Глава 11 –О том как незаметно идёт время.

★

Элла никогда не жаловалась маме на боль — не потому, что не болело, а потому, что знала: если сказать, то обязательно спросят, почему не Джеймс. Поэтому она всегда, с глазами, полными слёз, рассказывала про царапину брата, про то, как он ударился, как испачкался или как снова полез, куда не нужно. Никто не замечал, как сильно у неё самой щипало под рёбрами. Она никогда не просила отца ни о чём — не из гордости, просто не умела. Но он всё равно каждый раз спрашивал: «А ты чего хочешь, моя звёздочка?» — и Элла терялась, потому что не знала, как объяснить то, что ей хотелось вовсе не игрушек, не платьев, не книг… а просто быть для кого-то центром, как Джеймс. Она всегда повторяла брату одну и ту же фразу, как заклинание, как оберег от всего мира: «Будь со мной. Всегда-всегда». Потому что внутри себя она уже знала — он не останется. Никто не остаётся. Но, может, если говорить это достаточно часто, он хотя бы задержится. Если бы у Эвана Розье спросили, что он думает об Элле Поттер, он бы, не раздумывая, назвал её замкнутой звёздочкой. Той, что родилась, чтобы сиять, но по какой-то нелепой и очень человеческой причине всё ещё прячется в облаках, боясь ослепить кого-то своим светом. Он и правда верил в это — верил в неё — с тех самых пор, как заметил, как та держит учебники, как ставит запятые в эссе по зельеварению, как молчит слишком громко, особенно в тех случаях, когда следовало бы кричать. Но сейчас, в этот самый момент, в вагоне поезда, который вот-вот тронется из Лондона, Эван с трудом узнавал ту самую звёздочку. Перед ним сидела девочка с подстриженными почти под ноль висками, с галстуком Гриффиндора, перевязанным вокруг шеи как небрежный чокер. В слишком широком пальто — не то с чужого плеча, не то найденном в каком-то благотворительном ящике. И что-то в ней кричало о вызове. О бунте. О том, что тихие девочки с большими глазами иногда тоже устают. Она сидела у окна, вытянув ноги вперёд, слегка раскачивалась в такт шуму вокзала и даже не притворялась той прежней Эллой. Не той, что молчала у книжной полки в библиотеке. Не той, что нерешительно улыбалась, получив свои первые оценки по трансфигурации. Эта девочка была другой. Прямой. Упрямой. Дерзкой. Эван смотрел на неё и никак не мог найти в себе нужного слова, чтобы описать это превращение. Неужели всё лето он просто не замечал? Или просто не хотел замечать? — Так что ты говорила? — спросил он наконец, стараясь звучать непринуждённо. Но голос выдал замешательство. Поттер хмыкнула. Не устало и не раздражённо, а как будто слышала это от него уже сотню раз. Она медленно перевела взгляд с окна на него, как будто обдумывала — стоит ли повторяться для того, кто всё равно не слушает? — Реально не слушал? — уточнила она с тенью полуулыбки, больше похожей на усмешку. — Я же тут чуть речь не толкнула. Эван виновато пожал плечами. Правда в том, что он всё ещё переваривал происходящее. Её вид. Её голос. Её… новую версию себя. — Прости, задумался. — Да так, — отмахнулась Элла, уставившись теперь на край сиденья. — Просто говорила, что всё лето сидела в библиотеке. Учила второй курс заранее, чтобы не тупить потом, как в прошлом году. Он чуть не усмехнулся. Конечно, она учила. Конечно, не могла не учить. Но теперь эта мысль звучала странно. Несовместимо с внешним видом и этой отчуждённой уверенностью в её позе. Она ведь и правда вела себя иначе в прошлом году — тихая, немного неуклюжая, осторожная, как мышка. А теперь? Теперь перед ним сидела девочка, будто решившая впервые в жизни стать собой — даже если никто не поймёт, что это значит. — Когда уже поезд поедет? — почти шепотом спросила она. Розье мотнул головой, будто с плеч можно было стряхнуть не только волнение, но и навязчивые мысли, которые не давали ему покоя с момента, как он увидел Эллу. Он не был из тех, кто переживает за внешний вид друзей. Но вот сейчас — смотря на эту девчонку с упрямо поднятым подбородком и непонятной смесью гнева и усталости в глазах — ему хотелось, чтобы у него под рукой было заклинание, которое могло бы просто отрастить ей волосы. Немедленно. До талии. Или хотя бы до плеч. До того, как появятся Барти с Регулусом. Потому что он знал их обоих слишком хорошо. Регулус, скорее всего, просто выключится. Или, что