Экстра 1 — Хэллоуин🧛

Хэллуин. Время, когда дети выходят на улицы в костюмах — кто-то сшил их вручную из подручных тканей и старых простыней, кто-то купил в лавке готовые, блестящие и пугающе красивые. Главное ведь не в том, насколько аккуратен шов или дорогая ткань, а в другом — кто соберёт больше всего конфет! Ради этого стоило стараться. А значит, твой костюм должен быть или самым страшным, или самым восхитительным — другим путём не победить. В Хогвартсе Хэллоуин всегда был событием. Большой зал украшали тыквами, чёрными свечами, парящими летучими мышами и гирляндами из огней, напоминающих миниатюрные звёзды. Даже привидения участвовали: Кровавый Барон на время становился «почётным жутким украшением», а Мона Хмурик пугала первокурсников с особым вдохновением. За неделю до праздника замок начинал жить в этом настроении — на уроках обсуждали предстоящий пир, а после торжества ещё неделю всё пропахло тыквенным пирогом, корицей и смехом. Но этот год был особенным. Выпускались близнецы Пруэтт — те самые легендарные шутники, о которых ходили истории даже за пределами школы. Считалось, что если где-то внезапно взрывается котёл, по коридору летает гора зефирок или над преподавателем материализуется табличка «Герой скуки», то дело рук Пруэттов. Их называли по-разному: «смешное комбо», «короли смеха и вечеринок», «дуэт братьев Пивз» — последнее прозвище особенно прижилось, ведь они действительно напоминали озорного призрака, только вдвойне невыносимых. Помимо розыгрышей, они были ещё и отличными игроками в квиддич — быстрыми, уверенными, с безупречным чувством такта и юмора. Джеймс Поттер восхищался ими с первого курса, как мальчишка, который видит живое воплощение своего идеала. Они были кумирами, эталоном веселья, символом свободы и остроумия. И, может быть, именно поэтому, перед своим уходом они решили оставить след — не просто уйти, а передать что-то. Сделать так, чтобы дух озорства не исчез вместе с их выпуском. И выбрали тех, кто, по их мнению, сможет продолжить традицию — Джеймса Поттера, Сириуса Блэка, Римуса Люпина и Питера Петтигрю. — Эй, Фэбби, как думаешь, что они придумали? — лениво протянул Гидеон, стоя у выхода из спальни и постукивая косой о каменный пол. На нём был костюм чумного доктора — длинный плащ цвета воронова крыла, широкий кожаный ремень, шляпа с загнутыми полями и маска с клювом, в который он зачем-то напихал ароматных трав, чтобы «создать атмосферу». Вместо фонаря он держал косу, позаимствованную у школьного театра. Впрочем, на вид всё это было сделано с удивительной точностью — Гидеон и правда выглядел как живое воплощение старинной гравюры, только с неизменной хулиганской улыбкой под маской. — Думаю, какие-то декорации и фейерверк, — отозвался Фабиан, появляясь из-за перегородки. В отличие от брата, он не вдохновлялся магловскими образами. Его костюм был… куда жутче. Призрак Слизерина, Кровавый Барон, только в интерпретации Пруэтта. Белоснежная рубашка, перепачканная пятнами, имитирующими засохшую кровь; на груди — грубый шов, будто от старого смертельного ранения; на руках и ногах — наручники, от которых тянулись ржавые цепи, обвивавшие тело и звеневшие при каждом шаге. На плече висел бутафорский топор, с которого стекали капли густой краски. — Тринадцатилетки же. Фабиан склонил голову, поправил ворот рубашки и с ухмылкой посмотрел на брата. — Вот ты говоришь — тринадцатилетки. А помнишь себя в тринадцать? Мы ведь тоже считали себя гениями розыгрышей. — Да, но мы хотя бы знали, как отличить подушку, наполненную слизью, от настоящего слизняка, — парировал Гидеон, усмехнувшись и закинув косу на плечо. — Хотя… зная Поттера и Блэка, они вполне могли и не заметить разницы. — Или