Глава 14 – Глупая причина – правильный человек.

Всё спонтанное обычно становится самым запоминающимся.

★

Коридоры Хогвартса быстро пустели. Смешки и шум из Большого зала гасли за спиной, превращаясь в далёкое, слегка приглушённое эхо, которое растекалось по каменным стенам и высоким аркам, мягко теряясь в темноте. За окнами сгущались сумерки, и холодный вечерний свет слегка окрашивал коридор в серо-голубые оттенки, заставляя каждое движение отбрасывать длинную тень. Элла шагала рядом с Рабастаном, стараясь не обращать внимания на тяжёлое чувство внутри — странную смесь раздражения и лёгкой тревоги, которая появляется, когда вроде не злишься, но всё равно неприятно давит на плечи и сжимает грудь, делая шаги чуть тяжелей обычного, а мысли — более спутанными, чем хотелось бы. — Рабастан, можно мы сначала быстренько пойдем в библиотеку? — сказала она, чуть ускоряя шаг, так чтобы слова не прозвучали слишком настойчиво, но и не потерялись в гулком коридоре. Лестрейндж слегка наклонил голову, раздумывая над ответом, его взгляд скользнул по стенам с портретами, где привычные лица наблюдали за ними, будто тоже слушали. Через мгновение он кивнул, и это кивок, спокойный и почти незаметный, был одновременно согласием и привычным молчаливым комментарием, которым он часто сопровождал её планы. — Вот это ты разговорчивый, конечно… — пробормотала она с лёгкой усмешкой, попровляя ремешок сумки. — Ну я вообще-то был прерван от пути к себе в гостиную, а потом от того что собирался поспать до завтрашнего дня, — ответил Рабастан, тихо хмыкнув и слегка пожав плечами, словно соглашаясь сам с собой и с тем, как всё выглядело в этот момент: она что-то задумала, а он просто согласился из вежливости, без лишних слов и вопросов, позволяя её плану оставаться её собственным. — Обещаю, это займёт не больше десяти минут, — добавила она, ускоряя шаг, чувствуя, как холодный камень под ногами слегка скрипит под сапогами, а воздух в коридоре становится чуть плотнее от их движения. — Слышал я уже про «десять минут» от Поттеров, — усмехнулся Рабастан, шагая следом. Библиотека встретила их привычной тишиной и запахом старых страниц, чуть терпких от времени и тёплых от лампового света. Свет мягко отражался от высоких стеллажей, бросая длинные тени на пол, и казалось, что каждый звук здесь приобретает собственный вес. У окна дежурно сидела мадам Пинс, неподвижная, с глазами, будто способными заметить малейший шорох. Элла сделала несколько осторожных шагов по паркету, слегка задерживая дыхание, чтобы не привлечь внимание. Она заметила одиноко сидящего пуффендуйца. Майк поднял голову, и на его лице сразу появилось лёгкое, смущённое удивление, будто он не ожидал увидеть кого-то рядом. Элла поспешила к нему, чуть задевая край стола, чтобы не споткнуться, и жестом показала Рабастану оставаться у двери. — Майк, привет, — сказала Элла, присаживаясь рядом, стараясь говорить как можно тише. — Извини, что пришлось ждать. — Элла! Всё хорошо! Я могу ждать сколько угодно, — улыбнулся он, слегка выпрямившись, стараясь выглядеть уверенно, но в глазах блеснула лёгкая робость. Его взгляд невольно скользнул к двери, будто проверяя, не пришла ли она с кем-то ещё, и правда, у дверей стоял Лестрейндж, тихо наблюдавший за ними своим привычным снисходительным взглядом. — Ты ненадолго? Элла на секунду посмотрела на Рабастана, затем вернула взгляд на Майка и чуть виновато улыбнулась. Её пальцы нервно зацепили край рукава, прядь волос выбилась из-под капюшона, и она ловко заправила её за ухо, ощущая, как щёки слегка горят. — Ага, давай начнём занятия с завтрашнего дня и потом обсудим, когда нам удобнее всего заниматься. Хорошо? — Конечно, — ответил Майк, торопливо кивая и перетряхивая свои конспекты, пальцы дрожали от лёгкого волнения. — Завтра после уроков? У меня как раз будет свободное время после зельеварения. Элла кивнула, поправляя ремешок сумки на плече. — Договорились. Только не жди, что я приду вовремя, — добавила она с лёгкой улыбкой, слегка прикрыв рот рукой, чтобы не рассмеяться. Майк усмехнулся, на его лице появилось мягкое, искреннее облегчение. Он всегда выглядел немного растерянным рядом с ней, боясь сказать что-то не так, но в этот момент его смущение выглядело естественно и по-дружески. Он слегка покрутился на стуле, словно хотел быть ближе, но не решался. Иногда он поглядывал на Эллу краешком глаза, а потом отводил взгляд, быстро фокусируясь на листках перед собой. — Тогда до завтра, — сказала Элла, вставая, чуть пошатываясь под тяжестью сумки. Она медленно направилась к выходу, ощущая под ногами скрип половиц, а холодный пол пробирал щиколотки, заставляя её чуть приподнимать ноги. Рабастан оттолкнулся от стены и шагал рядом, спокойно и ровно, словно стараясь быть поддержкой, но не нарушать её пространства. За их спинами мадам Пинс на мгновение подняла глаза, но, видимо, не нашла повода для замечания: они шли тихо, с осторожностью двенадцатилетних детей, пытающихся казаться взрослыми, но всё ещё неловких и немного растерянных в собственных шагах и словах. Майк провожал гриффиндорку взглядом, пока она уходила, и только когда её силуэт скрылся за углом, тяжело