хуже, отреагирует резкой едкой фразой, от которой потом сам же будет мучиться, потому что, несмотря на все свои претензии к Элле и её фамилии, всё же привык к ней. Она как старая заноза под кожей — раздражает, но без неё странно. И да, зная Регулуса, он не только словит нервный тик от её нового вида, но и обязательно вспомнит Сириуса. Того самого, кто когда-то тоже решил пойти против всех, выбрать себя, а не имя. Блэки слишком болезненно переживают "самовыражение". А вот Барти… Барти, наоборот, вдохновится. Он сядет рядом, откинет ногу на ногу, закатит глаза и скажет что-нибудь в духе: "Элла, вот теперь ты реально жжёшь. А если хочешь, я тебе могу ещё пирсинг в бровь организовать, ну так — для эстетики". И тогда всё станет ещё хуже. — Ещё полчаса, — пробормотал Эван, взглянув в сторону двери. Он говорил вслух, но скорее себе, чем Элле. — Думаю, Барти скоро придёт. С ним и Регулус. Конечно, придёт. Барти всегда появляется тогда, когда не надо. Он обладает этим бесценным чутьём — вставать в центр события как точка возгорания. А уж если увидит Регулуса среди толпы — второму не поздоровится. Потому что Барти обожает бесить младшего Блэка. Называет его «слизеринским принцем», напевает это вслух, когда тот в ярости и, казалось бы, вот-вот испепелит всех взглядом. Краучу в кайф, особенно когда его "принц" начинает заводиться. А Элла… Элла сидела молча, уставившись в окно. Всё та же поза, всё та же неподвижность, как будто она ловит ритм железнодорожной станции внутри себя, чтобы не расплескать. Но Розье знал — там внутри буря. Не та, что показывают, а та, что давит изнутри, когда ты не знаешь, как себя показать, чтобы тебя не оттолкнули. Или наоборот — чтобы тебя наконец заметили. Где, чёрт возьми, Доркас с Пандорой? Почему он один должен сейчас справляться с этим эмоциональным ураганом, развёрнутым в человеческий облик? Почему только он переживает этот психологический хоррор в реальном времени, с эффектом присутствия? Он снова скользнул взглядом по её затылку. По этим… слишком коротким, почти мальчишеским волосам. Всё внутри сжималось. Что, чёрт побери, с ней случилось этим летом? Он читал её письма. Длинные, аккуратные, с заметками на полях, с теми самыми восклицательными знаками, которые она всегда ставила в конце, когда говорила о книге, о погоде, о котёнке. Всё казалось в порядке. Она даже один раз нарисовала его и подписала «мой самый надёжный друг». А теперь — вот это. Может, она просто устала быть той самой Эллой? А может, стоит перестать судить? Просто принять её такой, какая она есть. Человеку свойственно меняться. Даже резко. Даже нелепо. Даже в двенадцать лет. Да, двенадцать. Эван прикрыл глаза и чуть откинулся на сиденье. Устал. Устал думать как взрослый. Устал анализировать каждый взгляд, каждое движение своих друзей. Устал чувствовать ответственность за всех, потому что его так учили, потому что он Розье, потому что нужно соответствовать. Слишком рано началась эта взрослая жизнь, с банкетами, наставлениями и ожиданиями. Он ведь просто хотел учиться. Быть ребёнком. Смеяться. И защищать. Да, это у него внутри: быть рядом, когда кому-то плохо. Особенно если этот кто-то — девочка с глазами, которые светятся как стекло на морозе. В этом году он не будет взрослым. Он решил. Пускай теперь Элла будет яркой. Пускай делает, что хочет. Он просто рядом. И как по щелчку пальцев, двери купе распахнулись, впуская четвёрку, которая за каникулы изменилась разве что в росте — а может, просто стала чуть взрослее. Барти вытянулся ещё сильнее, теперь точно мог доставать верхнюю полку лбом, если захочет. Регулус, похоже, вовсе забыл, что у парикмахеров есть магические ножницы. Такое ощущение, что они с Эллой пари устроили и махнулись причёсками — он растил, она сбрила. Доркас, как всегда, влетела первой, повисла на Крауче так, что было непонятно: пытается она его задушить или просто вылить накопленную любовь. Но, зная Доркас, первый вариант казался более правдоподобным. А чуть позади стояла Пандора — тихо, почти невидимо, но именно её взгляд сразу заметил Эван. Странная вещь — из всех он радовался больше всего именно ей. Самой адекватной в их сумасшедшей компании, пусть и с привычкой говорить с картинами, растениями и дождём. — А это что за?.. — первым опомнился Регулус, резко уставившись