Глава 12 - Две Эллы

— Ей хотелось быть ребёнком, не хотелось взрослеть и играть в лицемерие...

★

— Пф, ты всегда такой была. Обиженные голубые глаза, которые почему-то с годами начали светлеть, смотрели на Розье с разочарованием. В их холодной прозрачности читалась вся накопленная горечь, будто они устали верить и разучились прощать. Кудряшки, что начали завиваться сильнее, как у Джеймса, ложились на висок, придавая ей вид упрямой девчонки. Она всё больше становилась идеальной копией Флимонта — в жестах, во взгляде, в манере отвечать, — и это странным образом делало её ещё более чужой самой себе. — Какой Элли? Доброй к тебе? Почему ты такая эгоистка! Эван — мой брат, он тебе не Джеймс. Лицо Поттер искривилось, будто она действительно обожглась от этих слов. В груди что-то болезненно сжалось, дыхание сбилось, а пальцы дрогнули, словно хватались за невидимую опору. Детские обиды никогда не давали ей покоя, но одно дело, когда они сидели глубоко внутри, и совсем другое — когда кто-то так метко, безжалостно ткнул в них. Это было слишком точно, слишком больно. Элеонора Розье до боли в сердце была похожа на Эвана. Настолько, что Элле хотелось от этой схожести скулить, закрывать глаза, лишь бы не видеть отражения того, кто был для неё когда-то самым дорогим человеком.

★

С самого утра всё валилось из рук, будто сама комната решила испытать её на прочность. Чемодан стоял раскрытым, вещи то и дело выскальзывали из стопки, словно не желали укладываться в порядок. Проверка шла снова и снова — трижды, а может, и больше, пока в голове настойчиво стучало: «Не забыла ли чего-то важного? Не упустила ли мелочь?» От тревоги движения становились резкими и неловкими. Шкаф вдруг оказался слишком близко, и лоб встретился с дверцей — больно, до жжения. Кровать, сдвинутая накануне, подставила край, оставив синяк на бедре — ещё один штрих нелепости к этому утру. Всё это походило на злую игру: обычно спокойная и собранная, сегодня она чувствовала себя чужой в собственном теле. Слишком много мыслей, слишком мало воздуха. Сердце билось так, будто пыталось сбежать первым. «Что, если я опозорюсь?» — шёпот изнутри резал тишину. Белое пальто, пахнущее свежестью ткани и маминым прощальным взглядом, легло на плечи тяжестью не одежды, а ответственности. «Что, если не оправдаю ожиданий брата?» — серый шарф мягко скользнул по ладоням, но, завязавшись на шее, будто стянул горло. Родители. Их тени всегда были рядом, даже в молчании. Какой они хотели видеть дочь? Спокойной, сильной — чтобы гордиться? Или нежной и улыбчивой — чтобы напоминала о доме? Зеркало ответа не давало, только дразнило. Слишком блестящие от напряжения глаза выдавали её с головой. Кудрявая прядь выскользнула из-под заколки и упала на щёку — мелкая, но упрямая непослушность. Она поправила волосы, но дрожь в пальцах не скрылась. Каждый шаг по комнате был спором с самой собой. Ходила взад-вперёд, касалась стола, снова проверяла сумку, снова косилась на часы. Время нарочно тянулось, усиливая тревогу. Пальцы то сжимались в кулак, то перебирали узел шарфа, будто проверяя, крепко ли завязан. В горле пересохло, в животе пусто. Всё это складывалось в одно простое чувство — страх не соответствовать. Она снова остановилась перед зеркалом, словно перед судом. Отражение не щадило: светло-пепельные волосы до плеч, серые глаза, полные не страха — сомнений. Растерянность пряталась в них, та самая, которую тщетно пыталась пригладить движением рук. Лицо казалось чужим, словно принадлежало другой — более уверенной и собранной. Закрыв глаза, она глубоко вдохнула, задержала дыхание и медленно выдохнула. Казалось, вместе с воздухом уйдёт тревога, но та только тяжелее осела в груди. Слова сорвались шёпотом, чтобы услышать хоть свой голос: — Ты справишься, Розье. Бояться таких простых вещей нельзя… правда? Комната молчала, и от этого становилось лишь тревожнее. — Норка! — снизу донёсся властный голос брата. — Готова? Она вздрогнула, резко обернулась. Чемодан у кровати будто испытующе смотрел на неё. Стиснув ручку, почувствовала, как пальцы побелели. — Бегу! — крикнула она, стараясь вложить бодрость в голос. Щелчок двери за спиной отрезал её от комнаты, будто оставив там все сомнения. Лестница встретила быстрым топотом, сердце отзывалось громкими ударами. Ступени скрипели, словно комментировали её волнение. Внизу ждал Эван. Он, как всегда, выглядел спокойно, будто утро не несло ничего особенного. Его уверенность одновременно раздражала и успокаивала. Брат молча распахнул дверь, впуская прохладный воздух. Ветер пахнул влажной землёй, дымом из соседских труб и чем-то свежим, наполняющим лёгкие свободой. Она шагнула к выходу, и чемодан тут же оказался в его руках. — Эван, я могу сама, — сказала она с улыбкой, но руки к сумке не протянула. — Дай мне побыть старшим братом, который заботится о сестрёнке, — мягко ответил он. Она кивнула, впервые за утро позволив себе слабость — опереться на него. Это не была капитуляция, скорее признание: иногда нужно разделить груз. За порогом утро встретило холодом и тишиной. Каменные плиты двора хранили свежесть ночи, а воздух был полон ожидания дороги. Ветер трепал полы белого пальто, шарф мягко коснулся щеки, напоминая о доме и родителях. Она прижала руку к груди, пытаясь согреться, и вдруг поняла — тревога отступила, стала тише. Впереди была дорога. Шагнуть в неё можно только самой. Но рядом шёл брат, и этого было достаточно, чтобы сделать первый шаг. Хогвартс ведь не такой страшный?