вздохнул, поворачиваясь к домашней работе, которая ждала его на столе и никак не собиралась делать сама себя. Коридор был пуст, и вечерний холод начинал ощущаться сильнее, пробираясь сквозь каменные стены и пол, обжигая ладони даже через рукавицы мантии. Факелы отбрасывали длинные, слегка дрожащие тени, которые растягивались по стенам, словно вытянутые силуэты. Каждый шаг отдавался эхом, подчеркивая тишину, в которую постепенно погружался замок. — Это кто был? — спросил Рабастан, не оборачиваясь, глядя перед собой, словно пытался рассмотреть что-то за пределами коридора. — Майк из Пуффендуя, — ответила Элла спокойно, почти не поднимая головы. — Он утром попросил помочь с Трансфигурацией. Рабастан на мгновение замолчал, словно переваривал услышанное, слегка пожал плечами. — То есть ты притащила меня в библиотеку, чтобы сказать этому парню «до завтра»? — Нет, — коротко выдохнула Элла, и в этом выдохе слышалась одновременно готовность к оправданию и лёгкая насмешка над самой собой. Она хмыкнула, бросив взгляд на каменные плиты под ногами, чуть ускорив шаг. — Просто не хотела, чтобы он зря ждал. Рабастан бросил на неё быстрый взгляд. Его глаза на секунду задержались на её лице, оценивая, понимая, что за её спокойной маской скрывается привычная заботливость. — Ты слишком вежливая, — сказал он, тон его голоса мягко контрастировал с резкостью слов. — А ты слишком ворчливый, — отозвалась она, уголки губ едва заметно дрогнули, и в этом небольшом движении проявилась вся её привычная лёгкая ирония. Он фыркнул, но в голосе не было злости. Они шли дальше по пустому коридору, который казался длиннее обычного, каждый шаг отбрасывал эхо, и тишина становилась почти осязаемой, словно её можно было потрогать руками. Элла остановилась на мгновение у окна и посмотрела наружу. Туман клубился, окутывая башни замка, сгущаясь в холодное серое покрывало, которое делало ночь ещё более длинной и тихой. — Всё-таки странно, — произнесла она после паузы, глядя на завесу тумана, словно в ней можно было найти ответы на свои мысли. — Когда долго дружишь с кем-то, кажется, что знаешь всех его друзей. А потом каждый день кто-то новый появляется, и кажется, что этот мир гораздо больше, чем ты думала. — Может, просто потому что мы все растём, — ответил Рабастан, продолжая смотреть в ту же сторону, на туман, который скрывал знакомые очертания башен. — У всех появляются свои дела, свои интересы. Даже у тебя, принцесса. Её усмешка была тихой, чуть заметной, но с оттенком внутреннего веселья, которое она редко показывала. — Да, у меня теперь аж два дела: слушать одного ворчливого слизеринца и не опаздывать на встречи, — сказала она, слегка наклонив голову, словно шутка помогала ей снять напряжение. Рабастан фыркнул, и их смех, тихий и приглушённый, прозвучал почти как часть тишины коридора. Казалось, они боялись разрушить эту редкость момента, когда замок, казалось, замедлял свой ритм только ради них. Элла замедлила шаг, и он, словно подстраиваясь под неё, тоже притормозил, не спеша идти дальше. — Спасибо, что пошёл со мной, — сказала она просто, без лишних слов. Он пожал плечами, чуть наклонив голову, и сказал: — Я всё равно не собирался что-то делать. Она только покачала головой, улыбнулась, и эта улыбка сделала их шаги легче. Они снова двинулись вперёд, по коридору, где эхо их шагов растворялось в холодной тишине, а цель их пути была ясна — кухня, тёплое место, где можно было ненадолго забыть о вечере, холоде и учебе. Они свернули к лестнице и медленно спускались вниз, туда, где воздух становился прохладнее и начинал пахнуть свежим хлебом. Каждое движение отдавалось тихим эхом, а с каждым пролётом свет факелов становился тусклее, будто сам замок постепенно растворял их в темноте. Элла шла первой, осторожно держась за перила, прислушиваясь к глухому шуму шагов за спиной. Рабастан следовал лениво, не спеша, изредка бросая на неё взгляд, будто проверяя, не потерялась ли она в длинном, почти пустом коридоре, где только каменные стены да мерцающий свет создавали ощущение замершего времени. — Сюда, — сказала Элла, остановившись у большой картины с натюрмортом. На полотне фрукты выглядели такими сочными, что казалось, стоит протянуть руку — и яблоко с глянцевой кожурой можно будет сорвать прямо с картины. — Поттер, — медленно произнёс Рабастан, — если ты скажешь, что вход в кухню через картину с фруктами, я перестану верить в логику этого замка. — Логика в Хогвартсе? — усмехнулась Элла, подходя ближе. — Здесь даже портреты сплетничают. Она осторожно дотронулась до зелёной груши на картине и слегка пощекотала её пальцем. Картина тихо захихикала, а фрукт постепенно превратился в блестящую зелёную дверную ручку. Рабастан моргнул, явно не ожидая такого поворота событий, и на мгновение замер, наблюдая за происходящим. — Ну, теперь ты это видел, — сказала Элла, с удовлетворением глядя на его выражение лица, и потянула дверь на себя. В кухню ударил аромат жареного хлеба, теплого теста и сладких пряностей. Сотни домовых эльфов бегали между плитами и столами, где-то булькали котлы, сверкали медные крышки, звенели ложки. Теплый воздух сразу окутал их, обволакивая тело