на Эллу, явно не узнав её. Впрочем, его трудно винить. Тут никто бы сразу не узнал. Он моргнул, прищурился, будто пытался сопоставить образ с памятью, и, наконец, выдал с сомнением: — Поттер? О, кажется, Эван ошибся: узнал. Пусть и с задержкой на десять секунд. Молодец, Регулус. Как минимум, теперь никто не умрёт от психологического шока, если он — ориентир адекватности. Пандора тем временем скользнула вглубь купе, как тень, и устроилась рядом с Розье, точно заранее знала, что это место будет свободно. А остальные вовсю принялись обсуждать метаморфозы Эллы, кто с изумлением, кто с весёлым шоком. А она… Она сидела с полуулыбкой и рассказывала свою версию того, как пришла к новому виду — «версию для всех», лёгкую, как будто это и правда было просто настроение, просто импульс, просто игра. Без драмы, без подтекста. Как будто она проснулась однажды утром и решила — почему бы не попробовать быть кем-то ещё? Но в её глазах всё ещё стояло нечто большее — что-то, что понимал разве что Эван. Потому что он знал: перемены не случаются просто так. Особенно такие. А дальше… дальше уже не имело значения. Что бы ни происходило вокруг — шум, споры, восклицания, подначки — всё это было просто фоном. Эван сидел рядом с Пандорой, перелистывая страницы той самой книги, которую они пообещали друг другу прочитать за лето. И пусть он, конечно, не дочитал, а она — конечно, дочитала, и теперь изо всех сил пыталась не выдать финал — всё это казалось до невозможности уютным. Простым. Настоящим. Где-то на другом конце купе Барти со всей серьёзностью заявлял Элле, что ей стоит надеть очки — «так ты будешь точной копией брата». Она смеялась в ответ, а Регулус с каждым словом всё больше мрачнел, будто чувствовал себя преданным, обиженным и вот-вот обидится насмерть. Скоро он, скорее всего, перестанет разговаривать с Эллой. Потом с Барти. А потом с Доркас, просто за компанию — потому что у Регулуса были свои порядки. А Доркас, тем временем, возмущалась громко и страстно, как только она умела, пытаясь переорать даже стук колёс поезда, и, кажется, отстаивала идею, что короткие волосы — это форма бунта против системы, и Элла теперь её личная героиня. И среди всего этого весёлого хаоса Элла… перестала думать. Просто перестала. Забыла про фотографии, про мамин голос, про галстук на шее, который колко тянул её в чужое зеркало. Забыться было удивительно легко — в компании, где каждый был занят собой, но всё равно знал, что она здесь. Не одна. Она сидела, слегка склонив голову к окну, слушала их всех вполуха, изредка поддакивала Барти или улыбалась Пандоре, и только взгляд всё время был чуть в стороне. Но — не грустный. Не тяжёлый. Впервые за долгое время — светлый. И Эван знал — сейчас всё хорошо. Сейчас она не тонула в себе. Сейчас Элла Поттер — просто девочка из их компании. Их странной, шумной, противоречивой компании, где у каждого был собственный язык, но каким-то образом они всё равно понимали друг друга. И, может, потом снова будет сложно, снова будут эти странные взгляды и резкие слова. Но сейчас — хорошо. А значит, всё остальное… потом.

★

Каждый год — новые первокурсники. Одинаково испуганные, одинаково растерянные, с мантиями, ещё пахнущими магазинной тканью, и лицами, в которых читается всё — от трепета до сдержанного ужаса. И теперь те, кто сам ещё недавно был в этой шкуре, — уже не могли поверить, что когда-то чувствовали то же. Казалось, прошло не лето, а целая жизнь. Теперь они — не те. Уже не новенькие, уже не в тени, уже не под шляпой. Теперь у них за спиной год — пусть не самый лёгкий, не самый чистый, но свой. Эван сидел на своём месте, не спеша ел и наблюдал. В отличие от окружающих, он не стремился поддаться веселью. Он просто смотрел. С ленцой. С прищуром. С неким внутренним чувством… предвкушения. Потому что в этом году распределение обещало быть куда интереснее, чем обычно. И не потому, что кто-то из новеньких прыгнет от радости или разрыдается, оказавшись на факультете родителей, а потому что сегодня шляпа будет распределять не только первокурсников. И кое-кто об этом не знает. Или делает вид, что не знает. Барти, сидящий справа, занимался своим излюбленным делом: раздавал клички. Почти каждому из новеньких, кого удавалось рассмотреть, он придумывал прозвище. Иногда по одному