★

На перроне 9¾ воздух был тяжёлым и живым одновременно. Пахло дымом и металлом, звучали голоса, смех, прощальные слова. Толпа текла, как река: дети жались к родителям, старшекурсники шли уверенно, будто знали все ходы и тропинки. Совы тревожно хлопали крыльями в клетках, чемоданы гулко ударялись о камни. Всё это было шумом, движением, дыханием. А они — брат и сестра — стояли чуть в стороне, в тени колонн. Эван знал, что Элеонора не любит людные места, и держал её рядом, как якорь. Но ей было интересно наблюдать. Толпа открывалась как мозаика: лица мелькали и исчезали. Некоторых она уже знала с банкетов, куда водили родители. Вот братья Блэк — самые обсуждаемые фигуры нынешнего поколения, пока мать ещё стояла рядом изоброжали единство. Но стоило женщине отойти, как они разошлись: каждый в свою сторону, словно их и не связывала одна фамилия. Сириус — резкий, вызывающий, шаг его бросал вызов всему миру. Регулус — сдержанный, напряжённый, будто держал каждую мышцу в узде. Одинаково обиженные, но по-разному — и в этом чувствовалось больше, чем если бы они кричали. Чуть дальше выделялись строгие фигуры Флинтов: высокие, холодные, словно выточенные из одного материала. Рядом маленький мальчик тянул чемодан, явно слишком тяжёлый, но никто не помогал... Мимо пронёсся рыжеволосый старшекурсник с длинным шарфом, тащившимся по земле. Он едва не споткнулся о собственный чемодан, и вокруг вспыхнул короткий смех. Взгляд зацепился за девочку с короткими кудрявыми волосами и слишком прямыми голубыми глазами. Она смотрела на отца так, будто впитывала каждое его движение. Мужчина наклонился и погладил дочь по голове — осторожно, словно в последний раз. У Элеоноры кольнуло внутри: память о собственной семье, о ладони отца, которая так же ложилась на её волосы. Воспоминание было и теплом, и болью, потому что с возрастом оно будто отдалялось. — Уверена, что хочешь поехать одна? — голос Эвана прозвучал слишком близко, возвращая её в настоящее. — Более чем, — тихо ответила она. — Хочу попробовать завести друзей. Брат приподнял бровь, готовый предложить знакомство со своими товарищами. Но она мягко остановила его улыбкой: — Эван… я хочу сама. Её слова едва прозвучали, как сзади на Эвана налетел мальчишка, едва удержавшийся на ногах. — Извините! — запыхавшийся, он замер, глядя то на брата, то на неё. — Ох… Розье и… ещё Розье. Кажется, я сильно ударился. Эван коротко усмехнулся, и в тот же миг они оба — брат и сестра — засмеялись одинаково, с той лёгкой нотой, по которой угадывалось родство. — Нет, с твоей головой всё в порядке, Ремми, — сказал он, хлопнув парня по плечу. — Это моя сестра. Элеонора. Она чуть прищурилась, разглядывая нового знакомого. В его лице не было чопорности старых семейств: лёгкая растерянность, неловкая улыбка, честные глаза. В них мелькнула искра интереса, и эта искра подстегнула её собственную смелость. — Только никому не говори, — тихо проговорила она, наклоняясь ближе. Слова прозвучали так, будто у них уже появилась тайна. Оба — и Эван, и мальчишка — посмотрели на неё вопросительно. — Устроим сюрприз, — пояснила Элеонора и улыбнулась — озорно и осторожно. — Твоим друзьям. Хорошая идея? Эван сдержанно хмыкнул, будто примеряя её затею. — М-м… можно. — Отлично! — радостно сказала она. В голосе впервые прозвучала неподдельная лёгкость. Она кивнула на мальчишку, что всё ещё держался в стороне: — Я поеду с ним. — Со мной? — удивился тот, в голосе звучало искреннее недоумение. — Да. Ты же не против? — Нет, конечно, — поспешно заверил он, и лицо его смягчилось. — Тогда надо торопиться, поезд скоро отъезжает. Перрон гудел всё громче. Пар клубами стелился по плитам, чемоданы глухо стучали, звучали крики «поторопитесь!», плач ребёнка. Но её мысли уже были впереди. Элеонора кивнула брату. В этом было и благодарность, и желание быть самостоятельной, и немного детского упрямства. Эван задержал её взглядом чуть дольше обычного, но промолчал. Она махнула ему на прощание и, глубоко вдохнув, пошла к вагону вместе с новым спутником. Чемодан казался уже не таким тяжёлым, сердце билось быстро — но теперь это было предвкушение. Толпа шумела, пар стлался, а для неё всё свелось к одному: поезд, шаг вперёд и мысль о том, что начинается её собственный путь.

★

Когда они оказались в поезде и Римус, с явным облегчением оттого, что успел, открыл дверцу купе, Элеонора увидела шумную и удивительно слаженную компанию. Внутри царила та лёгкая, уютная неразбериха, какая бывает только там, где давно привыкли друг к другу. Один мальчик с тёмными кудрями смеялся так громко и заразительно, что казалось — его смех отскакивает от стен. Рядом с ним черноволосый друг, с искоркой в глазах, поддакивал и держался так, будто именно он был главным заводилой. В углу устроился светловолосый парнишка с мягкой улыбкой: перед ним лежала кучка сладостей, и он так увлечённо жевал, будто все разговоры его касались лишь краем. Ребята заметили Римуса сразу, приветственно загалдели — кто-то окликнул, кто-то махнул рукой. Но уже через секунду внимание переключилось на девочку рядом с ним. — О, Римус, у тебя новая подруга? — с улыбкой спросил черноволосый. Его глаза блеснули почти насмешливо, но без злости. — Да, это Элеонора, — начал объяснять Римус, немного неловко, но явно стараясь всё прояснить. — Мы встретились на перроне, когда… — Когда ты убегал от меня! — перебил его кудрявый, театрально вскинув руки. — Не думай, что я забыл! Но… ладно, — он прищурился и торжественно взмахнул рукой, — пока что я даю тебе своё благословение. — Спасибо… — протянул Римус с той усталой ироничной интонацией, что, казалось, была у него в крови. Элеонора, стоя чуть позади, невольно улыбалась. Сириуса она знала хотя бы по имени и понаслышке: Блэки часто мелькали на приёмах, а этот старший сын был вечной темой споров. Но он точно не замечал её раньше — или, если и видел, то не запоминал. А теперь глядел прямо в упор, будто пытаясь уловить в её лице что-то знакомое. И в этот момент вернулось знакомое чувство, которое всегда накатывало в новых компаниях. Ей было трудно сразу войти в чужой смех и лёгкость, словно она стояла в стороне — между их голосами и своими мыслями. Но у неё был приём: давать клички. Так проще. Когда у человека есть кличка — он уже будто твой, ближе. Она взглянула на кудрявого — Кучерявик. Просто и точно: волосы пружинили, будто жили своей жизнью. Черноволосый — «заводила», «искрящийся»; позже она подберёт лучше, но ясно одно — он притягивал внимание. Светловолосый, который жевал без остановки и будто смотрел на мир сквозь шоколадные крошки, стал Сладкоежкой. Эти прозвища родились не случайно. С детства на балах и банкетах, где взрослые говорили с нарочитой вежливостью, а дети должны были сидеть смирно, Элеонора развлекалась, придумывая другим прозвища. Одни становились «жадными лисами», другие — «надутыми павлинами». Она рисовала характеры, и зал оживал, превращался в игру. Так и сейчас: новые лица быстро обрастали именами, и с каждым становилось легче. А потом её внимание снова вернулось к Римусу. Элеонора прикусила губу, словно пробуя слова на вкус, и тихо, но отчётливо произнесла: — Римус, а всё же… почему ты убегал от… — ТУТ ВООБЩЕ ИНТЕРЕСНО!! — вдруг перекричал её Джеймс, словно подскочив на пружине. — ОН СКАЗАЛ, ЧТО МОЯ СЕСТРЁНКА С КАЖДЫМ ГОДОМ ВСЁ КРАСИВЕЕ, ПРЕДСТАВЬ СЕБЕ! И ПРИ МНЕ! Он даже руками развёл, будто хотел показать — какая это наглость. Но в лице не было ни злости, ни настоящей обиды: только горячее, почти детское возмущение. — На других девушек смотри! — добавил он, наклонившись к Люпину так, будто готов ткнуть его носом в окно, где мелькали поля и деревушки. Римус обречённо вздохнул. Спорить не пытался — зачем, если Джеймс всё равно перекричит, перевернёт, додавит? В его взгляде мелькнуло усталое примирение: «ну вот опять». Поезд только начинал набирать скорость, а уже было ясно — путь в Хогвартс обещает быть долгим.