и постепенно вытесняя остатки холодного напряжения, сжавшего грудь после разговора с Доркас. Элла ощутила, как напряжение тает, оставляя место лёгкости и теплу, которое разливалось вокруг. — Добро пожаловать, — произнесла она тихо, глядя на Рабастана. — Это лучшее место в Хогвартсе. Он посмотрел на неё внимательнее, словно пытаясь уловить в её словах что-то большее, чем просто обычное приветствие. — Ты часто сюда приходишь? — спросил он. — Когда хочу покушать ночью или когда хочется поговорить с кем-то, а не с кем-нибудь случайным, — ответила она, слегка пожав плечами. — Римус говорит, что домовые эльфы — лучшие собеседники, особенно если рядом есть печенье и плитка шоколада. Рабастан хмыкнул, без насмешки, и на мгновение в его взгляде мелькнуло понимание. — У Люпина талант к философии, — заметил он. — И не только, — добавила Элла с лёгкой улыбкой, опуская глаза. — Он очень хороший. Рада, что у моего брата есть такой друг. Она снова подняла голову, и в уголках её губ появилась лёгкая игривость. — А теперь помоги мне найти пирожные. У нас миссия, — сказала она, двигаясь в сторону дальнего угла к печи. — Грабёж кухни, помню, — отозвался он, следуя за ней. — Никогда не думал, что Поттеры такие преступники. — Только когда голодные, — парировала она, и между ними проскользнула тихая улыбка. Элла начала по очереди открывать корзины с пирожными, поглядывая на Рабастана, когда за их спиной раздался писклявый, трясущийся голос домовика: — Мисс Поттер! Через секунду старенький домовик уже стоял перед ними. Его красная шапочка чуть смещалась набок, белая наволочка с красной лентой в поясе придавала ему необычный, но уютный вид. — Рад вас видеть, Мисс Поттер. Сегодня вы пришли с новым другом! — воскликнул он с искренним интересом. — Незадолго до вас приходил ваш брат тоже с какой-то девочкой, новенькой вроде. Какое совпадение! Домовик с тихим хлопком ладоней взмахнул пальцами — корзинки послушно поднялись в воздух, словно их потянула невидимая нить. Несколько мгновений они зависли, переливаясь в полумраке кухни мягким светом от свечей, а потом плавно переместились к дальнему столу, оставив лишь одну — аккуратную, с льняной салфеткой поверх выпечки. Воздух был пропитан запахом ванили, масла и чуть поджаренных орешков. Элла тут же протянула руки, глаза её загорелись детской радостью. Домовики уже привыкли к этим ночным визитам — к «маленьким крыскам», как они их в шутку называли. — Трибли принесёт вам напиток, — сказал домовик, низко поклонившись. — Что пожелаете, мисс Поттер? — Лимонад. Просто лимонад, — она улыбнулась, смахивая прядь с лица, — а тебе что, Басти? — Если можно… чай, — ответил Рабастан, спокойно, почти рассеянно, будто мысли его были где-то далеко. Домовик кивнул и скрылся вглубь кухни — туда, где уже кипела работа. Металлические котлы шумели, ножи мелькали над разделочными досками, а за длинным столом суетились другие домовики, готовя заготовки на завтрашний завтрак. В воздухе висел уют, усталость и тёплый запах домашности, который так редко встречался в Хогвартсе ночью. — Что-то не похоже на грабёж, — усмехнулся Рабастан, скрестив руки на груди. — Нас поймали, а ты радуешься. — Ну, бывает, — хихикнула Элла, доставая кекс из корзинки. Она протянула его Рабастану, потом взяла и себе, аккуратно отломив краешек. Пару секунд они стояли в тишине, слышно было только, как где-то за ними домовики спорят, кто положил лишний кусок масла. — На самом деле я… хотела поговорить, — голос Эллы вдруг стал тише, почти неслышен. Она прикусила губу, не решаясь поднять глаза. Рабастан молчал. Просто кивнул, глядя на неё. — Ну… это, наверное, эгоистично, если я хочу, чтобы мой лучший друг был только со мной? — слова прозвучали с комом в горле. Он не сразу ответил. В его взгляде мелькнуло что-то серьёзное — даже мягкое. — Если ты про то, что Эван начнёт проводить больше времени с Элеонорой и забудет про тебя, то да, — сказал он спокойно. — Эгоистично. Он протянул руку и легко положил ладонь ей на макушку. Жест получился почти братским, но в нём было что-то другое — тихое, человеческое. — Знаешь почему эгоистично? — продолжил он, глядя на то, как она теребит край рукава. — Потому что в этом ты сомневаешься в своём друге. А сомнение — это яд, Элла. Семья всегда будет ближе, как бы ни хотелось иначе. Ты ведь не выбрала бы кого-то вместо Джеймса, правда? Элла не ответила. В груди у неё что-то болезненно сжалось — ведь он был прав. Она понимала это, но всё равно боялась. — Но, — добавил Рабастан чуть мягче, — друг не станет менее важным только потому, что кто-то ещё появится рядом. Это не уменьшает твоё место. Её плечи дрогнули. Казалось, ещё немного — и она заплачет. Но нет. Просто вдохнула глубже, словно стараясь спрятать всё это обратно, под кожу. «Почему я всегда сомневаюсь? — подумала она. — В себе, в других… почему не могу просто верить?» Всё вокруг казалось слишком хрупким: дружба, привязанность, даже это тихое тепло между ними. — Спасибо, — выдохнула она наконец, чуть осипшим голосом. — Правда… спасибо. Рабастан усмехнулся, чуть отводя взгляд, будто не привык к благодарностям. — Всегда рад помочь, принцесса, — ответил он негромко.