сделать это специально, — добавил Фабиан, облокачиваясь о стену. — Им ведь главное — эффект. Братья переглянулись, и на мгновение в их глазах мелькнула та самая искорка, из-за которой Пруэттов боялись даже собственные родители. Они ведь могли натворить всё, что угодно. И если бы захотели, Хэллоуин запомнился бы школе на годы вперёд. Но в этот раз всё было иначе. В этом году они решили не устраивать грандиозных шоу, не переворачивать Большой зал вверх дном и не превращать преподавателей в поющих тыкв. Им хотелось просто — впервые за долгие годы — отдохнуть. Посмотреть, как другие берут инициативу в свои руки. — Пускай попробуют, — произнёс Фабиан тихо, улыбаясь краешком губ. — Хогвартсу нужны новые шутники. Мы своё уже сделали. — Ага. Пора передать корону, — согласился Гидеон и подмигнул, подхватывая маску. — Но я всё равно поставил пару сюрпризов под сценой. Чисто... для атмосферы. Фабиан закатил глаза, но в уголках губ мелькнула довольная усмешка. — Атмосферы, говоришь. Ну что ж, доктор, пойдём напугаем студентов? Гидеон поклонился театрально, приподняв косу, будто посох: — С превеликим удовольствием, барон. И, смеясь, братья Пруэтт вышли из спальни — два теневых силуэта, готовые встретить последний свой школьный Хэллоуин.

★

Большой зал в тот вечер выглядел как из сказки — и, пожалуй, даже чуть больше. Потолок отражал звёздное небо, под потолком медленно парили светящиеся черепа и тыквы с вырезанными лицами, а вдоль стен извивались гирлянды из зачарованных свечей и летучих мышей. Хэллоуин всегда был особенным днём в Хогвартсе, но в этот год всё выглядело особенно торжественно. Неудивительно — к делу приложили руку старосты седьмого курса и сам директор Дамблдор, который лично следил за тем, чтобы праздник был «и в духе школы, и в духе безумия». По секрету же — не совсем в духе правил — несколько учеников седьмого курса протащили в зал пару бутылок огневиски. Для этого даже соорудили отдельный стол, куда имели доступ только выпускники. Проход к нему охранялся с почти военной строгостью: стоило кому-то младше шестого курса приблизиться — и на пути сразу возникала «случайно упавшая» завеса или взрывалась тыквенная петарда. Все это создавало атмосферу чуть заговорщическую — как будто школа на одну ночь превратилась в тайное общество весельчаков, которым предстояло попрощаться с детством. Среди выпускников в этот год была и Андромеда Блэк— из семьи, имя которой вызывало либо зависть, либо холодную настороженность. Она стояла у камина, с серебристой нитью волос, выбившейся из причёски, и с тем самым взглядом, в котором ещё недавно можно было прочитать внутреннюю борьбу. Рядом — Тед Тонкс, её возлюбленный, из Хаффлпаффа, чуть растрёпанный, но с такой искренней улыбкой, что рядом с ним Андромеда казалась… свободной. Печально известный — именно так теперь о нём говорили. История, которую старались не вспоминать вслух, но которую знали все: прошлой зимой Беллатрикса Блэк, не выдержав позора, устроила Теду такую расправу, что школьные стены ещё долго помнили её крик. Никто из студентов не знал подробностей — слухи путались, преувеличивались, но одно было ясно: Беллатриксу исключили, Тед провёл месяцы в больничном крыле, а семья Блэк сделала всё, чтобы замять дело. Сам же Тонкс, по словам мадам Помфри, просто не хотел, чтобы на этом строили сенсацию. И вот теперь он стоял здесь, на своём выпускном Хэллоуине, под руку с девушкой, из-за которой прошёл через всё это. На лицах многих — осторожные взгляды, но никто не смел осудить. Наоборот — в воздухе чувствовалось что-то вроде тихого уважения. Смех, музыка, звон бокалов — всё сливалось в общий шум жизни. Казалось, никто не хотел думать о том, что