взгляду, иногда по жесту, иногда просто по выражению лица. Он щёлкал ими, как конфетами: "Пучеглазик", "Рыцарь Вздоха", "Мракобес - версия один-ноль", "Удивительно унылый Хаффлпафф", "Мелкий драконий кот" — и сам смеялся над своими творениями. Хотя Эван был почти уверен, что через неделю он забудет не только прозвища, но и самих адресатов. И всё же наблюдать за ним было забавно. Как будто весь зал — сцена, а Барти в ней — критик, который в любой момент может разнести в пух и прах даже неуклюжий поворот головы одиннадцатилетнего ребёнка. Эван молчал. Он не вмешивался. Лишь хмыкнул один раз — едва слышно — когда Барти, выбрав для одной девочки имя "Неврозия Мягкотканная", состроил ей театральный поклон. Его взгляд скользнул по залу и задержался на шляпе — старой, вытертой, с кривым швом и чуть зловещей складкой на переднем сгибе. Та самая. Шляпа, что видела больше, чем любой профессор. Шляпа, что говорит в головы. Шляпа, от чьих слов меняется вся судьба. В этом году она заговорит не только с первогодками. И именно это вызывало в Эване странное чувство — смесь восторга, лёгкой издёвки и почти злорадного удовольствия. Потому что никто не знает. Никто не готов. И пусть. Пусть смотрят. Пусть гадают. Он ждал этого момента всё лето. И сейчас — он ближе, чем кажется. Вообще, он никому об этом не сказал. Ни Регулусу, ни Барти, ни тем более Элле. И, по правде, вовсе не из-за какой-то особой секретности или чувства тактичности — вовсе нет. Просто не хотелось. Не хотелось портить себе удовольствие. Не хотелось заранее раскрывать карты. Зачем лишать себя веселья? Ведь есть особенное удовольствие в том, чтобы молча сидеть в зале, вдыхать воздух, наполненный жаром свечей, ароматом жареного мяса и старого камня, и знать — ты владеешь информацией, которая вот-вот сделает трещину в привычной картине вещей. Элла сидела за столом Гриффиндора — между своими, среди привычных лиц, но теперь будто иначе. Гриффиндорцы не скрывали удивления. Сириус Блэк, кажется, и вовсе не знал, что с ней делать. Он то и дело хватал её за подбородок, вертел её голову влево и вправо, щурился, делал вид, будто разглядывает произведение искусства. Как будто внезапно обнаружил, что его младшая сестра по общему духу — не такая уж и младшая. В его движениях чувствовалась смесь растерянности и восторга, почти братского. Он хмыкал, смеялся, дёргал её за рукав, то и дело бросая на Джеймса взгляды, полные немого вопроса: «Ты её видел вообще?» Сам Джеймс делал вид, что всё это его не касается. Сам ведь стриг. Доркас, севшая рядом с Эллой, вытащила её из рук мародёров мягко, но решительно. Прикрывала её, как умеет только тот, кто знает человека на уровне жеста, дыхания, полуулыбки. Она вела разговор сразу в два направления: одной рукой отмахивалась от очередной реплики Сириуса, другой — оживлённо жестикулировала, общаясь с девочкой из их курса — кажется, её звали Мэри. Пандора, изогнувшись чуть в сторону, о чём-то рассказывала однокурсницам. В её голосе звучала мягкая небрежность, как будто лето всё ещё не закончилось, а школа — это временный пункт перед следующим путешествием. Её мантия была расстёгнута, на шее поблёскивала подвеска в форме пера феникса. Она рассказывала историю — наверное, о каникулах — и девочки вокруг слушали, улыбаясь, перебивая, подливая тыквенный сок друг другу. Смех их звучал не громко, но внятно — как фон, как якорь, как напоминание о том, что, несмотря на странности, всё пока идёт своим чередом. Барти и Регулус, как обычно, пререкались — не громко, но цепко, с тем самым оттенком язвительности, в котором угадывались не только привычка, но и какое-то особенное удовольствие от взаимного раздражения. Их ссоры были почти ритуалом. Ни один из них не воспринимал это всерьёз, но оба вкладывались по-настоящему — с присущей только им обоим утончённой вредностью. Барти вытащил из кармана ложку — изящную, явно не из обычного набора. Кажется, он притащил её с собой ещё из поезда. Или, возможно, выточил прямо в пути — из дерева, серебра, своих иллюзий. Быстро, с парой движений палочки, он превратил её в миниатюрную золотую, покрытую замысловатой вязью, и, склонившись с преувеличенной торжественностью, протянул Регулусу. — Ваша золотая ложка, мой принц, — произнёс он с низким поклоном, прижимая предмет к груди, как если