★

Утро Элеоноры началось неожиданно и шумно: в самый момент, когда она стояла у столовой, перебирая в голове план на день, на неё буквально налетела Элла Поттер. В прямом смысле — тяжёлый объёмный шарм Поттеровского движения, быстрые руки, тёплый запах мантии и такой напор, что на секунду казалось, сейчас всё вокруг перевернётся. Элла обняла её так, будто знала её всю жизнь, заглянула в лицо, спросила, как дела, как устроилась, смешала обычные вежливые фразы с искренним волнением: «Это же только третий день в Хогвартсе — как ты? Всё ли понятно? Не потерялась?» Элеонора стояла в этом потоке внимания немного растерянная, но без страха; на душе было скорее любопытство, тихая радость от того, что кто-то проявил инициативу первым. Вчера вечером, возвращаясь в крыло, Элеонора случайно встретила Джеймса Поттера и позволила себе сделать то, что обычно делает, когда хочет понять человека: спросить у брата о сестре. Кто, если не родственник, знает тонкости привычек и слабостей лучше? Джеймс сначала поморщился — неудобство, которое он не скрывал, было почти видно: слова вырывались у него как будто через волны стеснения. Но он говорил честно. Чем дольше он рассказывал, тем яснее становилось: версия Эллы в письмах Эвана, версия Эллы в рассказах Джеймса и та, которую видела сама Элеонора, — это три пересекающиеся, но разные картины. Эван видел в ней что-то спокойное, серьёзное, почти слушающее — идеальный собеседник. Джеймс представлял её шумной, упрямой, готовой прыгнуть на крышу или влезть в любую авантюру ради смеха. А та Элла, что вчера проходила по коридору — живая, непредсказуемая, трогательная в своей суматохе. Из разговора с Джеймсом, Элеонора вынесла два важных вывода, которые теперь держались в ней как тяжёлые монеты: первое — Джеймс любит свою сестру. Любит тихо, как будто боится, что любовь — это слабость, которую не стоит показывать на публике. Его слова были сдержанными, но в них чувствовалась забота, которая не требовала аплодисментов. Второе — он искренне сожалеет о том, как поступил на втором курсе. Тогда он решил дать Элле «пространство», думал, что удалённость научит её самостоятельности, что так она «вырастет» сама по себе. В детском понимании это выглядело как верный поступок: пусть у неё будут свои друзья, свои сумасбродные идеи, пусть не будет тени «младшей сестры». Но взрослого, зрелого плана действий в этом не было — только желание сделать правильно, подкреплённое незрелым умением объяснить это. В результате Элла восприняла отстранённость как предательство; обида закрыла между ними то, что раньше строилось само собой. И теперь, как говорил Джеймс, вернуть ту простую детскую близость было уже трудно: не потому, что невозможно, а потому что нужно было перестраивать доверие, учиться говорить вслух то, что раньше было понятным без слов. Элеонора слушала его и ловила себя на мысли, что некоторые вещи лучше проверять собственными глазами. Рассказ — всегда фильтр: люди запоминают то, что выгодно их образу, или то, что проще пересказать. Элла в рассказах могла казаться идеализированной или урезанной до нескольких штрихов; в жизни она была многослойной. Она могла лазать по крышам и падать коленями в кровь, могла смеяться громко и одновременно прятать внутри себя серьёзные, почти взрослые страхи. Возможно, именно это сочетание заставляло Джеймса то ли бояться показывать теплые чувства, то ли не знать, как их выразить прилично. Второй вывод оказался даже важнее первого — Эван до абсурда предан своим друзьям. Он относится к ним не просто с теплом, а с той глубокой, почти детской привязанностью, в которой нет фильтра. Даже к Барти, о котором в письмах писал: «тот ещё зазнайка, но потерпеть можно», — относился как к брату. Для него дружба — это не просто компания или возможность провести время, а основа, почти священная связь, в которой нельзя ошибиться, нельзя предать. Сейчас же он, бедняга, метался между факультетами, как белка в колесе, стараясь понять, что сделал не так. Почему Элла вдруг стала отстранённой, холодной, будто нарочно ставит стену между ними? Эван терялся в догадках, не видя очевидного, а Элеонора знала — точнее, поняла после разговора с Джеймсом. Элла снова боится потерять чьё-то внимание. Не просто дружбу — именно внимание фигуры брата, того, кто становится рядом с ней, словно тихая опора. Это тянулось ещё со времён, когда Сириус Блэк, появившись в их с Джеймсом жизни, оттеснил её на второй план. Сначала это было почти незаметно: смех, общие шутки, приключения. Но потом Элла почувствовала, как незримая грань между «мы» и «они» становится реальностью. Сириус занял её место в жизни брата и теперь она, как ни старалась, не могла не видеть, что всё повторяется. Эван, её друг, теперь тоже окружён другими — Барти, Регулусом, и теперь ещё Элеонора. И где-то внутри Элла вновь слышала тот тихий шорох, от которого никуда не деться: а вдруг всё опять повторится? Элеонора, слушая и наблюдая, едва сдерживала раздражённый вздох. Честное слово, она устала. Только пришла в Хогвартс, а тут уже драма за драмой. Один обиделся, другая переживает, третий бегает за ней с виноватым лицом. А ведь всё можно решить проще — поговорить, выдохнуть, перестать копаться в мелочах. Неужели это так сложно? Иногда казалось, что у друзей брата какая-то врождённая склонность к усложнению всего, к самокопанию и недомолвкам. Для себя Элеонора решила одно — в компанию брата и его друзей она пока ни ногой. Зачем ей всё это? Пусть разбираются между собой. Конечно, она постарается быть вежливой, ладить с ними, но держать дистанцию — вполне разумно. Из всей этой компании самой уравновешенной ей показалась Пандора: спокойная, рассудительная, с лёгкой улыбкой, которая могла обезоружить даже Эвана. Остальные же… слишком бурные, слишком громкие, слишком запутавшиеся в собственных чувствах. Зато у самой Элеоноры всё складывалось неплохо. Она уже успела завести друзей за пределами фамильных и факультетских кругов. Соседка по комнате, Амелия Браун, оказалась полукровкой и страстной любительницей магловской литературы. Книги у неё были повсюду — под подушкой, на тумбочке, даже между учебниками по Зельеварению. Элеонора, впервые увидев эту коллекцию, удивилась, а потом разговорилась — сначала о романах, потом о мире маглов, и оказалось, что Амелия — человек, с которым действительно приятно молчать и говорить. А потом был Фредерик Гуэнти — чистокровный француз, её однокурсник, который сразу после распределения Элеоноры поспешил с ней поладить. Вежливый, уверенный, с лёгким акцентом, он улыбнулся ей и сказал: — Зови меня просто Фред. На «Фредерика» я оглядываться не привык. С ним, как ни странно, подружиться оказалось легко: без обязательств, без драмы, просто разговоры и понимание. И вот сейчас, спустя три дня, Элеонора сидела за длинным столом, с правой стороны — Амелия, слева — Элла Поттер. Это было утро, но