будет дальше. Ведь за этой ночью — взрослая жизнь. Экзамены. Ответственность. Работа. Мир, где не будет больше расписаний, зачётов, и Дамблдора, подмигивающего из-за длинного стола. Хогвартс был для них всем — домом, убежищем, сценой, где играли лучшие годы их юности. И теперь, сидя под мерцанием чар, глядя, как тыквы отражаются в бокалах, каждый понимал: таких вечеров больше не будет. Но именно поэтому сегодня все смеялись чуть громче, пели чуть искреннее, и даже те, кто обычно держался сдержанно, позволяли себе просто жить. Ведь Хогвартс, каким бы волшебным он ни был, учил не только чарам — он учил чувствовать. — С Хэллоуином! Желаю захватывающего праздника и ужасно весёлого настроения! — произнёс Дамблдор, подмигнув загадочно всем присутствующим. В этот самый момент свет в Большом зале полностью погас, оставив только мерцающие отблески свечей, которые вдруг потускнели. Стеклянные бокалы на столах задребезжали и разлетелись в разные стороны, из разбитых емкостей повалил густой дым с резким запахом гари. Гидеон, стоявший рядом со своим братом, лишь усмехнулся, точно понимая, чьи это руки устроили этот хаос, и спокойно положил ладонь на плечо Фабиана, пытаясь хоть как-то успокоить младшего. В следующую минуту над потолком пронеслись все призраки школы, издавая причудливые, пронзительные стоны и шепоты. Многие младшекурсники от неожиданности подпрыгнули на местах, а некоторые даже закрыли лица руками, пытаясь спрятаться. Но это было только начало: с верхней галереи раздался пронзительный, зловещий смех — Пивз, как всегда, появился откуда-то из ниоткуда и, сверкнув глазами, пронёсся над столами, разбрасывая несколько горящих факелов и заставляя учеников вскрикивать и отскакивать в стороны. Фабиан, который ещё не мог разглядеть, что происходит в темноте, инстинктивно прижался ближе к брату, стараясь не потерять его из виду. Порывы страха и восторга смешались в единую волну по залу, когда сквозь дым прорезался слабый свет. Но на месте, где только что стоял Дамблдор, теперь висел окровавленный манекен — мастерски выполненная иллюзия. МакГонагалл, не ожидавшая подобного трюка, вскрикнула, отшатнувшись, и её ужас мгновенно передался остальным: девочки прикрывали лица, мальчики отступали, а в глазах младшекурсников застыло полное недоумение и страх. Из манекена, как по волшебству, начали выползать искусственные пауки, которые, казалось, разлетались по всему залу. Конечности скелетов валялись по столам и полу, под ногами хрустели кости, и каждый шаг сопровождался скрежетом. В воздухе стоял густой запах сажи и горелой травы, смешанный с легкой магической искрой, оставшейся от иллюзии. — Слушай… а это входило в их план, или на Хогвартс напали дементоры? — Фабиан судорожно огляделся, в панике хватая брата за руку, но взгляд быстро наткнулся на знакомые фигуры среди хаоса. Джеймс, Сириус и Питер стояли в зале, лица их светились смесью восторга и гордости за проделанную работу. Римуса не было — его точно оставили в больничном крыле, о чём Гидеон лично убедился, когда проверял наличие зелья для успокоения пострадавших младшекурсников. Тогда всё стало понятно. Этот Хэллоуин был тщательно спланирован мародерами. Каждый дым, каждая иллюзия, каждый паук и скелет — все это было частью их тщательно выстроенного спектакля. Хогвартс был охвачен страхом и смехом одновременно, а тринадцатилетние проказники, наблюдая за реакцией, едва сдерживали восторг. Каждый новый всплеск ужаса среди учеников был для них подтверждением: их шутка удалась на славу. В следующую секунду из окон Большого зала начали появляться призраки, скользя сквозь стекла и паря над столами, сливаясь с тусклым светом факелов. Их движения были плавными, почти