★

Поезд вздрогнул всем корпусом, будто сбрасывая усталость долгого пути, и, проскрежетав тормозами, замер. Вагон за вагоном вытянулся вдоль платформы, как тяжёлая тёмная змея, и в ту же секунду в его нутре зашевелилась жизнь. Люди загомонили, задвигались, проходы наполнила суета: с полок с грохотом снимали чемоданы, совы тревожно хлопали крыльями в клетках, кто-то спешно натягивал плащ, другой — поднимал обронённую шляпу. Возгласы, смех, торопливые шаги перемешивались с запахом угля и перегретого металла. Первокурсники выглядывали в окна, щурились на резкий свет фонарей, вытягивали шеи, чтобы разглядеть всё вокруг. На лицах — восторг, страх и та самая растерянность, что превращала толпу в муравейник. Маленькие ладони цеплялись за чемоданные ручки, пальцы судорожно хватали рукава соседей, лишь бы не потеряться. Элеонора поднялась со скамьи последней. Попрощалась с новыми попутчиками и объяснила, что идёт сразу на второй курс, но Шляпа её ещё не распределяла, поэтому шагать придётся рядом с первогодками. Слова прозвучали чужеродно, почти официально, но другого объяснения у неё не нашлось. На платформе холодный воздух ударил в лицо. Пахло мокрой землёй, дымом локомотива, сыростью леса и ещё чем-то неуловимым — тонкой, щекочущей жилкой магии, будто сама ночь знала: дальше начинается новая жизнь. Где-то сверху с шорохом пронеслась сова, стряхивая с крыльев капли тумана. Мимо пробежали старшекурсники — смеясь, подталкивая друг друга, лёгкие, свободные, словно возвращались домой. Элеонора почувствовала, как кольнуло в груди: у них уже было это чувство принадлежности, знание, куда идти и кто ждёт их в замке. А ей предстояло начинать всё заново. — Ну что, первогодки, — сюда! — голос разнёсся так мощно, что заглушил даже гул станции. Над толпой, словно скала, возвышался Хагрид с фонарём в руке. Золотой свет рванулся сквозь туман, раздвинул серую пелену, и дети потянулись к нему, как мотыльки к огню. Элеонора машинально шагнула к первокурсникам, но в этот момент кто-то мягко коснулся её плеча. Она обернулась — перед ней стоял Джеймс: лохматый, с горящими глазами и той самой улыбкой, где смешались проказливое «я сейчас что-то придумаю» и почти братская забота. Она ведь попрощалась с ними ещё в купе, была уверена, что дальше они пойдут своей дорогой. Но всё оказалось иначе. Джеймс, Сириус, Римус и Питер, будто сговорившись, решили довести её не просто до выхода, а до самого конца — до лодок у чёрного озера. От неожиданного внимания внутри всё сжалось и расправилось одновременно: тепло и неловкость переплелись, словно этим жестом они хотели сказать — дорога только начинается, но одна она не идёт. За поездку Элеонора узнала о них больше, чем ожидала. Не только имена — теперь это были не просто лица из шумного купе. Римус, тихий и собранный, оказался без ума от шоколада. Нет, даже не любил — обожал! Стоило ему достать из кармана плитку, глаза сразу светлели, движения становились быстрее, будто одно её присутствие придавало сил. Элеонора засмеялась тогда — не над ним, а над тем, как серьёзный Римус вдруг превращался в мальчишку, готового защищать свой запас от любого. Питер был другим — смешной и немного жалобный. Он рассказывал, как строгая матушка всё лето держала его на диете. «Меня, двенадцатилетнего!» — возмущался он, размахивая руками, словно это было преступление века. На что Сириус с самым довольным видом отозвался: «Через четыре месяца тебе четырнадцать. О каких двенадцати ты вообще говоришь, малыш?» — и вагон разразился смехом. Питер вспыхнул и надулся, хотя в глубине души явно наслаждался вниманием. Сириус вообще умел заводить компанию. Его подколки сыпались одна за другой, будто он боялся оставить хоть секунду тишины. Он вырывал у Римуса книгу, наступал Питеру на ногу, подталкивал Джеймса — а тот, конечно, сразу вступал в игру. А Джеймс… Джеймс сиял. Говорил громко, перебивал друзей, был в центре — особенно когда речь заходила о Лили Эванс. Почти час он расписывал её волосы, глаза, улыбку, словно впервые увидел нечто настолько достойное восхищения. Элеонора слушала с улыбкой — сдержанной, чуть насмешливой: «Да ему всего тринадцать. Что будет в восемнадцать?» Мысль мелькнула сама собой, с оттенком взрослой иронии, будто она была строгой тётушкой, наблюдающей за юношескими страстями. И всё это делало ребят живыми и почти близкими. Но в глубине она понимала: они старше. У них были свои истории, свои тайные шутки, своя дружба, в которую просто так не войдёшь. Один год — а какая бездна. Они шли другим путём. — Сохатый, ты её скоро в оленью стаю запишешь, отпусти девчонку, — отрезал Сириус, догоняя Джеймса и резко поравнявшись с ним. Голос прозвучал нарочито громко, перекрывая шум толпы. — Мы идём? — Отстань, блохастый. Пошли проводим до Хагрида. Заодно перекинусь с ним парой слов, — Джеймс расплылся в довольной улыбке, будто и не заметил удивления, мелькнувшего в глазах друга. Элеонора, которую Джеймс всё ещё держал за плечо, почувствовала, как пальцы мальчика сжались чуть крепче, чем нужно. Не то чтобы это мешало, но стало странно — словно он не просто шёл рядом, а проверял, чтобы она не растворилась в толпе. Слова Сириуса показались ей колкими, но не злонамеренными. Всё же что-то в них задело Джеймса — это чувствовалось в каждом движении его руки. Однако уже в следующую секунду Блэк фыркнул, закатил глаза и, словно смыв с себя невидимую серьёзность, театрально бросил: — Ладно, только если он нас всех не пристроит в стойло к оленям. Уж очень у тебя стадный инстинкт, Сохатый. — В стойло тебя точно не пустят, — лениво заметил Римус, не оборачиваясь. — Там чисто, а у тебя лапы грязные. Питер прыснул, едва не уронив клетку с совой, и его смешок прозвучал так звонко, что даже кто-то из первогодок рядом удивлённо повернул голову. Сириус на миг замолчал, явно представляя картину, где он сам стоит в стойле рядом с Джеймсом-оленем. Картина оказалась настолько смешной, что он даже не стал возражать — лишь махнул рукой и пробормотал что-то о неблагодарной публике. — Эй, Джеймс! Эй, ребята! — прогремел голос великана, заметив знакомые лица. Огромная ладонь взметнулась в воздух, и пламя фонаря качнулось, осветив его широкую улыбку. Потом взгляд Хагрида упал на девочку рядом. — О-о, а вот и наша второгодка. — В целости и сохранности, — весело отозвался Римус, будто сам отвечал за это путешествие. Сириус тут же подхватил тон и, хлопнув Элеонору по плечу, отрапортовал: — Получите, распишитесь! Доставка доставлена в срок, к оплате десять золотых! — Ты сейчас сам за доставку заплатишь, — шикнул Джеймс и подтолкнул Элеонору вперёд, прямо к Хагриду. Она на миг смутилась, но заставила себя