопливый, как снежок, брошенный в окно. — Давай в этом году на верхушку ёлки поставим… игрушечного Дамблдора! Она вылетела в гостиную, вся ещё в мятой дорожной мантии, с растрёпанными волосами и горящими глазами. В руках она держала крошечную, почти карикатурную фигурку: миниатюрного директора Хогвартса в мантии с вышивкой и в смешной шляпе, из-под которой торчали серебряные волосы. Вид у игрушки был внушительно-смешной — будто она собиралась объявить рождественский ужин в Великом зале прямо на макушке ёлки. — Смотри, мам! Я купила его у мага в поезде. Он даже бородой шевелит, если нажать на пуговку. И вообще — ну признай, это же гениально! Вместо звезды — директор Хогвартса! Это и забавно, и стильно. Праздник с характером! Надо обязательно взять у бабушки колдограф и сделать колдофото, я всем покажу в школе! Асцелла, разогревая чай на кухне, только рассмеялась этим искренним, лёгким смехом, который был у неё редким, но заразительным. Она вытерла руки о полотенце, вышла в гостиную и, прищурившись, посмотрела на сувенир. — Душка, тебе не кажется, что одного Дамблдора на ёлке маловато?.. — произнесла она с лукавым прищуром, открывая старый резной шкафчик у стены. — Может, поставим… двух? С этими словами она достала из ящика почти точную копию игрушки — такую же смешную, с микроскопическими полукруглыми очками и вороньим носом. Доркас замерла на мгновение, потом расплылась в улыбке и фыркнула. — Мам, ты… ты что, тоже купила? — Конечно. У нас интуиция семейная. Они стояли посреди гостиной, залитой мягким светом: гирлянды на окнах мигали золотыми бусинами, в камине потрескивали дрова, в воздухе пахло печёными яблоками и корицей. И обе — мать и дочь — держали в руках своих мини-Дамблдоров, сияя одинаковыми, чуть дерзкими, чуть мечтательными улыбками. — Бабушке покажу! — воскликнула Доркас и, выхватив фигурку у матери, уже через секунду скрылась в коридоре, оставляя за собой звонкий смех. Асцелла осталась стоять, покачивая головой и сжимая второй сувенир в ладони. Иногда эта девочка была её отражением — не просто по характеру, а в движениях, в том, как она мечтала, как спорила, как хохотала, запрокидывая голову. И в такие мгновения Асцеллу охватывало странное, мягкое волнение — словно она смотрела не в лицо дочери, а в зеркало памяти. И только старая Медоуз — мать Асцеллы — знала, как страшно это может быть. Из глубины дома послышался голос Доркас: — Бабушка! Смотри, у меня два Дамблдора! — Что ещё за думбульдур? — отозвалась бабушка с лёгким ворчанием, с тем тоном, за которым давно пряталась нежность. — Опять вы с матерью что-то начудили? Доркас засмеялась так звонко, что даже ёлочные игрушки дрогнули. Рождество в доме Медоуз начиналось именно так: с легкой неразберихи, с миниатюрных сумасшествий, с теплом, которое не нужно было объяснять. Оно просто было. Между поколениями, в старом доме с потрескавшимся паркетом, где пахло тем, что помнили с детства. Где даже ёлка помнила, какой была Доркас в детстве. — Так, стойте! Сейчас будет шедевр, — Доркас, запрыгнув на край кресла, щурилась в старенький объектив бабушкиной колдокамеры, ловя в кадр ёлку, сверкающие гирлянды и двух Дамблдоров, которые царственно восседали на верхушке, будто готовились произнести рождественскую речь. Асцелла стояла в стороне с кружкой чая, а бабушка села ровно, как на семейном портрете, поправив вязаную шаль. — Смотри на меня, как будто я подарила тебе шоколад, а не носки, — прошептала Доркас бабушке и нажала на кнопку. Камера тихо щёлкнула — и вдруг, как по волшебству, выдала короткий синий всплеск. Фотография замерцала в воздухе, колыхнулась и плавно опустилась прямо в ладони Доркас. — Готово! — она радостно вскинула снимок. На фото оба игрушечных директора на макушке ёлки размахивали шляпами и, кажется, пытались спорить, кто из них настоящий. Фоном мигали огоньки, а бабушка на фотографии кивала, как будто всё одобряла. — Вот это я обязательно покажу ребятам! — гордо произнесла Доркас, аккуратно прикладывая фотографию к груди. — Пусть обзавидуются. У кого ещё два директора на ёлке? — Ребятам? — с интересом переспросила бабушка, удобно устраиваясь в кресле. — А как у тебя там вообще дела в Хогвартсе? — Ооо… — Доркас расплылась в улыбке и уселась прямо на ковёр, поджав под себя ноги. — У нас целая коллекция персонажей! Ну, начнём с Эллы Поттер. Она такая… тихая, вроде бы. Но только до тех пор, пока кто-нибудь не скажет плохое про слизеринцев. Тогда — берегитесь! Она может схватить нож для писем и без слов всё объяснить. Очень убедительно. А ещё у неё кошка, Цирцея. Я почти уверена, что она умеет читать мысли. Иногда сидит, смотрит на меня, и я чувствую — знает. Всё знает. Асцелла и бабушка переглянулись, обе сдерживая смешки. — Эван — тоже подарок судьбы. Выглядит, как будто с ним можно только про уроки говорить, но однажды он подложил слизеринцам в спальню горшок с маггловскими хохочущими грибами. Те потом три ночи не спали, потому что грибы повторяли голос завхоза: "Тихо в спальне, я всё слышу!" — Это же жутко! — бабушка едва не поперхнулась смехом. — Да. Но очень смешно, когда не ты там спишь, — парировала Доркас, сияя. — А Регулус… ой. Он тихий, даже слишком. Но однажды он вытащил нас из запертого коридора, просто сказав портрету: «У вас самая красивая рама, мадам». Портрет покраснел и впустил. И с тех пор мы стали получать любовные письма от картин. Асцелла фыркнула в чай. — И это у вас нормальная школьная жизнь? — Это Хогвартс, мам. Нормально там не бывает. — Доркас театрально вскинула руки. — Барти однажды устроил ссору с Эллой посреди Большого зала, закончив всё тем, что поцеловал её в лоб, и чуть не получил от её брата.