бы вручал фамильную реликвию. — Чтобы достойно поедать свои гневные каши и горькие обиды. Регулус даже не пошевелился. Только медленно повернул голову, посмотрел на него, чуть приподняв бровь. — Ты всерьёз думаешь, что, будучи лордом, я буду есть ложкой из золота? — голос его был почти ленив, но в глазах блеснуло. — Это же так… буржуазно. — О, прости, — мгновенно отозвался Барти, — в следующий раз сделаю из платины. С изумрудом. С твоим гербом и надписью "Regulus Arcturus — made to suffer in style". — Лучше с твоим лицом на дне. Чтобы хоть в чём-то была польза от того, что ты открываешь рот. — Я тебя вдохновляю, — трагично вздохнул Барти. — Моя боль — твоё искусство. — Твоя глупость — мой ежедневный тренажёр по самоконтролю, — отрезал Регулус, всё же принимая ложку. Взял двумя пальцами, как что-то подозрительное, повернул к свету, помолчал и вдруг добавил, будто невзначай: — Слишком лёгкая. Не подойдёт для отравлений. Барти просиял. — А ты думал, почему я подарил её тебе? Слово за словом, подкол за подколом — и между ними возникал тот самый ритм, узнаваемый до смешного. Их пикировки были как игра в шахматы вслепую: никто не следил за выигрышем, важен был сам процесс. Рабастан тем временем почему-то сел рядом с Эваном. Тихо. Почти незаметно. Будто не выбрал, а оказался. И с самого начала это чувствовалось… неуютно. Он не говорил ничего, просто сидел, положив руки на колени, смотрел вперёд — вроде бы рассеянно, но слишком пристально, чтобы поверить в безразличие. Эван почувствовал лёгкое напряжение. Не то чтобы против, но рядом с Рабастаном всегда было ощущение, будто рядом с тобой лежит неразорвавшийся снаряд, и ты не знаешь, тикнет он сейчас или через неделю. Или никогда. Никто из них не спрашивал, почему он здесь. Это было бы слишком просто. В их мире вопросы задавались молча, а ответы приходили через жесты, взгляды, действия. И сейчас действие было совершено. Рабастан сел рядом. Эван чуть отодвинулся, но не демонстративно. Просто отметил про себя — теперь всё будет иначе. А в школе… всё было как в прошлом году. Те же своды под потолком, те же каменные стены, впитавшие в себя запах дыма, тёплого воска и летней грозы. Те же мантии с разлетающимися подолами. Те же окна с мутным стеклом, отбрасывающие на пол квадраты света. Те же лица, но другие взгляды. Всё казалось прежним, но ничто уже не было как прежде. Потому что за лето у каждого внутри что-то поменялось. Что-то сдвинулось. И этот сдвиг чувствовался даже в тишине. Шляпа уже лежала на табурете. Ждала. И Эван улыбнулся. Совсем чуть-чуть. Он знал — вот-вот всё начнётся. — Итак, встречайте наших первокурсников! Голос Макгонагалл, возвышаясь над залом, словно пролился мягким эхом по каменным стенам, осветив этот миг особым светом — не ярким, не торжественным, но каким-то невесомым, касающимся сердца. Зал на миг замер. Затем раздался гул аплодисментов, радостный, ободряющий, полный ожиданий и шума — они вошли давно, просто сейчас можно было показать им всю радость этого дня. А дети, теперь не боясь, смотрели на потолок, где мерцали волшебно подвешенные свечи. На стены. На профессоров за длинным столом. На студентов, что хлопали им, — уже часть чего-то большого. Наверное, для них этот миг стал самым волшебным в жизни. Для кого-то — самым счастливым. Для кого-то — началом настоящей свободы. Эван смотрел на них, и в груди поднималось странное чувство — чуть тёплое, чуть горькое, но не тяжёлое. Эти дети казались живыми в каком-то особом смысле. В них было всё то, чего ему не хватало: спонтанность, ясность, свет. Они смотрели на всё с таким блеском, как будто весь Хогвартс — не просто школа, а ожившая сказка, и даже сквозняк между колоннами — часть волшебства. Он неожиданно для самого себя поймал себя на том, что хочет улыбнуться. Не внешне — внутри. Где-то в том месте, где магия всё ещё могла касаться души, если не сопротивляться. Они не выглядели так, какими были они год назад. Или, может, он просто забыл, как это чувствуется. Может, и он когда-то был точно таким же. И стоял, задирая голову к потолку, открывая рот от вида шляпы, севшей кому-то на голову. И кто-то из старшекурсников — вот так же, как сейчас он — сидел и смотрел на него, думая то же самое: какие же они живые… Как же мне тоже хотелось бы быть