поднять голову. Чувствовала, как тяжёлый свет фонаря ложится на лицо, и под этим взглядом ей стало одновременно неловко и тепло. Хагрид расхохотался, низко наклонился — так низко, что его борода едва не коснулась её плеча. В его голосе звучала неподдельная доброта, и страхи рассеялись сами собой. — Спасибо вам, мальчишки, что привели её, — сказал он, одобрительно кивая в сторону компании. — Дамблдор лично попросил меня проследить, чтобы мисс Розье добралась до Хогвартса без всяких приключений. Элеонора почувствовала, как что-то дрогнуло в груди: фамилия прозвучала отчётливо, почти официально, и в ушах на секунду зазвенело. «Мисс Розье» — звучало совсем не так, как «Элли», «Эля» или как её дома называл брат — «Нора». Будто мир перевернулся, и теперь она действительно стояла на пороге новой жизни. — Лично? — Сириус распахнул глаза, театрально прижал ладонь к сердцу и заиграл голосом так, будто выступал на сцене. — О, почётно. Может, и мне поручат котят профессора Макгонагалл до класса провожать? — Тебе только щенков, — съязвил Джеймс, закатывая глаза. — Ага, и то под присмотром, — вставил Питер, и все четверо дружно рассмеялись. Элеонора тоже невольно улыбнулась. Пусть они были громкими, иногда слишком резкими, но рядом с ними мир казался безопаснее. Она уже собиралась поблагодарить Хагрида, и слова сами сорвались с губ: — Спасибо… что встретили меня. — А как же! — хмыкнул великан. — Ты ж теперь под моей ответственностью, мисс Розье. Всё будет как надо. И в этот момент, когда казалось, что всё идёт своим чередом, тёплая сцена вдруг переменилась. Смех стих. Словно по команде, трое — Джеймс, Сириус и Питер — уставились на неё. В их взглядах мелькнуло что-то новое, непонятное. Ведь прозвучало озарение, которого не было в первый раз, когда они услышали «мисс Розье». Римус, стоявший ближе, сделал едва заметный шаг назад, будто нарочно оставляя её на виду. — Розье? — прозвучало сразу в двух голосах. Элеонора моргнула. Для неё это было всего лишь имя, но для них — словно сигнал тревоги. Сириус хмыкнул, губы его тронула усмешка, в которой не было привычной лёгкости. А Джеймс — тот, кто минуту назад смеялся громче всех, — вдруг изменился. Улыбка исчезла, плечи напряглись, в глазах мелькнул холод. Будто на него вылили ведро ледяной воды… хотя скорее его самого туда безжалостно кинули. Элеонора ничего не поняла. Стояла, глядя то на одного, то на другого, не зная, чем вызвана эта перемена. Слишком многое было для неё загадкой. Только Римус всё так же смотрел мягко, спокойно и даже утешающе, будто его вовсе не удивила ни её фамилия, ни реакция друзей. Джеймс вдруг громко вздохнул, и этот звук, тяжёлый и резкий, словно прорезал короткую тишину между ними. Вздох был полон странного напряжения, и Элеонора на миг замерла, боясь пошевелиться и спугнуть эту паузу. Он неожиданно наклонился и легко потрепал её по голове — осторожно, почти нежно, так, как треплют не младшую девочку, а кого-то, кого на секунду принимают за своего. Ладонь его скользнула по прямым светлым волосам, задержавшись едва заметно, но достаточно, чтобы она уловила в этом жесте нечто большее, чем простая привычка. В груди у неё дрогнуло что-то неуловимое, будто в чужом прикосновении отозвалась боль, о которой она даже не подозревала. — А это даже иронично… — произнёс он негромко, и голос прозвучал так, словно слова вырвались вопреки ему самому. В этой фразе был особый оттенок грусти, который почти всегда прячут за усмешкой, но который всё равно проступает сквозь каждую букву. Губы Джеймса дёрнулись в кривой, неуверенной улыбке, но глаза оставались серьёзными, слишком серьёзными, слишком взрослыми для тринадцатилетнего мальчишки. — Твой брат мою сестру провожал, а я тебя. Махнулись сёстрами, получается? Эти слова не просто прозвучали — они повисли в воздухе, тяжёлые и острые, словно ударили Элеонору чем-то холодным в грудь. Это была не шутка. Совсем не шутка. В этой реплике слышалось признание, горькое и неловкое, с иронией, сквозь которую проступала настоящая боль. Элеонора открыла рот, губы дрогнули, но ответа не нашлось. Все слова, которые могли бы подойти, вдруг показались лишними, ненужными. Молчание оказалось сильнее. Джеймс не стал ждать. Он развернулся резко, почти порывисто, и пошёл прочь, словно отрезал невидимую нить, связывавшую их в этот миг. Шаги его были резкими, быстрыми, решительными — будто он хотел убежать от собственных слов, спрятаться за привычной бравадой и шумом друзей, где не нужно ни в чём признаваться. И только теперь Элеонора догадалась, почему Джеймс так упорно настаивал проводить её до Хагрида. Это была вовсе не забота о ней, не желание покрасоваться и не игра в рыцаря. Нет. Всё оказалось проще и тяжелее: он просто жалел, что не проводил собственную сестру. В этом была вся правда. Эта грустная усмешка, этот вздох, эта неловкая забота — всё стало понятным. Мысль ударила в голову так отчётливо, что сердце кольнуло неприятно, будто в груди зазвенела тонкая стеклянная струна: «Махнулись местами». Элла. Это имя не сходило с уст Эвана. В каждом письме мелькали её обрывки, словно сам воздух был наполнен этим именем. «Элла сказала», «Элла сделала» — всё в Хогвартсе оказывалось связано с ней. Казалось, брат писал не о школе, не о предметах, не о себе — а только о ней. Даже дома, сидя за длинным столом, в разговорах он то и дело возвращался к этой девочке, будто без неё ничего нельзя было объяснить до конца. Элла была всюду. Всюду — и здесь, в словах Джеймса, и там, в письмах брата, и теперь даже в её собственных мыслях. Ирония была в том, что Элла добилась внимания Эвана, хотя сердце её упрямо тянулось к Джеймсу. А Элеонора в первый же день оказалась рядом с Джеймсом — братом Эллы, к которому сама Элла так и не сумела приблизиться. Дальше Элеонора почти не смотрела на красоту Хогвартса: её глаза не цеплялись за витражи, не запоминали узоры на стенах, не бродили по лестницам, не ловили переливы света в канделябрах. Всё это растворилось и стерлось из памяти. Единственное, что удерживало её в настоящем, что заставляло сердце биться ровнее, — взгляд брата. Эван смотрел так, будто мир сужался только до них двоих, будто никакие магические тайны и величие замка не имели значения. И в этот миг Элеонора поняла: он всегда будет с ней, всегда-всегда, и больше ничего не важно. Эта мысль, простая и сильная, заполнила собой всю голову и сердце, оставив за спиной шумные коридоры и торжественное распределение. Элеонора улыбнулась чуть мельче, почти робко, но уверенно: теперь она знала точно — она не одна, она на своём месте, и он рядом. — Меня зовут Пандора, мы однокурсницы. Приятно познакомиться, Норка.