бесшумными, но каждый шаг сопровождался тихим шуршанием старых одежд и цепей. Липкие, искусственные монстры, сотканные из магии и пластика, падали на студентов, прилипая к мантиям и волосам, оставляя на одежде липкую и слегка блестящую слизь. Некоторые младшекурсники зажмурились, пытаясь отбросить чудищ от себя, другие визжали от неожиданности, распугивая сидевших рядом. Кто-то из панически настроенных учеников, не выдержав удушающей темноты и запаха сажи, поспешил к дверям, надеясь вырваться наружу. Но вместо спасения, в следующую же секунду, из дверного проёма посыпались окровавленные черепа, рассыпаясь по полу с тяжёлым звуком. Летучие мыши вылетели из углов зала, облетая головы студентов, оставляя после себя лёгкое ощущение холода и ужаса. Воздух заполнился шорохом крыльев и скрежетом падающих черепов, смешиваясь с криками, вздохами и негодованием. — Профессор МакГонагалл!! — прокричала шестикурсница из Пуффендуя, отчаянно подскакивая к декану чужого факультета. Она пыталась найти хоть какой-то смысл в происходящем, потому что исчезли не только Дамблдор и остальные учителя, но и вся привычная логика Большого зала. Смотрящие со стороны старшекурсники сдерживали хохот, пытаясь одновременно помочь младшим, но в глазах горела та же смесь ужаса и восторга. А в следующую минуту через двери ворвались летающие тыквы, медленно вращаясь в воздухе и освещая зал мягким оранжевым светом. Но тут же освещение пропало полностью, оставив учащихся в почти полной темноте. В этот момент по залу прокатился громкий, волнующий крик: — ВЕСЁЛОГО ХЭЛЛОУИНА! По залу пронесся оранжевый фейерверк в форме феникса, распадающийся на маленькие искры, а все студенты неожиданно оказались облиты густой красной жидкостью — магическим составом, имитирующим кровь, но безопасным. Для некоторых это казалось самым эффектным моментом вечера, для кого-то — чуть ли не последним ударом, вызывая одновременно ужас и восхищение. Раздался дикий, пронзительный смех Пивза, который, как всегда, появился неожиданно, пролетая между столами и разбрасывая искры вокруг. Сириус и Джеймс, переполненные восторгом, в один момент посмотрели друг на друга и громко дали друг другу пять, а зал вокруг них вздрогнул от хохота и визгов студентов. — С Хэллоуином! — радостно воскликнул Гидеон, наблюдая за перепуганными, но восхищёнными лицами в зале. Его взгляд проскользнул по третьекурсникам, которые пытались одновременно спрятаться и посмотреть на происходящее, и улыбка расплылась шире. И только тогда, когда весь хаос достиг своего пика, в зал появились учителя. Они шли за Минервой МакГонагалл, одетые в маски, которые добавляли драматизма происходящему. Декан чуть не упала в обморок от внезапного появления своих коллег и магических эффектов. Сириус, не дожидаясь реакции, шагнул в центр зала, хлопнул в ладоши, и в ту же секунду над потолком засияли яркие огоньки, а фейерверки рассыпались по всей площади, освещая сцены хаоса и восторга в зале. — Вас поздравили Мародёры! — прокричал он, и в этот момент весь зал взорвался смехом, визгами и аплодисментами. Студенты, перепуганные, но восхищённые, одновременно аплодировали, кричали и пытались смахнуть липкие монстры со своих мантий, а воздух был пропитан магией, весельем и чистой Хэллоуинской атмосферой. Джеймс, смеясь, пробежал между рядами учеников, которые дружно подняли руки и сделали туннель, через который он с удовольствием проскочил. Казалось, что в этот момент весь Большой зал Хогвартса превратился в одно большое поле для игр и шалостей: звуки смеха, скрежет стульев, перешёптывания первокурсников и лёгкий запах тыквенного пирога наполняли воздух. Джеймс метался от одного столика к другому, изредка