Большой зал уже гудел, как улей. Воздух пах поджаренным хлебом, тыквенным соком и чуть-чуть волшебством — тем самым, что витает над всеми завтраками в Хогвартсе. Элеонора наблюдала, как Элла, чуть наклонив голову, болтает с кем-то с другого конца стола, не замечая, как на неё смотрят. Эта девочка, сама того не осознавая, становилась центром внимания. Второкурсники украдкой оборачивались, третьекурсники шептались, а первокурсники откровенно таращились — в ней было что-то особенное. Не та ослепительная популярность, что вызывает зависть, а тихая, непреднамеренная притягательность. Элеонора только вздохнула и уткнулась в чашку с чаем. Похоже, теперь вся школа будет наблюдать за нами. С одной стороны — Элла Поттер, хрупкая и бесстрашная одновременно. С другой — Амелия, светлая, будто из другого мира. И между ними она — Элеонора Розье, которая просто хотела спокойно учиться, не влезая в чужие эмоциональные переплетения. Но Хогвартс, как она уже поняла, не место для спокойствия. — О, зелёный лев сидит среди орлов! — раздался сверху тягучий, ехидный голос, и весь Рейвенкло обернулся почти одновременно. Под самым потолком, как всегда, носился Пивз — в своём привычном, возмутительно довольном виде. Прозрачный, искрящийся в солнечных лучах, он кувыркался между парящими свечами и звенящими кубками, подмигивая ученикам. — Учишься летать, зелёный лев? Голос его был таким звонким, что перья на шляпе одного семикурсника даже дрогнули. Элла, которая сидела между Элеонорой и Амелией, моментально напряглась. Её плечи чуть подались вперёд, будто она собиралась в атаку, и глаза сузились до двух узких полосок — настоящая Поттер, только более сдержанная, хмурая. — Не твоё призрачное дело, — бросила она с ледяной чёткостью. Голос дрогнул, но не от страха — от сдерживаемого раздражения. Пивз захихикал. — Ах, какая отвага! Лев с зелёной гривой! Осторожно, не перепутай факультеты, пока растёшь! — и, свистнув, растворился в воздухе. Элеонора только выдохнула, чувствуя, как напряжение повисло над их столом. Она-то знала эту историю — Эван писал в одном из писем, и между строк: "У нас есть один очень противный призрак, и из всех людей он принципиально шутит над Эллой! А все потому что дружит с слизеринцами" — Так, — Амелия, которая всё это время лениво крутила в руках вилку, поставила стакан с тыквенным соком и повернулась к Элле, чуть приподняв бровь. — Элла Поттер, да? Ты тут по делу или просто решила внести хаос в наши ряды? — Просто. — Элла ответила спокойно, с такой уверенностью, будто стояла посреди своего факультета. — Хочу познакомиться с Элеонорой. Она улыбнулась — мягко, будто тепло, но всё же осторожно. И без всяких лишних вступлений отрезала кусочек лимонного пирога и принялась есть, словно это была обычная сцена, а не странная встреча гриффиндорки с компанией рейвенкловцев. Элеонора моргнула. Никакого пафоса, никакого дружелюбного напора. Просто — “здравствуйте” и пирог. Она уже собиралась что-то сказать, но в тот момент воздух над ними вздрогнул, и на головы девочек обрушился липкий поток зелёной краски, густой, как зелье, перемешанной с перьями, которые моментально облепили всех сидящих поблизости. — О, Мерлин! — вскрикнула Амелия, закрывая голову руками. — Пивз! — с хрипом выдохнула Элла, вскакивая на ноги. Большой зал взорвался. Смеялись даже те, кто ничего не видел. Кто-то заорал, что это “новая форма факультетской униформы”, кто-то просто уткнулся в салфетку, чтобы не разразиться хохотом. А над всем этим эхом снова раздался ликующий визг: — Да здравствует зелёный лев! Элла подняла палочку, лицо её горело. — Finite incantatem! Заклинание сверкнуло в воздухе, осветив пространство зелёным всполохом, но Пивз увернулся, пронёсся над самым столом, зацепив чью-то тарелку, и растворился под потолком. Элеонора сидела как статуя. На её мантии расплывалось яркое зелёное пятно, волосы липли ко лбу, а перья, золотые и бирюзовые, торчали во все стороны. Она видела, как брат уже поднимается с другого конца зала, как Пандора встала со своего места и приближается к ним. И не просто нервно, а по-настоящему, до слёз. — Ладно, это лучшее знакомство, — выдохнула она, смахивая краску с лица и глядя на ошарашенную Эллу. — Честное слово, Поттер, я такого не забуду. И прежде чем Элла успела что-то ответить, Элеонора схватила со стола пирожное и метнула прямо в неё. Попала. Прямо в щёку. Элла застыла, вытирая крем, а потом медленно, очень медленно взяла другое пирожное. — Значит, война? — О, конечно, — хихикнула Амелия и запустила тортом в воздух. Секунда — и всё превратилось в хаос. По залу полетели пирожные, булочки, куски пудинга. Кто-то завизжал, кто-то спрятался под стол, кто-то, наоборот, встал на лавку, чтобы кинуть дальше. Магия вспыхивала искрами — то кто-то случайно использовал Wingardium Leviosa, то кто-то, смеяясь, создавал щиты от летающего желе. Профессор МакГонагалл попыталась остановить это безумие. — Довольно! Все немедленно— Но кусок шоколадного торта пролетел мимо и соскользнул по её мантии. На секунду повисла тишина. Потом кто-то прыснул, и всё началось заново. Даже в Дамблдора, который сидел за преподавательским столом и наблюдал за этим безумием с привычной снисходительной улыбкой, прилетел кусочек лимонного пирога. Он мягко ударился ему в плечо, оставив жёлтое пятно на мантии, и аккуратно сполз вниз. Старик не шелохнулся — только чуть приподнял брови и, сдерживая смех, поправил очки. А вот Джеймс Поттер, стоявший в стороне и беззастенчиво смеявшийся над всем происходящим, получил по заслугам. Элла, вся в перьях и зелёных разводах, прицелилась и, не колеблясь ни секунды, метнула в него целый тыквенный пирог. Попала идеально — прямо в лицо. — Вот теперь справедливо! — выкрикнула она, отряхивая руки, а зал взорвался смехом с новой силой. Даже те, кто не понял, что случилось, просто заразились весельем. Джеймс, ошеломлённый и липкий от крема, снял с лица корку пирога, но вместо возмущения лишь хохотнул и поклонился сестре, как артист после удачного выступления. — Поттер, — произнёс он с напускным уважением, — честь восстановлена. Элеонора едва дышала от смеха. Амелия рядом тихо повторяла сквозь слёзы: — Это лучший день… просто лучший день. Когда пироги закончились, и весь зал выглядел так, будто по нему пронёсся ураган из крема и перьев, профессор МакГонагалл всё-таки заставила всех остановиться. Голос её был сталью: — Все. Остановитесь. Сейчас же. Но даже она не смогла полностью скрыть того, что уголки её губ дрогнули. В тот день занятия официально отменили. Вместо уроков весь Хогвартс дружно мыл, чистил, заклинал, стирал последствия «великой пирожной битвы». Половина учеников работала заклинаниями, другая — вручную, кто-то помогал дому-призраку Миртл, кто-то просто пел. Даже Слизерин и Гриффиндор впервые не ссорились — все смеялись, перекрикивались, кидались губками и заклинаниями чистки.