таким. Свободным. Настоящим. Незашоренным. Может, в этом и была главная сила Хогвартса. Здесь магия не была обязательством. Не превращалась в долг или демонстрацию силы. Здесь никто не поднимал палочку, чтобы доказать превосходство. Чистота крови не значила, что тебя нужно бояться или боготворить. Этикет не давил на плечи. Здесь всё строилось иначе — на иронии, на странностях, на том самом живом хаосе, который заставлял стены шептать истории, лестницы — менять направление, а портреты — спорить друг с другом по ночам. Это было место, где можно было быть собой. Где можно было потеряться, чтобы найтись. И как же сильно Эвану хотелось остаться здесь навсегда. Заснуть в этом зале. Просыпаться под свет парящих свечей. Сбежать из дома — не потому, что там плохо, а потому, что здесь иначе. Здесь легче дышать. Здесь не нужно быть чьим-то продолжением, носителем фамилии, наследником традиций. Здесь можно быть просто собой. Эваном. Парнем со светлыми глазами, с не всегда понятным прошлым, с вечным внутренним поиском. Он хотел бы узнать всё. Каждую щель между плитами, каждую тайную лестницу, каждый закуток библиотеки, где пахнет пергаментом, чернилами и чем-то еле уловимым, почти древним. Ему хотелось разгадывать Хогвартс, как шкатулку с потайными механизмами — с терпением, с азартом. Но он знал: в одиночку у него не получится. Он смотрел на первогодков, но думал не только о них. Он думал о Пандоре. Потому что без неё он не умеет смотреть «иначе». Она — та, кто заставляет пересматривать очевидное. Кто задаёт вопросы, когда все уже решили, что знают ответы. Кто умеет видеть в тенях не опасность, а возможности. Именно с ней всё приобретает нужную глубину. И если уж разгадывать Хогвартс, то только вместе с ней. Потому что тайны открываются не тем, кто просто ищет, а тем, кто способен видеть скрытое. А чтобы видеть скрытое — нужно уметь думать иначе. И Эван знал: только рядом с ней он способен на это. Он повернул голову и посмотрел на неё. Пандора сидела, склонившись чуть вперёд, слушала распределение. В глазах — привычная мягкость, в губах — лёгкая, почти невидимая улыбка. Шляпа закончила свою песню — не такую, как в прошлом году, чуть более сдержанную, с новой строчкой о том, что время меняет не только учеников, но и сам замок. В зале повисла тишина, почти торжественная, как всегда бывает в этот момент. И тут же шаги Макгонагалл раздались у кафедры — строгие, точные, отмеренные так, как будто распределение было ритуалом, и в нём нельзя было ни на секунду сбиться с ритма. — Дэйли Амелия, — прозвучало чётко, без лишних интонаций. Из толпы вышла девочка — тоненькая, светловолосая, в мантии, которая слегка сбивалась набок, будто та наспех её надела или не до конца понимала, как всё должно сидеть. Она шла неровно, споткнувшись на втором шаге, но не остановилась. Подняла подбородок. Сделала вид, что так и надо. Эван смотрел на неё и вдруг — совершенно неожиданно — вспомнил Пандору. Ту самую, из прошлого года. Первую, кого вызвали к распределению. Память оказалась точной, даже осязаемой. Свет, льющийся из-под потолка, тогда делал волосы Доры пепельными. Он тогда почти уверился, что они такие и есть — мягкий, приглушённый оттенок, как у травы на рассвете. Но позже, при солнечном свете, понял: не пепел. Серебро. Настоящее, живое, текучее. И в нём — что-то золотое, едва уловимое, проявляющееся только на самом кончике луча. Волосы, будто впитавшие в себя лунный свет и отблеск костра. Он помнил, как смотрел на неё тогда, как пытался понять — кто она. — Рейвенкло! — громко произнесла шляпа, и звук, как удар колокола, отозвался в стенах. Толпа взорвалась аплодисментами. Девочка с облегчением соскочила со скамьи и побежала к столу Когтеврана. Эван смотрел, как её встречают — с тем самым ритмом дружелюбного шума, когда тебя уже принимают в семью, ещё не зная имени, — и всё внутри сжалось. Потому что он видел не Амелию Дэйли. Он видел Сайлстрим. Она тогда шла так же — легко, почти летя. И глаза у неё сияли, будто звёзды, спрятанные под веками. Села среди синих, и мир вдруг стал… яснее. Он тогда ещё подумал, что луна, упавшая в воду, светит не хуже солнца. Вот теперь он снова смотрел на синий стол. Только не на новенькую — на Пандору. Она сидела чуть в стороне, но достаточно близко, чтобы он мог различить черты её