★

Ей нравилось внимание, сосредоточенное только на ней, даже те мелочи, что Сириус постоянно устраивал: дёргал, подшучивал, создавал шум из ничего. За лето стало окончательно ясно: старший Блэк — неотъемлемая часть её мира. С ним придётся считаться не только в школе, но и дома, и в любом месте, куда его занесёт. Он умел возникать внезапно, будто из воздуха, переворачивать всё вверх дном и оставлять за собой след смеха, лёгкого раздражения и хаоса, к которому невозможно подготовиться. Казалось, к этому нельзя привыкнуть, но привычка пришла сама собой — тихо, почти незаметно, как утренняя дымка, окутывающая привычный мир. Его появление перестало пугать: оно стало частью её жизни, словно тень, всегда рядом, даже если её не замечаешь. В хаосе, во вспышках его энергии был свой ритм, и она постепенно училась его слышать. Именно он, как ни странно, оказался причиной её короткой стрижки. Лето прошло сумбурно: Сириус уехал домой, а ссоры между Джеймсом и сестрой стали обыденным фоном — вспышки раздражения сменялись быстрым примирением, словно короткие грозы, за которыми всегда наступало затишье. Но одна из таких вспышек закончилась ножницами. Рука дрогнула — прядь упала на пол. Сначала косой, неровный срез сбоку, потом ещё один — смелее, решительнее. Всё происходило стремительно, почти хаотично, и остановиться уже не было смысла: волосы падали, оставляя за собой странное ощущение пустоты и освобождения. После примирения Джеймс сам взялся исправлять. Сосредоточенно, почти свято, он ровнял пряди, подрезал торчащие края, шаг за шагом превращая хаос в форму. Ножницы щёлкали сухо и чётко, а на лице брата не мелькало ни усмешки, ни привычной шутки — только усталое, но твёрдое желание довести дело до конца. Каждое движение казалось продуманным, будто он старался не просто поправить волосы, а восстановить равновесие, потерянное в летнем сумбуре. Когда работа завершилась, зеркало отразило новую Эллу: короткая стрижка открывала высокий лоб, обнажала прямой взгляд и придавала лицу немного суровое, но ясное выражение. Элле Поттер нравилось быть в центре внимания. Она умела держать взгляды на себе — жестом, словом, улыбкой, едва заметным поворотом головы или лёгким взмахом ресниц. Люди смотрели, смеялись, откликались. Но чем ярче вспыхивала эта иллюзия, тем острее она ощущала внутри пустоту. Взгляды, смех, реплики не наполняли её, не согревали, не давали главного — чтобы её действительно видели. Чтобы кто-то понял, кто она есть без масок и игры. Настоящего тепла, искреннего отклика, тихой взаимности, которой невозможно командовать, здесь не было. Чем громче реагировало окружение, тем сильнее росла её одинокая уверенность: внимание — лишь отражение чужих ожиданий, а не признание её настоящего «я». Сегодня это ощущение стало особенно острым. Друзья сидели слишком далеко. Их смех и разговоры будто существовали в другом измерении, отделённом от Эллы прозрачной стеной. Доркас, обычно самая близкая, смеялась с Мэри, делясь с ней шуткой, понятной только им двоим. Элла наблюдала за ними и чувствовала холодок: даже среди знакомых лиц мир казался чужим, будто она стояла на краю, а не в центре общей сцены. Пандора же, как всегда, растворилась в собственных глубинах, где царили только её мысли и образы. Её физическое присутствие мало что меняло: она жила параллельной жизнью, к которой Элла могла прикасаться лишь в редкие мгновения, когда Пандора сама позволяла. К тому же — Пандора за столом Рейвенкло, а Элла — у Гриффиндора. Пространство между ними ощущалось ещё шире, словно сама архитектура зала подчёркивала её одиночество. И оставался Эван. Он был её опорой, точкой, к которой можно было вернуться взглядом и почувствовать хоть малую стабильность. Его присутствие давало уверенность, что мир можно пережить без страхов. Но сегодня всё было иначе. Он выглядел напряжённым, плечи скованы, взгляд скользил быстро, будто стараясь успеть за чем-то важным, не задерживаясь ни на ком. Розье слушал её рассеянно. Слова пробегали мимо, не оставляя следа, словно воздух, скользящий между камнями. Элла пыталась говорить, вкладывая в каждую фразу чувство, но голос тонула в его молчании, растворялся в его закрытом мире. Это было невыносимо: её присутствие казалось ему лишним, её слова — тяжёлым шумом, который он терпел лишь из вежливости. Сердце сжималось, и на миг ей хотелось отступить, раствориться в толпе. Но что-то удерживало: нельзя уйти, пока он рядом, пока это её Эван, и она знала — где-то глубоко он всё равно её заметит. Поттер продолжала держать привычную улыбку — ровную, безупречную, служившую щитом от лишних вопросов и сострадания. Но за ней скрывалась грудь, сжимающаяся до боли, и почти невидимое ощущение, что мир снова уходит из-под ног. Быть в центре внимания оказалось невыносимо одиноко, когда те, кто должен быть рядом, сидели слишком далеко — и по месту, и по сердцу. Она ловила взгляды, слышала смех и отдельные слова, но всё это не согревало. Каждый жест друзей казался сквозняком — знакомая форма, пустая изнутри. Чем ярче сияла её улыбка, тем отчётливее чувствовалась пропасть между внешней видимостью и внутренним миром, где звенела оглушающая тишина. За лето письма приходили редко, и почти все — от Барти, только потому, что он гостил у бабушки и мог позволить себе переписку. Отец вряд ли одобрил бы такие «пустяки», как письма друзьям. От Эвана пришло всего три — аккуратные, но сухие, сдержанные, будто он боялся проявить лишнее внимание. Доркас же не давала передышки: около двадцати пяти писем, каждое полное болтовни, смеха и мельчайших подробностей её лета. Регулус прислал два письма — необычные, доставленные не совой, а тайно, через Сириуса, чтобы они дошли наверняка. Вообще ей и раньше казалось, что Эван воспринимает её исключительно как младшую сестрёнку: «нянька Поттер» всегда рядом, всегда под боком. Так он и фигурировал в её жизни: то предупредит, то оттащит от неприятностей, то вмешается — даже если она сама справилась бы. Их знакомство тоже вышло из этого: он помог купить Цирцею, красивую тёмношерстную кошку с редкими глазами, будто подсказал, какое решение правильное. В этом году Элла оставила Цирцею дома, но память о том дне всё ещё жила. Весь прошлый год Эван словно прирос к ней, цеплялся за каждый шаг, будто обязан был быть рядом. Иногда это раздражало, но чаще дарило чувство, что за её спиной всегда есть крепкая тень. А теперь… он даже не смотрел в её сторону. Будто все эти заботы и привязанность растворились, а его взгляд искал что-то дальше, за её плечами. От этого Элле становилось особенно пусто. — Давайте будем её звать… Лохматик! Сохатый и Лохматая — думаю, звучит! Сириус вдруг прервал её поток мыслей и вернул на шумный, живой гриффиндорский стол, где она каким-то образом оказалась в центре обсуждения мародёров. Он сидел, развалившись на скамье, сверкал глазами, довольный собственной находчивостью. — Сохатый и Лохматая! Думаю, звучит! — он даже ударил кулаком по столу, будто придумал что-то гениальное. — Пятый член нашей команды? — неуверенно подал голос Питер. В его интонации слышалось сомнение, почти страх — словно он боялся, что в их компанию ворвётся кто-то лишний. Элла уловила этот взгляд боковым зрением и внезапно ощутила странное родство с ним: она тоже вовсе не хотела оказаться частью их «команды». — Нет, просто кличка для своих! — отмахнулся Сириус и кивнул в сторону Джеймса. — Да, Сохатый? Джеймс, конечно, поддержал его. Улыбка, взгляд — и этого хватило, чтобы одобрение стало окончательным. Между ними всё происходило легко: один начинал, другой подхватывал — и вот уже шутка превращалась в правило. Сириус тут же расхохотался, громко, звонко, с тем смехом, который невозможно было не заметить. Он уже представлял, как будет нарочно выкрикивать новое прозвище в самых неподходящих местах: в коридоре на перемене, во время заклинаний, прямо перед