Рождество в доме Розье.

Эван стоял среди ровных, едва припорошенных снегом аллей. Мороз щипал пальцы, но он не спешил надевать перчатки — будто холод помогал ему сосредоточиться. Он держал в руках букет из белых орхидей и омелы — строгий, красивый, почти аристократически безмолвный. Цветы не несли сентиментальности, но в них была память. Чистая, зимняя, без лишнего тепла. Он сам выбирал их. Он всегда выбирал. — Простите, — тихо пробормотал он, опуская букет на могилу. — Полгода вас не навещал. Снег скрипел под ногами, ветер срывал с деревьев лёгкие хлопья инея, которые оседали на лакированных ботинках. Он выпрямился, убрав руки в карманы пальто, и всмотрелся в надгробие. Знакомые очертания, строгая вязь имен, и та самая тишина, которую ничем не нарушить. На мгновение ему показалось, что он всё ещё ребёнок. Маленький мальчик, стоящий рядом с дядей, слушающий, как кто-то говорит слова про долг, наследие и Розье, которым теперь нужно быть достойным. Хотя… теперь он и есть «Розье». Остался он, Элианора и Феликс. Трое. Всё, что осталось от семьи. Завтра, как и полагается, они поедут во Францию, в родовое поместье, на Рождество. Не чтобы праздновать — праздников в этом доме никогда не было в обычном смысле — а чтобы присутствовать. Показать, что наследники живы, молоды, учатся. Что Розье — это всё ещё имя, а не воспоминание. Он вздохнул, сдержанно, почти незаметно, будто тяжесть в груди нельзя показывать даже мрамору. — Молодой господин, — голос камердинера прервал его мысли. — Нам пора. Карета ждёт. Эван кивнул, но не двинулся. Он смотрел на серую гладь плиты, как будто надеялся увидеть в ней лица. Может, мать. Она всегда касалась его руки, когда он молчал. Или отца. Строгий, гордый. Никогда не позволил бы ему задерживаться на ветру. И всё же… — Ещё секунду, — сказал он почти шёпотом. Он наклонился, медленно провёл пальцами по гравировке, где под именем отца была высечена фраза: «Тишина — форма силы». Эван впервые за долгое время позволил себе улыбнуться. Почти невесомо. Почти печально. — Надеюсь, вы бы были… не разочарованы, — прошептал он. — Я стараюсь. И только после этого выпрямился и повернулся к ожидающему слуге. — Иду. Они пошли по узкой дорожке, шаг за шагом, между каменными плитами, покрытыми инеем и историей. За спиной Эвана белели цветы — единственное живое пятно среди всего этого зимнего покоя. Завтра будет Франция. Поместье с высоченными окнами и коридорами, где эхо носит фамилию. Пышный ужин, длинные тосты, формальные взгляды. Ему придётся быть ровным, внимательным, достойным. Улыбаться тётушке. Слушать, как она говорит о его будущем — и о славе, что на нём лежит, будто мантия с камнями. Но сегодня… сегодня была тишина. Сегодня он был просто сыном. Не наследником. Не фамилией. Просто мальчиком, который, возможно, слишком поздно научился скучать по тому, что ушло. И в этой снежной, холодной тишине, что сковывала кладбище, было странное утешение: здесь не требовалось ничего доказывать. Только помнить.