лица, светлую прядь у виска, чуть склонённую голову. Она улыбалась — ярко, спокойно, тепло. И в этой улыбке было столько света, что даже привычное синее знамя над столом казалось тусклым. Словно именно она освещала своим сиянием всё пространство вокруг. А потом в бок врезался локоть — резкий, как трезвость после сна. — Ты чего залип? Барти Крауч, наконец отставив Регулуса в покое, устроился поудобнее. Блэк, на этот раз не выдержав, пересел ближе к столу Снейпа, проскользнув между скамьями с видом оскорблённой королевы, выбрав меньшее из двух зол. И хотя обычно Эван не испытывал ни жалости, ни злорадства, в этот раз мысленно одобрил выбор. Выдержать Крауча больше пяти минут — задача, которую Хогвартс мог бы включить в школьную программу по защите от тёмных искусств. — Не залип. Просто смотрю. Ответ прозвучал слишком быстро. Слишком ровно. Словно заранее приготовленный. Барти молча проследил направление взгляда. Один короткий поворот головы — и в глазах зажглось узнавание. Улыбка появилась молниеносно. Не злая. Скорее довольная. Как у человека, который наконец догадался, где зарыта головоломка. Раньше шуточек не было. Тогда внимание Розье неизменно цеплялось за гриффиндорский стол — конкретнее, за одну гриффиндорку. Впрочем, не только он. Всё слизеринское ядро в какой-то момент улавливало странное электричество в воздухе, стоило Элле Поттер зайти в зал. Это ощущение было у всех — не всегда приятное, но точно настораживающее. Сейчас же взгляд скользил мимо. Никаких красно-золотых в поле зрения. Только синие. — Уже минут пятнадцать уставился на Пандору. Никакой жалости в голосе не было. Просто сухое наблюдение. — Нет. Отрицание вылетело автоматически. Но в нём не хватало веса. Словно даже сам себе не до конца поверил. И не успел придумать новую версию, как в разговор влез третий. — Вообще-то больше пятнадцати. Рабастан, спокойно развалившийся у тарелки, в этот момент доедал пирожное. Укусы — ровные, методичные, без спешки. В голосе — ни капли веселья. В выражении лица — полнейшее равнодушие. Только один взгляд — в сторону Эвана. Сложный, чуть насмешливый. Без слов сообщил всё, что хотел: я ни при чём, ты сам палишься. Барти закашлялся от смеха. Тот самый, тихий, как будто не хочет, но не может сдержаться. В глазах — торжество. Ситуация, которую он явно собирался эксплуатировать долго и изощрённо. Розье отвёл взгляд. В сторону, под стол, на собственную ладонь — куда угодно, лишь бы не встречаться глазами с этой парочкой. Но внутреннее напряжение уже не отпустило. Слова прилипли к коже, как горячее вино к перчаткам. Уже не соскрести. На другом конце зала — смех, звон стаканов, аплодисменты. Очередного первокурсника распределили в Пуффендуй. Зал оживал, волновался, жил своей жизнью. И вообще, что это за чувство стыда… подумаешь, смотрит на свою близкую подругу… подумаешь. — А сейчас, — начал Дамблдор, поднявшись с места и ловко перехватив внимание зала, — я хочу представить девочку, что должна была быть с нами ещё на прошлом распределении. Гул в Большом зале мгновенно пошёл на спад. Как будто кто-то взмахнул палочкой, приглушив каждый голос, каждое слово, каждый вдох. Даже Барти перестал бормотать Регулусу в ухо, замер с ложкой в руке, уставившись на директора. В голосе Дамблдора не было ни лишнего драматизма, ни мягкой сентиментальности — лишь спокойствие и особая интонация, от которой веяло важностью. — Но по личным причинам она не смогла провести тот год с нами и училась на домашнем обучении… под моим личным контролем. Слова скользнули по залу, как ветер — почти не касаясь, но оставляя после себя лёгкий холодок. И тут двери распахнулись. Эван посмотрел — и всё внутри замерло. Да… наконец-то. Наконец, она с ним. — Давайте поздравим Элеонору Розье с прибытием в Хогвартс, — сказал Дамблдор и, не теряя ритма, хлопнул в ладоши, начав цепную реакцию. В зале тут же зашуршали мантии, скамьи заскрипели, и весь Хогвартс, как по команде, поднялся. Хлопали громко, кто-то даже присвистнул, кто-то переговаривался, но основное внимание — на ней. Девочка двенадцати лет, со светло-пепельными волосами, шагала вперёд по проходу, сдержанно и грациозно. Мантию на ней можно было принять за обычную форму Хогвартса, но в каждом изгибе ткани читалась аккуратность, особая лёгкость, как будто одежда не висела, а