натыкаясь на преграды из переплетённых рук, но каждый раз выходил из этой игры с гордым видом победителя и широкой ухмылкой, наполняя зал заразительным весельем. Ночь приближалась к полуночи, а первокурсников по этому случаю даже не отправили спать: директор и старшие курсы решили, что этот Хэллоуин должен стать незабываемым. Каждый уголок зала был охвачен хаотичной, но весёлой энергией — кто-то пытался ловко уклоняться от пролетающих конфет, кто-то обсуждал костюмы, а кто-то просто смеялся, глядя на своих друзей, превращённых в ходячие ужасы или фантастических существ. — Элла! — внезапно крикнул Джеймс, наклонившись к сестре и почти повиснув на ней плечом. — Где твой костюм! Я же тебе даже одолжил мантию-невидимку! Элла тяжело вздохнула, перебирая взглядом столики с закусками, слегка смущённая вниманием брата. Казалось, она уже десятый раз объясняла, что за костюм у неё на себе, но Джеймс, с огненным любопытством в глазах, продолжал настаивать. — Не видно? — устало, но с лёгкой улыбкой произнесла она, — Я оделась в тебя! Лучший костюм, чтобы испугать окружающих! В этот момент мимо проходил Сириус, и, услышав её слова, подавился лимонадом, едва не расплескав его по столу. Его глаза широко раскрылись, а на лице застыла искренняя улыбка — он пытался сдержать смех, но это было почти невозможно. — Ты… в меня? — выдавил он между смешками, махнув рукой Джеймсу, чтобы тот подтвердил эту невероятную идею. — Ну, — Джеймс, не теряя энтузиазма, кивнул, — кто как не сестра может быть лучшей копией меня? Элла лишь покачала головой, слегка улыбаясь сквозь усталость, и позволила Джеймсу притянуть её к себе, чтобы все могли рассмотреть её «костюм». Студенты вокруг оживились, смех усиливался, кто-то стал снимать на колдографы, кто-то просто разглядывал детали: аккуратно сделанные шрамы, продуманная имитация магии и даже «озорная харизма» самого Джеймса, искусно воспроизведённая сестрой. Сириус, наконец, отойдя на шаг, рассмеялся во весь голос: — Это самый пугающий костюма который я когда либо видел! Рядом неожиданно, почти синхронно, подскочили Барти и Эван — один с лукавой улыбкой, другой с привычно приподнятой бровью. Джеймс уже собирался пошутить, но вдруг что-то резко потянуло его за мантию сзади. — Ээээ… это что за сюрпризы?! — возмутился он, дёрнувшись так, что очки едва не слетели с носа. Едва он успел обернуться, как сверху что-то громко шлёпнуло — и на него пролилась густая, липкая волна зелёной краски. Она хлюпнула о плечи, растеклась по мантии, капнула на пол и потекла вниз, оставляя на каменных плитах мокрые изумрудные следы. Запахло чем-то сладковато-металлическим, будто размолотой мятой вперемешку с лягушачьими пузырями. — Великолепно… просто замечательно, — пробормотал Поттер, оттягивая ворот рубашки. Краска стекала за шиворот, холодная, как лёд, и он с досадой поморщился. — Отлично сработано, Рапунцель! — донёсся из пустоты весёлый голос. — Эй! Я тебе не Рапунцель! — пространство впереди дрогнуло, и прямо посреди зала, переливаясь чарами невидимости, проявилась Элеонора. На ней было небесно-голубое платье с кружевным передником и чёрная лента на волосах, которые были уложены волнами. Она приосанилась, став в позу, и торжественно объявила: — Я Алиса! А ты мой Шляпник! Регулус, стоявший рядом, только покачал головой. На нём был поистине эксцентричный костюм — сюртук насыщенного пурпурного цвета, огромный чёрный цилиндр, перехваченный ленточкой, и белая рубашка с высоким воротом. Он выглядел так, будто его вытащили прямиком из безумного чаепития. — До сих пор жалею, что согласился, — хмыкнул он, но всё же с лёгкой усмешкой снял цилиндр и отвесил галантный поклон, — миледи. Краска на лице Джеймса