слизеринцами. Элла, конечно, улыбнулась — слишком привычно было реагировать именно так, будто ей всё равно. Но под этой улыбкой разливалось раздражение. Лохматая… серьёзно? И всё же спорить с Сириусом было бессмысленно: чем сильнее сопротивляешься, тем прочнее прилипает к тебе кличка. Она знала это по Джеймсу: однажды он протестовал против «Сохатого», а теперь сам гордо носил прозвище как знак принадлежности. Только вот мне в их круг вступать не хочется, — подумала Элла. Но мысль осталась внутри, беззвучной, утонувшей в очередной волне их смеха. Ни намёка, ни тени на лице. Она упала в ту бездну, где тонут все несказанные слова, и потерялась там под дружеские подколки, под громкий живой шум гриффиндорского стола. Как ни странно, именно в такие моменты, когда все так близки и тесно переплетены, Элла чувствовала себя чужой больше всего. На неё смотрели, её трогали, шутили о ней — и при этом не спрашивали, хочет ли она, нравится ли ей, нужна ли ей эта роль, которую только что водрузили. Всё решилось за неё легко и беззаботно. Новое прозвище, брошенное Сириусом, прилипнет намертво — как всё, что рождалось в его голове. В груди поднималось знакомое чувство — не обида, не гнев даже, а тошнотворное раздражение, которое сжимает изнутри, но не находит выхода. И снова на лице — та же улыбка, идеально выверенная, безупречная, как маска, к которой все давно привыкли. Никто не заметит, что внутри что-то протестует. А чего я ждала? — мелькнуло в голове. Мародёры никогда ни у кого не спрашивали мнения. Они жили так, будто их мир — единственный возможный, их слова — истина, их игры — единственный смысл. Всё остальное не имело веса. Если тебе не нравится — значит, проблема в тебе. Элла знала это слишком хорошо, чтобы позволить себе хоть какой-то протест. Она смотрела, как Джеймс с восторгом поддерживает идею Сириуса, как они оба уже мысленно строят историю вокруг этой дурацкой клички. Их азарт был настоящим, неподдельным, но в нём не было места ей самой. Её присутствие было поводом для игры, но не частью их круга. И это ощущение отдалённости жгло сильнее, чем сама нелепая кличка. Может, поэтому слизеринцы и презирали их: в их мире не было места ничему, кроме собственного смеха, собственных правил и бесконечного самоутверждения. В их шутках не было лёгкости: они резали, жалили, ломали чужое равновесие, переходили ту невидимую грань, которую большинство хотя бы пытались уважать. А потом началось самое неожиданное. Первокурсники один за другим подходили к табурету, и Элла смотрела на них рассеянно, не слишком вникая: имена, лица, аплодисменты. Всё это казалось привычным фоном, пока вдруг не прозвучала фамилия, от которой она вздрогнула всем телом: — Розье, Элеонора. На секунду сердце пропустило удар. Элеонора Розье. Сестра-близнец Эвана. Конечно, Элла знала о ней: имя мелькало в письмах — лёгкими обрывками, почти случайными словами. Но почему-то она всегда представляла, что та учится где-то в другом месте, далеко, в иной школе. В письмах не было намёка на то, что в Хогвартсе они встретятся лицом к лицу. И вот теперь — вот она, идёт к табурету, шаг за шагом. Элла смотрела и не могла оторваться. Это была копия Эвана: та же линия подбородка, та же посадка плеч, даже взгляд — чуть напряжённый, чуть гордый, слишком взрослый для ребёнка. И от этого зрелища внутри всё перевернулось. Сначала удивление, потом острое, болезненное чувство. Нет, дело было не в том, что Элеонору могут распределить в другой факультет, не рядом с братом. Не в том, что сама Элла боялась потерять их тихую дружбу из-за расстояния. Даже не в том, что Эван ничего не сказал, будто нарочно скрыл от неё, что его сестра будет учиться здесь же. Всё это было бы терпимо. Больно стало от другого — от того, что всё внимание Эвана теперь будет принадлежать не ей. Эта девочка, его копия, его родная кровь, его настоящая половина появлялась в школе, и Элла внезапно поняла: все взгляды Эвана, всё его внимание, вся его забота будут тянуться к ней. К той, что имеет на это право без всяких объяснений. Не честно. Совсем не честно. Эван — её Эван. Единственный, первый лучший друг, который был рядом всегда-всегда, который умел слушать, подстраховывать, молча разделять её одиночество. И теперь кто-то может это отнять? Даже не кто-то, а та, кто с самого рождения имела на него больше прав, чем Элла когда-либо могла бы себе позволить. В груди вспыхнула ревность, такая острая, что захотелось отвернуться. Но взгляд оставался прикован к Элеоноре — и чем дольше она смотрела, тем сильнее росло ощущение, что для неё не остаётся места. Глаза сами собой нашли Эвана. Он сидел среди слизеринцев и смотрел на сестру так, словно больше никого в зале не существовало. В этом взгляде было что-то новое — лёгкая нежность, тихое одобрение, такая забота, какой Элла никогда раньше у него не замечала. — Рейвенкло, — наконец произнесла Шляпа, и зал привычно отозвался аплодисментами. Элла почти сразу отметила: хоть одна хорошая новость. Пусть так. Значит, они не на одном факультете. «Они» — это Эван и его сестра. И всё же мысль обожгла сильнее, чем она ожидала. Её глаза снова нашли слизеринский стол, где Эван не сводил взгляда с Элеоноры. В его взгляде было столько тепла, столько нежности, тихой гордости, что Элле стало не по себе. Он словно обнимал Элеонору одним вниманием, поддерживал, будто говорил без слов: «Я рядом, ты справишься». Элла смотрела и ощущала, как сердце неприятно сжалось. Всё внутри протестовало, потому что раньше таким же непоколебимым центром для неё был Эван. А теперь он отдавал всю эту силу и заботу сестре. Казалось, будто мир снова лишает её чего-то единственного и дорогого. А если бы Джеймс хоть раз посмотрел на неё так же? Если бы в его взгляде было столько заботы, столько непоколебимой близости? Мысль пронзила особенно остро, потому что ответ она знала заранее. Никогда. Никогда Джеймс не смотрел на неё подобным образом. И, наверное, уже всё равно. Уже плевать. Но эти слова не приносили облегчения — они лишь ложились тяжёлым грузом, под которым становилось ещё труднее дышать. Да, за лето они вроде бы помирились. Наверное. Или сделали вид. Но от таких мыслей во рту появлялась горечь, а грудь становилась тяжёлой. Невольно её взгляд скользнул к Регулусу. Слишком быстро, слишком по-детски — словно она искала подтверждения, что не одна, что в этом зале есть кто-то, кто видит её. Это было не случайно: каждый раз, когда казалось, что выхода нет, рядом оказывался именно он. Регулус появлялся будто из ниоткуда — тихо, без слов, но вовремя. В такие минуты он одним своим присутствием напоминал: она не потеряна, у неё ещё есть опора. И всё же сейчас он сидел так же, как всегда: сдержанный, замкнутый, спрятанный за невидимой стеной. Его глаза не искали её, лицо оставалось неподвижным — и в этом равнодушии было что-то болезненно знакомое. Элла понимала: она надеялась зря, этот его дар появляться вовремя не значил постоянного внимания. И этого хватило, чтобы внутри поднялась волна раздражения и усталости. Даже смешно, что она снова ищет помощи у него. Она резко встала. Стул скрипнул о пол, и этот звук подчеркнул её решение. Шум в зале разросся, стал гуще, тяжелее, будто давил со всех сторон, заглушая её собственные мысли. Элла шагнула к выходу нарочито быстро, не позволяя себе обернуться. Казалось, любое промедление — и взгляд снова потянется к слизеринскому столу, снова наткнётся на выражение Эвана, полное гордости и нежности, но направленное не к ней. После ужина её, конечно, поведут знакомиться с «Элеонорой». С сестрой Эвана. С той, что за считанные минуты сумела получить всё его внимание, всю теплоту, которая в Хогвартсе прежде принадлежала только Элле. От одной мысли об этом в груди зашевелился ком — вязкий, злой, невыносимый. Она не хотела этого. Не сейчас. Не так. Эгоистично ли это было с её стороны? Конечно. Но все мы люди, и никто не идеален.