обнимала. И вместе с ней — как будто и правда входил уют. Тонкий, почти неуловимый. Тот, что чувствуется в доме, где тебя любят. Половина зала уже повернулась — не на неё, а на него. Люди искали подтверждение догадке. Волосы, глаза, подбородок — что-то общее точно есть. Особенно если приглядеться. Особенно если знаешь, что искать. Эван почувствовал, как напряглись плечи. Но не из-за взглядов. Из-за неё. Шла — как будто знала, что делает. И в каждом шаге — безмолвное «справлюсь». Он знал эту походку. Видел её дома. Видел, когда она только начинала подниматься с постели. Когда впервые держала в руках палочку. Когда не могла стоять дольше двух минут — и всё равно стояла. На секунду взгляд скользнул в сторону гриффиндорского стола. Элла. Сидела, но уже не между Мародёрами. Словно что-то отвело от них. И теперь смотрела в его сторону. Не на Элеонору. На него. Тот взгляд, в котором было что-то странное — не удивление, не радость, не злость. Что-то смещённое. Как будто между ними вдруг образовалась трещина, которую никто не заметил, кроме неё. И теперь она смотрела — с немым вопросом. Может, с упрёком. Эван хотел понять, но не успел. Элеонору уже усаживали на табурет, и Шляпа почти касалась её макушки. В этот момент Барти, словно вспомнив о существовании друга, резко дёрнул его за плечо. Почти уронил на себя. — Ты с ума сошёл?! Почему молчал?! Почему никто не знал, что твоя сестра будет учиться в Хогвартсе?! — глаза Крауча горели. — Я был уверен, что все ваши Розье где-то во Франции, на виноградниках или в поместьях с драконами, и только ты, индивидуальный, у нас тут застрял в туманном Альбионе. — Чтобы ты со своей тупостью к ней не лез. Розье сказал это спокойно, почти безэмоционально, не отрывая взгляда от кафедры. Ни тени раздражения, ни особого нажима в голосе — как будто обозначил факт, само собой разумеющийся. Ответ, после которого не требовалось продолжения. Просто точка. Крауч, который ожидал как минимум объяснений, а в идеале — драму с деталями, возмутился. Настоящим, искренним возмущением. Лицо вытянулось, брови взлетели вверх, ложка застыла в руке. И обида, настоящая, детская, залегла в каждом сантиметре осанки. Барти почти приоткрыл рот, но прежде чем нашёл, чем парировать, Рабастан хлопнул Эвана по плечу. Размеренно, тяжеловато, с едва заметной ухмылкой, будто говорил: вот он — истинный брат. А Регулус? Он тоже увидел Элеонору. Узнал. Даже, возможно, хотел спросить что-нибудь, но ограничился взглядом — быстрым, почти незаметным. Обычный интерес. Как у того, кто не знал, что его удивят. Шляпа тем временем не торопилась. Уже две минуты колебалась, мямлила, ворчала себе под нос, словно спорила сама с собой. В зале нарастал лёгкий шёпот. Кто-то уже потягивал тыквенный сок, кто-то переговаривался, но основное внимание по-прежнему приковывала девочка на табурете. Вопрос действительно был странным. Потому что формально Элеонора — не первокурсница. Обучение проходила весь прошлый год. Пусть и не в Хогвартсе. Пусть под личным надзором Дамблдора. Но всё же знания у неё, скорее, второго курса. А распределение всё равно — как будто в первый раз. Не «перевод». Не «исключение». А именно ритуал. Как у всех. Как положено. И вдруг — решение. Слово, прозвучавшее отчётливо, звонко, будто сама шляпа наконец сдалась. — Рейвенкло! Реакция зала последовала не сразу. Как будто все ожидали другого варианта — не столько другого факультета, сколько… другого окончания. А потом раздались аплодисменты. Не такие бурные, как при появлении, но искренние. За столом с синими знамёнами поднялись несколько рук, кто-то помахал, кто-то освободил место. И в этой тёплой, почти домашней суете Элеонора спустилась со скамьи и двинулась по проходу. Лёгкие шаги. Ни капли смущения. Лишь лёгкая сдержанная улыбка. И когда она подошла, Пандора уже ждала. Сайлстрим сдвинулась, освободив место рядом, и положила руку на край скамьи, будто бы сказав: я знала. Подготовила заранее. Как будто чувствовала. А может, просто хотела, чтобы рядом с ней сидела именно она. Эван смотрел и медленно выдыхал, впервые за вечер ощущая, как с плеч уходит что-то тяжёлое. Даже смешно: распределение в этом году началось и закончилось на одном и том же факультете. Первая — туда. Последняя — туда же. Как будто всё вернулось на круги своя.