★

20 сентября 1973 года. Четверг. С утра по коридорам Хогвартса витал запах мелованной пыли и осенней влаги — замок дышал прохладой, обещая день, полный скуки и неприятностей. Класс зельеварения, как всегда, был погружён в полумрак: ряды банок на полках блестели в свете факелов, а пар над котлами делал воздух густым и немного вязким. На этот раз урок был объединён с Рейвенкло, и Слизнорт, сияя от удовольствия, объявил, что сегодня ученики будут варить «Эликсир Успокоения» — зелье простое, но требующее идеальной точности. Эван сидел вместе со своей сестрой — редкое зрелище, учитывая, как обычно он сторонился всех на уроке зельеварения и старается работать один. Но видимо родной сестре он доверяет, и та ожидания оправдывает ведь цвет их зелья был почти такой-же как у Регулуса с Пандорой. Барти же по непонятной причине сел с Рабастаном. Никто не знал, как они успели сдружиться, — может, совпали по раздражающему чувству юмора, а может, просто не нашли других партнёров. Рабастан, впрочем, явно наслаждался ситуацией: закатал рукава, облокотился на стол и с ленивой усмешкой наблюдал, как Крауч тщательно отмеряет ингредиенты, будто решает судьбу мира. Регулус, предчувствуя беду, предпочёл держаться подальше. Он выбрал Пандору, рассудив, что хоть кто-то должен варить зелье правильно. Девочка с Рейвенкло ловко резала корни, а он следил за температурой котла. Их движение было слаженным — почти как у двух музыкантов, играющих дуэтом. — Добавь корень и перемешай трижды, не спеша, — тихо сказал Регулус, передавая ей нарезанный ингредиент. Пандора кивнула и, прикусив губу, сделала всё в точности, как он сказал. Слизнорт, проходя мимо, одобрительно кивнул. Ещё бы — зелёный цвет зелья у них был ровный, насыщенный, без осадка. Но стоило профессору отойти, как в другой части аудитории раздался характерный шипящий звук. Все головы обернулись. У Барти и Рабастана в котле происходило нечто тревожное. Зелье густо пузырилось, на поверхности появлялись жёлтые волны, словно кипящее масло. Крауч судорожно листал учебник, а Рабастан, наоборот, наблюдал с интересом, будто за каким-то редким химическим опытом. — Э-э… Раб, — начал Барти, — оно не должно так… дышать. — Зато живое, — невозмутимо ответил Рабастан. Через секунду котёл, не выдержав, взорвался. Хлопок был оглушительным. Воздух наполнился зелёным паром, густым и едким, а из-под стола послышался сдавленный крик какого-то второкурсника, который попытался укрыться от взрыва. Пары пахли чем-то между горелым шалфеем и тухлым яйцом. Когда дым рассеялся, стало видно: Барти стоял весь в пятнах, его волосы были залиты вязкой жидкостью, а глаза — расширены до предела. Рабастан, же, стоявший рядом, выглядел так, будто ему это доставило искреннее удовольствие. Он засмеялся — громко, звонко, до слёз. — Ну, Крауч, — выдохнул он сквозь смех, — если хотел устроить фейерверк, мог бы хотя бы предупредить. Барти бросил на него убийственный взгляд, но уголки губ всё равно дёрнулись. Слизнорт, подбежавший к ним, выглядел так, будто сейчас упадёт в обморок. Его усы дрожали. — Мерлин милосердный, — простонал он, глядя на их котёл, в котором теперь зияла дыра. — Мистер Крауч, мистер Лестрейндж! Вы решили проверить прочность оборудования? Поздравляю, тест пройден. Рабастан отряхнул мантию, всё ещё смеясь. — По крайней мере, скучно не было. — О, скучно вам точно не будет, мистер Лестрейндж, — сладко произнёс Слизнорт. — Минус пять баллов Слизерину. И… да, после уроков ждите меня здесь. Кабинет сам себя не очистит. — Я тебя ненавижу, Лестрейндж, — пробормотал Барти, вытирая лицо тряпкой. — А я тебя обожаю, — невозмутимо ответил тот. Барти швырнул в него комок зелёной жижи. Рабастан ловко увернулся — и струя полетела прямо в Элеонору. Характерный плюх прозвучал на весь класс. На мгновение воцарилась тишина. Элеонора медленно повернула голову, зелёная капля сползла по её щеке. Рабастан замер, а потом снова рассмеялся — теперь ещё громче. Регулус смотря на это стукнул себя по лбу. Вот как знал что что-то да случится. — Фэ, гадость… — Элеонора скривилась, глядя, как зелёная жидкость медленно стекает по её руке. Она посмотрела на того, кто её туда запустил, и встретила неловкую улыбку виновника. Барти. Но решила она отыграться совершенно на другом— Лестрейндж, ты слишком много смеёшься, — сказала она с лёгкой тоном упрёка, но в глазах промелькнула искорка веселья. Не раздумывая, Розье взяла в