чуть подсохла, но он даже не заметил — слишком уж пытался осознать, что вообще происходит. — Так вот зачем вам была мантия! Элла! — рявкнул он, обернувшись. Элла стояла чуть в стороне, с самым невинным видом на лице. — Я ни при чём, — сказала она с преувеличенной невинностью, поднимая руки вверх. — Честно-честно! Джеймс фыркнул и вытер ладонью лицо, но, заметив всю их компанию в полном составе, даже забыл сердиться. Теперь, когда все были в его поле зрения, он наконец обратил внимание на костюмы: Элеонора — Алиса: вся сияющая, с кружевным подолом и лентой, что мягко колыхалась при каждом её движении. Регулус — Шляпник, мрачновато-элегантный и всё же безупречный в своём наряде. Эван — Белый Кролик, с длинными ушами, часами на цепочке и чуть смущённой улыбкой. Барти — с ярко-розовыми волосами, на лице причудливый рисунок в виде сердечек, на плечах — тяжёлый бардовый плащ, а поверх — золотая корона. Джеймс моргнул. Потом второй раз. — Барти… ТЫ ЧТО, КРАСНАЯ КОРОЛЕВА?! — Голову с плеч! — грозно возгласил Барти, театрально вытянув руку вперёд, словно приказывал армии. Потом, не выдержав, громко рассмеялся. — Ну а что, мне идёт! — Я думал, ты по волосам поймёшь, — вмешался Сириус, лениво проведя рукой по алым локонам Барти. Теперь Джеймс наконец понял — на Блэке был безупречно белый костюм, плащ и даже перчатки, будто он вышел из шахматной партии. — Я Белый Король, если ты вдруг не догадался, — сказал Сириус с самодовольной улыбкой. Джеймс медленно обвёл всех взглядом, стоя по колено в зелёных лужах. Его волосы торчали, лицо блестело от краски, но губы дрогнули в улыбке. — Вы когда это сдружились… и почему именно «Алиса в Стране чудес»? — Джеймс произнёс это с усталой смесью любопытства и лёгкого отчаяния, оттягивая ворот мантии, пропитанной остатками зелёной слизи. От волос пахло чем-то едким — смесью краски, мятных пузырей и фейерверков . Элла лишь беспомощно развела руками, изобразив самую невинную улыбку, будто всё происходящее не имело к ней никакого отношения, и, не став вступать в спор, направилась вместе с Элеонорой к выходу из Большого зала. Их шаги эхом отозвались под сводами, а длинные ленты на платье Элеоноры мягко колыхались, оставляя за собой лёгкий аромат жасмина. Барти, стоявший чуть поодаль, поправил свою бархатную корону, перекосившуюся на бок, и усмехнулся. Его розовые волосы уже начали терять яркость, но всё ещё отливали нежным перламутровым светом под свечами. Он чуть опустил голову, как будто рассматривал свои перчатки, и с ленивым удовольствием произнёс: — Идея пришла сама собой. Элеонора сказала, что мои волосы — идеальная база для безумия, а потом предложила всем сделать костюмы по одной теме. В итоге у нас получилась целая труппа. — Барти хмыкнул, и уголки его губ дрогнули. — Доркас и Пандора долго спорили, кому быть Чеширским котом, едва не передрались прямо у портрета Толстой Леди, так что мы решили — Доркас будет Мартовским зайцем. Это хотя бы безопаснее. Джеймс только тяжело вздохнул, отбрасывая с лица прядь, слипшуюся от краски. Он с какой-то растерянной усмешкой смотрел на то, как легко Сириус влился в эту компанию. Его лучший друг, в белом сюртуке и с надменной полуулыбкой, спокойно стоял рядом с Эваном — рядом с Эваном! — и разговаривал так, словно они с детства ходили вместе на вечерние чаепития. У Джеймса даже брови дёрнулись от такого зрелища. — Стоп, — он резко обернулся, глядя на брата Сириуса, — а меня-то почему облили слизью? — Чтобы болтал поменьше, — прозвучал спокойный, почти безразличный ответ. Регулус стоял неподалёку, руки в карманах, осанка безупречна, голос спокоен, будто речь шла о погоде. Рядом с ним — Рабастан, облачённый в костюм вампира: чёрный