★

Когда распределение подошло к концу и ужин начал стихать, за длинным столом Слизерина раздался глухой удар — Барти изо всех сил толкнул локтем друга в бок. В этом движении было столько накопленного раздражения, что объяснять ничего не требовалось. Почему? Да потому, что за всё лето, за все разговоры, за десятки часов, проведённых бок о бок, Крауч ни разу не обмолвился, что его сестрёнка появится в Хогвартсе. Ни слова, ни намёка. Будто скрывал самое важное, будто нарочно держал при себе. Регулус тяжело вздохнул, чуть заметно напряг плечи, словно хотел отгородиться от чужих эмоций, и перевёл взгляд в сторону, в зал, полный голосов и света. Но для него существовала лишь одна цель — отыскать ненавистные голубые глаза. Те самые, что различал издалека, что врезались в память, будто обжигающий свет. Они всегда были наполнены одной и той же вселенской тоской, словно отражали невыносимое знание о мире, и неизменно — обожанием, обращённым к Джеймсу Поттеру. Это раздражало до дрожи в руках, до сухости во рту, и всё же он искал их снова и снова. Без них зал казался пустым, чужим, ненастоящим. Но сейчас глаза исчезли. Будто их и не было вовсе, словно растворились, оставив лишь неясный след, не дающий покоя. Думать дальше не удалось. Эван со своей вечной самоуверенностью неожиданно закинул руки ему и Барти на плечи, взяв обоих в неразрывный захват. Жест дружеский, тёплый, но слишком настойчивый, не дающий ни малейшего шанса уклониться. Регулус едва сдержал раздражение, когда его втянули в это навязанное единство. Улыбка Розье сияла во всю ширь, голос прозвучал громко, перекрывая остатки шума зала: — Пойдёмте, познакомлю с Норкой. Слова прозвучали как приговор. Желание продолжать поиски Поттер натолкнулось на непреодолимую преграду — силу чужой воли. Даже если не хотелось прерывать свои мысли, слишком уж уверенно Эван повёл их за собой. Регулусу ничего не оставалось, кроме как идти рядом, чувствуя, как внутри растёт раздражение и тянет к земле тяжёлое недовольство. А Поттера он ещё найдёт. Позже. Когда представится момент, когда никто не будет мешать. К столу Рейвенкло они дошли быстро, уверенным шагом, словно это было частью негласного порядка: держаться вместе, плечо к плечу, единым фронтом. По пути здоровались со знакомыми, кивали, обменивались короткими репликами. Зал уже напоминал улей: гул голосов стоял такой, что порой приходилось почти кричать, чтобы собеседник услышал; смех и возгласы отражались от каменных стен, скамьи скрипели, когда по ним пробирались студенты. Мелькнули и мародёры — Сириус, Петтигрю, Лупин и Джеймс. Они, как всегда, шли шумной стайкой, будто всё пространство принадлежало только им. Но на этот раз не последовало ни колкости, ни язвительного замечания. Лишь хмыкнули и ушли, словно спешили куда-то дальше. Только Джеймс, уже обогнув компанию, чуть задержался и бросил быстрый взгляд через плечо. Взгляд напряжённый, почти ищущий — словно надеялся заметить там кого-то нужного именно ему. Но секунду спустя отвернулся и растворился в толпе. — Доркас прихвати, она убегает с Мэри и Лили, — неожиданно резко сказал Регулус, следя за спинами уходящих мародёров. Его взгляд зацепился за яркие афрокудри Доркас, выделявшиеся даже в хаотичном потоке. Сегодня она выглядела особенно заметно: без привычных замысловатых причёсок, только свободные тёмные кудри. Барти среагировал мгновенно — будто только и ждал команды. В следующую секунду он уже соскочил с места и, вместо того чтобы просто позвать по имени, как любой нормальный человек, подбежал сзади и... укусил Доркас за плечо. Кто мог додуматься до подобного? Только Барти. Только Крауч. Эван тяжело вздохнул, прикрыв лицо ладонью. Он выглядел человеком, который задаётся одним и тем же вопросом: за что ему такие друзья? Но выбора не оставалось. Если он не вмешается, если не встанет между Доркас и Барти, девчонка в самом деле сотрёт Крауча с лица земли прямо посреди зала, и свидетелей этому будет слишком много. Эван рванул вперёд решительно, с видом того, кто привык спасать безнадёжные ситуации. Регулус, конечно, не удержался от едкой усмешки, но последовал за ними — оставлять Барти и Эвана на растерзание он не собирался. Вдруг придётся добить обоих? Если бешенство передаётся, Доркас будет неуправляемой, и тогда Блэк точно знал, чью сторону примет. Их шумный квартет быстро привлёк к себе внимание и вскоре оказался там, где стояла Элеонора. Она казалась удивительно спокойной: держалась прямо, смотрела на собеседницу внимательными глазами и почти не замечала гул вокруг. Рядом с ней — Пандора, вся в своём привычном отстранённом мире. Она оживлённо жестикулировала, словно объясняла схему нового зелья или устройство невероятного артефакта. Элеонора слушала её с искренним интересом, иногда кивая, иногда чуть наклоняясь вперёд, будто ловя каждое слово. На их фоне шум зала казался ещё громче. Но Элеонора и Пандора словно существовали в отдельном пузыре спокойствия и доверия. И именно к этому тихому островку в центре хаоса шла вся компания: Эван, тянущий за собой Барти; Доркас, жалующаяся Розье, что Крауч идиот и теперь у неё болит плечо; Регулус, по привычке державшийся чуть сзади; и вся их тяжёлая энергия, которая входила в любое пространство слишком заметно. Элеонора заметила их первой. Подняв голову от разговора с Пандорой, она оживилась. Девочка, только что ещё сосредоточенная и внимательная, расправила плечи и словно стала выше, будто хотела соответствовать этому моменту. Улыбка вышла естественной, приветливой, и в её голосе не дрогнула ни одна нота, когда она заговорила: — Меня зовут Элеонора Розье, — прозвучало уверенно, без тени смущения. — Надеюсь, я смогу поладить с друзьями брата. Барти, который всё ещё пытался избавиться от Доркас — та повисла на нём с такой настойчивостью, словно решила удушить дружескими объятиями, — резко выдохнул, театрально закатил глаза и наконец сумел вывернуться. С лёгким усилием он освободил плечо, стряхнул её руки с шеи, но вместо того чтобы оттолкнуть окончательно, ухмыльнулся, будто задумал новую шалость. Он сделал шаг в сторону, пригладил мантию — словно собирался на приём — и протянул руку Элеоноре. Жест был не просто вежливым: нарочито изящным, с изогнутым запястьем и приподнятой бровью. На лице застыло выражение «рад знакомству», и даже лёгкий поклон он изобразил, будто они встретились не в шумном зале, а в светском салоне. Элеонора чуть оторопела. Она моргнула, перевела взгляд с его протянутой руки на глаза, полные веселья, и — не зная, смеяться ли, смущаться ли — всё же подняла ладонь. Но вмешался Эван. Он шагнул вперёд стремительно, перехватил её руку почти на лету и, не дав сестре толком коснуться Барти, отвесил другу фирменный подзатыльник. Щелчок получился звонким, как будто специально для публики. — Руками не трогать, — сказал он коротко. Голос звучал насмешливо, как всегда, когда он «воспитывал» Барти. — Фу, у тебя сестринский комплекс, — протянул тот, театрально потирая затылок и строя мученическое лицо. А потом, в два шага подскочив к Элеоноре, наклонился так, чтобы видеть её глаза, и заговорщицким шёпотом добавил: — Давай будем лучшими друзьями во веки веков. Эван тут же дёрнулся вперёд, будто его ударили снова — только сильнее. — Барти, отойди от моей сестры! — почти выкрикнул он, но в голосе звучала не угроза, а ревнивая смешинка. Барти расплылся в широченной улыбке. Он сиял злорадством, как кот, стащивший пирог со стола. Мучить Эвана и видеть его реакцию было для него лучшей забавой, а тут случай был слишком удачный. И вдруг в игру вступила Доркас. Всё это время стоявшая в стороне, она подскочила к Элеоноре, громко произнеся «бууу», и крепко обняла её за плечи. Причём сделала это так решительно, будто ставила окончательную точку в споре. А затем, не дав никому опомниться, с довольным видом чмокнула Элеонору в щёку. — Вот так можно?! — возмутился Барти, театрально распахивая руки. — Я, значит, всего лишь руку хотел пожать — и уже смертельная угроза! А тут обнимашки, поцелуи… Несправедливо! Он скорчил притворно оскорблённую мину, сжал плечи, будто готов был уйти в отчаяние, но глаза блестели, а в уголках губ дрожала улыбка. — Вообще-то, мы все её друзья! — торжественно провозгласил он, откинув голову назад. — И я тоже хочу обнимашек. — Нет уж, никаких «мы все»! — тут же отрезала Доркас, ещё крепче прижимая Элеонору к себе и разворачивая её так, чтобы та оказалась под надёжной защитой. — Я первая её обняла. Я первая её поцеловала. Значит, я главный друг. Последние слова она произнесла с особым нажимом, чеканя каждое, и глядела прямо на Барти, будто это было официальное заявление. — Идиотизм, — хором отозвались Эван и Барти. Их голоса, удивительно совпавшие, прозвучали почти как реплика из заранее отрепетированной пьесы. Пандора, всё это время стоявшая чуть поодаль в своей лёгкой задумчивости, не выдержала и рассмеялась. Смех у неё вышел чистый, искренний — словно она увидела не сцену "ссоры" друзей, а милый спектакль. А Элеонора… застыла, чуть растерянная. Всё, что оставалось, — смотреть, как они спорят и перебрасываются словами вокруг неё. Всё происходящее было нелепым и одновременно тёплым. Она видела брата — не строгого, не сдержанного, каким он всегда был дома, а беспечного, настоящего. Это было так странно и непривычно, что ей стало трудно дышать. «Давно это было», — подумала она вдруг. И поняла: Хогвартс действительно может заменить дом. …И среди этой суматохи никто не заметил, как младший Блэк тихо исчез. — Регулус, а ты чего молчишь? — Барти, отряхивая плечо от Доркас, повернул голову вбок, ожидая увидеть знакомое хмурое лицо. Но там, где обычно стоял Блэк, никого не оказалось. Пустота встретила холодной очевидностью. Барти нахмурился, щёлкнул пальцами, озираясь быстрее, чем обычно позволяла его ленивость: — Куда он пропал? — Побежал, наверное, за Алисой, — отозвалась Пандора спокойно, словно исчезновение Регулуса было самым естественным делом в мире. Её губы тронула загадочная улыбка, а глаза впились в распахнутые двери Большого зала. — Он же у нас кролик, — добавила она, качнув головой так, что волосы блеснули при свете свечей. — Возможно, из этого и правда выйдет сказка. Смысл её слов, как обычно, прошёл мимо всех, хотя отголосок чего-то важного повис между ними невидимой нитью. Но кто станет разбирать подобное сейчас? Эван скептически хмыкнул, Барти махнул рукой и закатил глаза, Доркас фыркнула, а Элеонора, впервые оказавшись в этой разношёрстной компании, уловила лишь большее чувство растерянности. Она привыкла к прямым словам, к ясным разговорам — а тут перед ней стояла Пандора Сайлстрим, живое противоречие, говорившее то о важном, то о совершенно непостижимом. — Элеонора, ты идёёёшь? — вдруг раздался мальчишеский голос от входа. Голос тянул её имя так, будто оно было давним знакомым. Все головы повернулись почти синхронно. У двери Большого зала показалась голова второкурсника из Рейвенкло: светловолосый, чуть смущённый, но с улыбкой, которой он будто хотел завлечь её к себе. Барти оживился мгновенно, глаза его опасно блеснули. Он ткнул локтем Эвана, и на лице мелькнуло выражение восторженного разоблачителя: — О! Смотри-ка, твоя сестра уже ухажёра нашла, — протянул он нарочито громко. — И это на первый же вечер! Вот что значит — недоглядел, братец. Слова его, как обычно, сопровождались демонстративными жестами: Барти развёл руками, будто показывал невидимой публике, и подмигнул Элеоноре. Та вспыхнула, не зная, от смущения или возмущения. Реакция последовала сразу. Два пинка — почти синхронных, от брата и сестры, — угодили Барти в бок и бедро. Эван действовал резко, со всей накопленной досадой; Элеонора — быстрее и тише, но не менее ощутимо. — Ай! — Барти согнулся, схватившись за места удара, но сквозь гримасу прорвался смех. Он радовался — именно радовался тому, что поддёвки сработали, и вокруг снова закипела жизнь. — Вот будь тут Элла, она бы не дала вам меня избить! И вообще, где она? Это что какой то день пропажи друзей?