руки остатки «жижи» и метнула её обратно. Она расплылось на обоих мальчишек, едва не попав Рабастану в рот. Эффект был мгновенным: Барти захохотал первым, громко и заразительно, а Рабастан, пытаясь увернуться, только расплылся в смехе и несколько закашлялся от воздуха, пропитанного паром котла. И тут случилось следующее — чей-то котел позади них взорвался. Волосы Барти и Рабастана мигом покрылись розовой пеной, и особенно эффектно это выглядело на Крауче: его обычная аккуратная причёска превратилась в вспышку яркого цвета. Элеонора и Эван одновременно прыснули и, стараясь не захлебнуться смехом, отвернулись, чтобы не показывать, как им смешно. Барти моргнул несколько раз, пытаясь понять, что произошло, а Рабастан почти падая на пол, всё ещё держался за живот, издавая хохот, который эхом отдавался по всему классу. Розовые волосы Крауча только усилили комичность сцены — казалось, что магия решила пошутить над всеми учениками разом. — Эээ… прости? — пробормотал виноватый когтевранец с легкой улыбкой смотря на пострадавшего слизеринца, Барти наконец приходя в себя, хотел было что-то сказать – но слова его утонули в общем смехе. Урок зельеварения завершился хаотично, но весело. Когда дым и запахи рассеялись, оценку «превосходно» получили только две команды: Регулус с Пандорой и Эван с Элеонорой. Остальные уходили с урока слегка ошарашенные, но с улыбками на лицах, обсуждая розовые волосы Крауча.

★

Регулусу было всего пять лет, когда ему впервые объяснили, в чём разница между ним и другими детьми на улице. Ему говорили, что маглы — это не просто те, кто не умеет использовать магию. Это ничтожные, слабые существа, черви, которые завидуют волшебникам, боятся их силы и при этом тайно желают её себе. Они грязны, уродливы и не заслуживают жить рядом с теми, в чьих жилах течёт чистая кровь. Так его учили с детства. Так он начал думать сам, повторяя эти слова, как молитву, ещё не понимая их яда. — Реджи, пойдём со мной! Там на улице соседские мальчишки в мяч играют! — голос Сириуса прозвучал звонко и нетерпеливо, как всегда, когда он что-то задумал. Регулус поднял глаза. Старший брат сиял — на нём уже был лёгкий налёт уличной пыли, в волосах запуталась травинка, а на лице играла улыбка. Сириус был живым, шумным, настоящим. Он всегда казался светом в тёмном, вычищенном до блеска доме, где даже тишина казалась дисциплинированной. Мог ли Регулус отказать ему? Конечно, нет. Он вложил свою крошечную ладошку в тёплую руку брата, и тот потянул его наружу, за ворота, туда, где пахло землёй, потом и свободой. Они играли до самого заката. Мяч катался по двору, удары смеха перекатывались эхом между домами, а в сердце маленького Регулуса на мгновение поселилось что-то новое — лёгкость. Он впервые забыл, кто он должен быть. Он просто был ребёнком. Но когда солнце опустилось ниже крыш, он поднял взгляд — и увидел в окне силуэт матери. Она стояла неподвижно, как статуя, и смотрела прямо на него. Даже на расстоянии чувствовалось это ледяное спокойствие. Сердце мальчика упало. Он машинально вытер руки о рубашку, будто пытаясь стереть грязь, стереть сам факт того, что он только что смеялся с маглами. Хорошо, что он стоял на воротах — по крайней мере, не касался мяча. Хорошо, что Сириус всегда ловил удары и брал игру на себя. Матушка, конечно, всё видела. Но решила по-своему: послушный, чистый, правильный Реджи не мог добровольно пойти играть с маглами. Не мог. Значит, Сириус вывел его насильно. — В следующий раз, не слушай никого и сиди дома, мой маленький Реджи, — тихо сказала она вечером, когда он стоял перед ней, застыв от вины, хотя толком не понимал, за что именно. Она не повышала голоса. Не ругала. Её спокойствие было хуже любого крика. Сириусу же объявили домашний арест — «за недостойное общение с маглами». Он отбывал наказание гордо, с вызовом, будто это было даже забавно. А Регулус... он не смеялся. Он лишь молчал, чувствуя, как между ними, братьями, начинает расти невидимая трещина. Матушка их не била. Она просто умела молчать так, что становилось холодно, будто всё тепло из комнаты вытягивалось её взглядом. И тогда маленький Регулус впервые понял, что страх может звучать не только в крике — он может быть тихим, медленным, ласковым, как голос матери, шепчущий: — Ты ведь у меня хороший мальчик, правда, Реджи? Именно тогда Регулус понял, что будет ненавидеть маглов , но никогда больше не посмеет огорчить матушку.