камзол с высоким воротом, серебряные нити, мерцающие в свете свечей, и пара идеально заточенных искусственных клыков. При каждом вдохе от него тянуло ароматом чёрного ладана и чего-то железного, почти металлического. Регулус чуть наклонил голову и добавил с лёгкой тенью усмешки: — Элеонора предложила, а я был только за. Джеймс, всё ещё блестящий от зелени, воздел руки к потолку: — Почему у вас на всё один ответ: Элеонора, Элеонора! Она что, зельем вам мозги промыла?! Ответа он не получил. Воздух вдруг дрогнул, словно от жаркого дыхания, и прямо за спиной Барти вспыхнула полупрозрачная дымка. Из неё, как из воды, проступила улыбка — слишком широкая, неестественно белая, с мягким изгибом губ. Потом — пара огромных, светящихся, фиолетово-синих глаз. Улыбка чуть дрогнула, как будто засмеялась сама по себе. — Я приветствую вас в мире зеркал, — прозвучал мурлыкающий, музыкальный голос. Из воздуха шагнула Пандора. На ней было облегающее платье цвета сумеречного неба — тёмно-лиловое с плавными переливами синего, словно ткань была соткана из тени и света одновременно. По плечам мягко сползали серебристые нити, волосы ниспадали волнами, отливая темным фиолетом, а на лице играла та самая, узнаваемая улыбка, — кошачья, насмешливая и в то же время очаровательная. Пандора сделала несколько лёгких шагов вперёд, взгляд её скользнул по Джеймсу, потом по Барти, и она чуть прищурилась, мурлыкая: — Любопытство убило кота… но ведь я не кот, верно? Джеймс почувствовал, как у него по спине пробежал лёгкий холодок. Он с трудом удержал улыбку, глядя на неё. Странной девушке — странный кот, — мелькнула мысль, и он едва заметно кивнул самому себе. В этот момент за их спинами что-то грохнуло. Со звоном разлетелись ложки, по полу покатился чайник, из которого вырывались облачка пара и… летучие конфеты. Доркас — растрёпанная, в огромных заячьих ушах и жилетке, явно сшитой в спешке. На носу сидели перекошенные очки, а в руке она сжимала чашку, из которой лился какой-то подозрительно мерцающий чай. — Задержалась на чаепитии! — радостно объявила она, захлопав ресницами и делая неуклюжий реверанс, от которого на пол, будто под восторженные аплодисменты судьбы, посыпались остатки конфет. Обёртки, лёгкие и шелестящие, закружились у её ног, сверкая тусклым блеском в свете сотен свечей, что парили под зачарованным потолком. Их мягкое сияние отражалось на блестящей посуде и каплях тыквенного сока, оставленных кем-то на столе. В воздухе повисло лёгкое напряжение — как будто все замерли, решая, стоит ли смеяться. Но тишина не продержалась и нескольких секунд: кто-то прыснул в кулак, кто-то отвёл взгляд, стараясь не расхохотаться, и вот уже смех, будто пойманный заклинанием, разлетелся по залу, поднимаясь волной от одного стола к другому. Он звенел между колоннами, отражаясь от каменных стен, и казалось, даже привидения ухмылялись. И вдруг — громкий, искренний, почти безудержный хохот, прорезавший общий шум: — МЕРЛИН, Я СКОРЕЕ УМРУ ОТ СМЕХА, ЧЕМ ОТ УЖАСА! Рабастан, обычно холодный и невозмутимый, рассмеялся по-настоящему. Сначала — коротко, едва слышно, будто сам не верил, что может позволить себе такую вольность. А потом — открыто, с редким, живым выражением, от которого будто с него слетела вся надменность. Смех его был звонкий, чистый, почти мальчишеский, и оттого удивил всех, кто привык видеть в нём только сдержанность и ледяное достоинство. Обычно он смеялся лишь в кругу слизеринцев, при Эване или Барти, но сейчас, похоже, не смог удержаться. Медоуз, над которой, собственно, он и смеялся — точнее, над её костюмом, слишком пышным и забавно неудачным, хоть и в хорошем смысле, — стояла с видом, будто ей под нос сунули испорченное