Рождество в доме Поттеров

Раннее зимнее утро в доме Поттеров начиналось с едва заметного шуршания ветра за окнами и мягкого светлого сияния, которое пробивалось сквозь густые занавески, заливая комнаты бледно-янтарным светом. В воздухе уже витал тот особенный аромат, который невозможно спутать ни с чем: свежая хвоя, тёплый запах пекущейся карамели, чуть пряный от корицы и мускатного ореха, и легкий шлейф старого шерстяного пледа, заботливо расстеленного у камина. Элла медленно открыла глаза, ощущая на коже лёгкое покалывание от прохлады комнаты и мягкое тепло солнечных лучей. Внизу доносились тихие звуки: тихий шорох посуды, приглушённые разговоры и знакомая, нежная, чуть хрипловатая зимняя песня матери — Юфемии. Голос её был полон тепла, в нём звучала такая любовь, что Элла не спешила вставать, предпочитая в тишине наслаждаться моментом и прислушиваться. Наконец, собравшись с силами, она опустила ноги на холодный паркет и тихо направилась вниз, босиком, в просторной рубашке отца, которая сползала с одного плеча. Гостиная была окутана полумраком, где огни на ёлке мягко мерцали, словно маленькие звёзды, а на полу у камина лежал пушистый плед. Ёлка, украшенная старыми стеклянными игрушками, каждая из которых хранила свою историю, стояла в углу, словно сторожила покой и уют. — Проснулась, зайка? — улыбнулась Юфемия, появившись из кухни с чашкой горячего какао. На губах играла тёплая улыбка, а волосы слегка выбились из аккуратного пучка. Она пахла свежей выпечкой и чем-то очень домашним, что нельзя описать словами, — материнской заботой. Элла кивнула, обнимая мать за талию и чувствуя, как та крепко прижимает её к себе, словно стараясь передать всю любовь и защиту через одно прикосновение. — А вот и наша главная помощница! — послышался весёлый голос Флимонта. Он вошёл, улыбаясь, и прежде чем Элла успела что-то ответить, подхватил её на руки и закружил в танце, наполненном светом и радостью. — Готова к главной рождественской миссии? — спросил он, приподнимая её выше, чтобы она могла достать до вершины ёлки. — Повесить звезду? — Элла усмехнулась, глаза заблестели. — Именно, мисс Поттер. Сегодня вся галактика за тебя. Она вытянулась на цыпочки, стараясь закрепить старинную звезду — жёлтую, немного потемневшую от времени, но по-прежнему сияющую мягким светом. Это был особенный момент — не просто украшение, а символ семьи и памяти. После торжественной церемонии они сели за стол, где уже стояли кружки с горячим сидром, какао с зефирками в форме сов и крепкий глинтвейн для взрослых. Рядом дымились свежие пирожки, миска с мармеладом и небольшие бутерброды с тыквенным джемом. Запахи сливались в единое праздничное настроение. Позже Юфемия неожиданно предложила сделать небольшой сюрприз — сходить в волшебную парикмахерскую, чтобы освежить образ Эллы и встретить праздник с новой прической. Элла сначала скептически приподняла бровь, но согласилась — её волосы правда были подстрижены не очень удачно. Сама старалась. Парикмахерская оказалась уютным и волшебным уголком: стены были украшены гирляндами из зимних веток и ягод, мягкий свет свечей отражался в зеркалах, а в воздухе мерцала едва заметная магия. Мастер осторожно подстриг Эллу, аккуратно убирая лишнее, придавая её волосам лёгкость и свежесть. Пока ножницы тихо щёлкали, на улице медленно кружился мягкий снег, наполняя день атмосферой сказки. Выходя из парикмахерской, вся семья отправилась в близлежащий парк, укутанный пушистым снежным покрывалом. Элла с радостью бросала снежки, смеялась и уверенно уклонялась, а Флимонт, словно мальчишка, взял её на плечи и начал весело кружить по заснеженной дорожке. Их звонкий смех разносился по деревьям, поднимая настроение прохожим и растворяясь в морозном воздухе. Тем временем Юфемия достала из сумки старинный колдофотоаппарат — семейную реликвию, способную запечатлеть не просто изображение, а настроение и эмоции. Несколько щёлчков, и вот уже на свет появляются фотографии — яркие, живые, полные радости. Элла и Флимонт — со смехом на губах и блеском в глазах, снежинки на волосах и мягкий румянец на щеках. Дом Поттеров снова встретил их теплом и уютом, запахами специй и свежего хлеба. За семейным ужином, украшенным свечами и мерцающим огнём камина, царила спокойная, тихая радость. Тыквенный пирог, ароматное мясо с травами, хрустящий свежий хлеб — всё это сочеталось с теплом и любовью, которые исходили от каждого взгляда, каждого прикосновения. Флимонт, глядя на Эллу, сказал тихо, с улыбкой: — Самый ценный подарок — это моменты, которые мы проводим вместе. Элла кивнула, чувствуя внутри свет и тепло, которые согревали её сильнее любого праздничного огня.