★

Полукровки, грязнокровки. Они все были слишком грязные для него. Да ему всего-то двенадцать, но он — Блэк. Наследник старинного рода, почти королевской крови среди священных двадцати восьми. С детства он слышал одни и те же слова — «чистота, честь, традиция». Их произносили за семейным столом, шептали на балах, передавали, как заклинание, от поколения к поколению. И это пропитало его целиком, стало кожей, дыханием, привычкой. Он даже не задумывался, что может быть иначе. Сегодня они с Эллой договорились доделать задание по Трансфигурации. Элле нужно было забрать конспекты у одного ученика с Пуффендуя — мальчишки по имени Майк. И вот теперь они стояли у входа в гостиную хаффлпаффцев, где из-за круглой двери доносился тёплый запах ванили и какао. Весь коридор был наполнен жёлтоватым сиянием, будто солнце поселилось прямо под землёй. Элла разговаривала с пухлым мальчиком с веснушками, улыбалась ему, благодарила, слегка кивала, как будто он был ей интересен, как будто она не замечала ни взгляда Регулуса, ни того, что для него это выглядело почти как оскорбление. Когда она, наконец, попрощалась и подошла обратно, он стоял, скрестив руки, и смотрел на неё с выражением, в котором раздражение странно смешивалось с растерянностью. — Ты даже не поздоровался с ним! — с упрёком сказала она. — Он полукровка, — сухо бросил Регулус, будто это объясняло всё. Элла нахмурилась, глядя на него так, будто не узнала. Её кудряшки чуть колыхнулись от движения воздуха, глаза блеснули холодно и спокойно. — И что с того? — спросила она. Регулус промолчал. Его взгляд скользнул вслед за Майком, который исчез в глубине коридора. Он чувствовал, как привычная гордость давит изнутри, требуя не оправдываться. Но вместе с ней — что-то странное, щемящее, как будто кто-то поставил зеркало перед ним, и в нём отразилось всё то, что он не хотел видеть. Элла шагнула ближе, остановилась прямо напротив. — А почему со мной ты тогда общаешься? — тихо спросила она, глядя ему прямо в глаза. — По твоей логике я — предательница крови. Позор. Или как вы там любите говорить в вашем прекрасном семействе? Он молчал. Её слова будто резали воздух. Он не злился — просто не знал, что сказать. Его учили отводить взгляд, когда слышишь такие вопросы. Но она не позволяла. Серые глаза встретились с её глазами — ясными, голубыми, упрямыми. Он заметил, как тонкая прядь волос коснулась её щеки, как ворот рубашки был перевязан узкой лентой, похожей на чокер. В ней не было высокомерия, только что-то удивительно простое, настоящее. Элла не понимала, почему для него это так важно, — и этим обезоруживала. Он отвёл взгляд и всё же сказал, глухо, будто через силу: — Ты — чистокровная. — Это ответ? — в её голосе не было обиды, только лёгкая усмешка. Он кивнул. — То есть, если бы я была полукровкой… или грязнокровкой… ты бы не стал со мной разговаривать? — продолжала она, спокойно, без наезда, но с такой прямотой, что ему стало неловко. — А если бы я была магглой? Тогда, наверное, дружба с Регулусом Блэком была бы для меня просто несбыточной мечтой, да? Он хотел сказать «нет», но язык будто прилип к нёбу. Ответ был очевиден, и тем не менее, сказав его, он почувствовал, как внутри что-то оборвалось. — Да, — едва слышно произнёс он. Элла посмотрела на него несколько секунд. В её взгляде не было ни злости, ни разочарования — только спокойствие. Потом она чуть усмехнулась, легко, по-доброму. — Ну, тогда повезло, — сказала она, — что я чистокровная. Иначе потеряла бы великого друга Блэка. Он моргнул. Не понял, шутит ли она, или пытается сгладить. — Ты… не обиделась? — тихо спросил он. — А зачем? — пожала плечами Элла. — Мне не за что. Я же знаю, кто ты. И знаю, что ты не злой, просто… воспитанный так. — Она чуть наклонила голову, будто изучая его, и добавила мягко: — Но, может быть, когда-нибудь ты сам решишь, что можешь думать по-другому. Не потому, что тебе кто-то скажет, а просто потому, что ты этого захочешь. Он не знал, что ответить. Её спокойствие было сильнее любого обвинения. — А вообще, — сказала она, поворачиваясь, — кое-кто мне сказал, что если уж выбрал друзей, будь с ними до конца. Ведь ты сам их выбрал, зная, какие они. — И, чуть улыбнувшись, добавила: — Так что, не волнуйся. Я не обиделась. Элла шагнула вперёд под неровный свет свечей, зажатых в старых канделябрах, — и даже при таком тусклом освещении казалась какой-то... слишком живой для этих каменных коридоров. На ней висела слегка великоватая мантия, рукава которой всё время спадали с запястий; а кудряшки весело подпрыгивали под каждый её шаг. Регулус смотря на неё вспомнил фразу, сказанную Сириусом с раздражением и какой-то невыносимой уверенностью: «Поттеры слишком сильно верят в тебя. Даже если я буду неправ — Джеймс всё равно меня поддержит. Ведь он мой друг.» Тогда Регулус обиделся. А теперь, глядя на Эллу, вдруг понял — в этих словах была правда. Она тоже верила. Не потому что надо, не потому что правильно — просто потому что умела. — Рэг, ты идёшь? — её голос раздался чуть нетерпеливо. — Нам же ещё домашку по Трансфигурации доделывать! Он вздрогнул, торопливо выпрямился, будто его застукали за чем-то глупым. — Иду, — буркнул он, стараясь, чтобы это прозвучало не слишком мягко. Но Элла уже улыбнулась. Та улыбка — с чуть прикушенной губой и лёгким прищуром — заставила его ускорить шаг. Всю их дорогу Элла болтала о зельях, о том, как Эван опять спорил с Барти, и как Доркас умудрилась превратить перо в морковь. Как они с Элеонорой и Амелией читали магловский роман в библиотеке. А он слушал вполуха, пряча руки в карманы, но в мыслях крутилось лишь одно: Как же хорошо, что мы тогда познакомились Ведь, несмотря на все фамильные принципы, несмотря на гордое "я — Блэк", рядом с Эллой он впервые чувствовал себя просто мальчишкой. Сириус правда был прав, рядом с Поттером всегда ощущается – свобода.