зелье. Щёки у неё пылали, глаза сверкали недовольством, и в следующее мгновение она резко подалась вперёд. Всё случилось быстро: бокал, звонкий всплеск, и яркий лимонад полетел в сторону Лестрейнджа. Жидкость брызнула весело, с липким запахом цитрусов, осыпав Рабастана от воротника до манжет. Несколько капель скатились по его подбородку, блеснув в свете свечей. Он моргнул, будто не сразу понял, что произошло, и только потом тихо усмехнулся, отряхивая мантию. — Эээ... — Сириус Блэк удивлённо приподнял брови, глядя то на свой пустой бокал в руках Медоуз, то на всё ещё смеющегося Лестрейнджа. — Не убивай его сразу... дай хоть доесть десерт. Большой зал снова ожил. Смех теперь звучал приглушённо, но куда теплее. Кто-то тихо хихикнул, кто-то кашлянул, прикрывая улыбку, а на дальних рядах даже зааплодировали. Пламя свечей дрогнуло, будто подыгрывая веселью. Рабастан же стоял посреди этого лёгкого хаоса, всё ещё улыбаясь — устало, почти по-доброму. Он отряхнул с мантии последние капли лимонада, посмотрел на Медоуз, потом на Сириуса, и тихо покачал головой. — Буду теперь звать тебя исключительно кроликом, Медоуз А потом всех отвлёк кое-кто: — СЛАДОСТЬ ИЛИ ГАДОСТЬ!? — Лили внезапно возникла на месте Дамблдора, держа в руках громкоговоритель, и её голос прозвучал так, будто сам Большой зал напрягся, замер, ожидая чуда. Его звучание отражалось от высоких сводов, проскальзывая между колоннами, касалось каждой детали интерьера: от блестящих столов с тыквенными угощениями до сверкающих свечей, парящих в воздухе. Рядом с ней стояла Элла, слегка растерянная, но уверенно державшая колдографф в руках, готовая запечатлеть любое мгновение, словно сама была хранительницей магии момента. В её взгляде мелькала лёгкая дрожь от волнения, смешанного с радостью — ведь никогда раньше она не участвовала в подобной шуточной торжественности столь активно. На этот крик мгновенно отреагировали все. Студенты вскинули шляпы и шапки, цилиндры подпрыгнули, подпрыгивая вместе с ожиданием, а кто-то с удивлением и восторгом подбрасывал конфеты, которые, казалось, летели сами по себе, словно в ритме магического танца. В воздухе раздался мягкий хруст обёрток и едва уловимый аромат шоколада и карамели, который, смешиваясь с лёгким запахом тыквенной начинки и травяных настоев, создавал почти осязаемую атмосферу праздника. Смешки и шёпоты разлетались по залу, отражались от стен и потолка, придавая событию ощущение движения, словно воздух наполнился невидимыми, радостными вихрями. Близнецы Пруэтт, не желая оставаться в стороне, тихо переглянулись и одновременно махнули руками. С помощью чар они устроили настоящий мини-фейерверк: в воздухе вспыхнула маленькая оранжевая тыква, сверкающая золотыми и белыми искрами. Она медленно вращалась и дрожала, мягкий свет отражался в глазах восхищённых наблюдателей, играя бликами на лицах, мантиях и поднимая настроение всему залу. Этот момент казался волшебным и живым, будто сама магия концентрировалась в каждом движении, каждом взгляде и каждом смехе. — ГАДОСТЬ! — прозвучало решительно и без колебаний, с громкостью и уверенность, которая заставила всех замереть на долю секунды, а потом взорвать зал радостными криками и смехом. Щёлк. Колдографф Эллы поймал точное мгновение: живое фото замерло на бумаге, и на нём застыл смех, движение конфет в воздухе, лёгкая вспышка магического фейерверка. Каждая деталь — падение конфетной обёртки, сияние искр, едва заметная дрожь мантии — была зафиксирована. Казалось, что сама энергия зала, все эмоции и движение, навсегда остались в этом кадре, будто время на мгновение остановилось, и каждый почувствовал, что стал частью этого волшебного, шумного, искрящегося мгновения.