★

Регулус ненавидел Эллу Поттер. По крайней мере, он так себе говорил. Так считал. Так внушал — снова и снова, с тем же упрямством, с каким держался за любую «правильную» мысль, угодную матери. Но стоило остаться одному, как уверенность рассыпалась. Почему-то именно на каникулах ему захотелось попроситься у матушки поехать к дяде Альфарду. А оттуда — уж как-нибудь незаметно и к Поттерам. Самая нелепая, самая опасная затея. Чтобы мать не разочаровалась, он выбрал другое: остался дома и написал письма. Два письма. Элле. Зачем? Ответов ведь не будет. У неё всегда есть те, кто ближе: Эван, Барти, кто угодно, но не вечно хмурый Блэк. Он знал это, но всё равно садился за стол и выводил строки, чувствуя себя предателем самого себя. Сириус, конечно, только расхохотался. Громко, зло, до слёз — над младшим братом, над его жалкой тягой к тем, кого он сам называл «предателями крови». Но, как ни странно, пообещал доставить письма. Даже не спросил зачем. Может, ему было всё равно, а может, он слишком хорошо понял. Регулус не поехал вместе с ним. Не смог. Не захотел, чтобы мать загрустила — а она точно бы загрустила, узнай, что не только старший сын шастает к Поттерам. Одного она могла вынести, пусть и с проклятиями, слезами. Но второго — никогда. Регулус слишком ясно знал, где проходит грань её терпения. Кровь. В этом всё. В этом была суть их дома. Чистота и гордость, проклятия и гордость, правила и гордость. Чёртова гордость. Регулус ненавидел маглов. За тупость, за нелепость, за то, что любят магию и боятся её одновременно. За глупые предрассудки, за грязь, за непонимание. Он верил, что презирает их — считал это аксиомой. Но Элле… Элле он прощал. Прощал то, что у неё друзья-маглы. Прощал, когда видел её печальные ледяные глаза. Эти глаза ломали все его принципы. Он ловил себя на мысли, что иногда мечтает отдать всё, лишь бы хоть раз они посмотрели на него с обожанием. Так, как они всегда смотрят на её брата. Хоть раз. И именно за это он ненавидел её сильнее всего. За то, что Элла всегда в центре внимания, даже когда сама этого не замечает. За то, что рядом с ней люди неизменно оказывались захвачены её тишиной, улыбкой или молчанием. За то, что каждый её шаг обсуждали. И за её странную привычку выплёскивать всё внутреннее на волосах. В самые тяжёлые моменты она меняла причёску. Даже сейчас. В школе волосы наконец отросли, почти до локтей. И вот опять после лета — короткая стрижка, мальчишеская. Элла будто сама обрезала собственные силы. Упрямо-детское, до боли её. — Поттер! — голос Регулуса прозвучал резче, чем он хотел. Он ускорил шаг, заметив Эллу во дворе Хогвартса. Девочка стояла, слегка задрав голову, и пристально смотрела в небо, будто что-то искала. В её взгляде жила привычная задумчивость, а короткие растрёпанные волосы блестели в солнечном свете. Регулус остановился рядом и тоже вскинул взгляд вверх. Высоко над башнями замка, в просветах облаков, мерцала звезда — та самая, чьим именем его когда-то назвали. Внутри кольнуло неприятно: судьба и имя будто всегда были рядом, но не принадлежали ему. — Регулус, — Элла вдруг повернулась и улыбнулась. — А давай поиграем в догонялки? Он моргнул, нахмурился. Предложение показалось странным, детским, будто не к нему. Но в глазах Поттер не было ни насмешки, ни вызова, лишь простое желание разделить мгновение. Регулус молча посмотрел на неё, и уголки его губ дрогнули. Он ничего не ответил, просто легко хлопнул её по плечу и, почти бегом, рванул в сторону. — Ты меня даже догнать не сможешь! — крикнул он через плечо. И впервые за долгое время в его голосе прозвучала лёгкость, не отягощённая мыслями о крови, семье и ненависти. А Элла, звонко рассмеявшись, сорвалась с места следом.