Глава 16 – Паутина дней и переживаний.

Конец зимы. Последние дни февраля выдались слишком холодными даже для приближающейся весны — будто сама стужа не хотела уходить, цеплялась за землю, за воздух, за сердца, чтобы о ней не забыли. Чтобы запомнили этот год и время, пропитанное тишиной и чем-то неуловимо тревожным. Холод пронизывал всё: стены, дыхание, даже камень под ногами казался живым — и усталым. Регулус шёл по мрачным коридорам подземелий, шаги гулко отдавались в стенах, растворяясь между тенями. Запах сырости, потухших факелов и старых гобеленов сопровождал его всю дорогу. Эти гобелены — потускневшие, покрытые пылью, — тянулись вдоль стены длинной цепью, изображая сцены давно минувших эпох: дуэли, баллы, гербы старинных домов. Он задумчиво задерживал взгляд на некоторых, размышляя, каково это — провести всю жизнь в одном и том же холодном коридоре, без надежды увидеть солнце. Даже картины, скучные, тяжёлые, будто выцвели от безысходности; в них было нечто такое, что вызывало жалость. Сегодня Барти проснулся раньше всех — даже раньше Регулуса, что само по себе редкость. Он не сказал ни слова, не позавтракал, просто собрал книги и ушёл в библиотеку вместе с Эллой. После того новогоднего письма от отца он словно перестал быть прежним. Нервный, замкнутый, вечно нахмуренный, будто мысли не оставляли ему ни минуты покоя. Регулус пытался разговорить его, шутил, подтрунивал, предлагал сбежать на пару часов на тренировку по дуэли — но тот только отмахивался. Теперь Барти жил среди книг, почти физически прячась в них от чего-то невидимого. Казалось, он уже перечитал весь первый и второй курс, а может, и половину третьего — всё подряд, лишь бы не думать. Регулус вздохнул. "Его глуповатый ... друг", — подумал он, и это слово странно отозвалось в груди — мягким теплом, будто кто-то зажёг крошечное пламя посреди ледяного воздуха. Тепло растеклось, оставив после себя тихую, хрупкую благодарность. Все же приятно звать людей своими друзьями... Тем временем Элеонора, Эван и Пандора, как он знал, снова устроили собрание в их тайной базе. Там, за старым портретом, где пахло чернилами, пылью и чем-то уютно-запретным, они обсуждали новый роман какой-то магловской писательницы, которая всем им неожиданно понравилась. Они сидели в кружке, наклонившись к доске, где обычно висели важные заметки о зельях, древних рунах и разных идеях, но теперь там красовались имена персонажей, схемы и кусочки сюжетов, будто они сами стали авторами. Пандора с воодушевлением записывала новые повороты истории, Элеонора спорила о характерах героев, а Эван, подперев щёку ладонью, снисходительно комментировал каждую идею, будто рассуждал о политике. Он с жаром доказывал, что героиня поступает нелогично, что в её действиях нет выгоды. Пандора, смеясь, отвечала, что не всё должно иметь смысл, а Элеонора только бросала на него выразительные взгляды, в которых смешивались раздражение и теплая насмешка. Регулус, вспоминая это, едва заметно улыбнулся. Да, Эван отлично вписался бы в Рейвенкло — будь у него чуть меньше цинизма и чуть больше любопытства ради самого знания, а не ради выгоды. Но, с другой стороны, именно эта черта и делала его собой. Холодный ветер прошёл по коридору, заставив пламя факелов дрогнуть, как живых существ, вздрогнувших от внезапного прикосновения. Тени от колонн вытянулись вдоль стен, делая подземелье ещё мрачнее и глубже. Тишина опустилась снова — та самая, звенящая, вязкая, будто пропитанная камнем. Регулус остановился, глядя вниз, на серые, холодные плиты пола, по которым уже не раз проходил. Он вдруг поймал себя на странной мысли — впервые за долгое время чувствует... одиночество. Оно пришло тихо, не навязчиво, как старый знакомый, что садится рядом и молчит. Почему же он не может просто посидеть с друзьями? Простое желание, но будто невозможное. Всё не к месту, не к людям, не к настроению. В библиотеке — нет смысла, там слишком тихо, да и с Барти и Эллой сидит какой-то полукровка. Одно дело учиться с такими в одной школе, другое — сидеть рядом, делить пространство, воздух, слова. Регулус вовсе не хотел сидеть с ним за одним столом. Не из злости — просто из внутреннего несогласия, из того самого чувства, что вызывает холодную волну где-то в груди. Так учили, так правильно. И всё же от этого правильного становилось неуютно. Почему же тогда он не был в тайной базе с близнецами Розье и Сайлстрим? Всё просто — там было скучно по-своему. Девчонки снова застряли на романтических историях, с ними и Эван, обсуждая их так, будто речь шла о древних заклинаниях. Их восторг заполнял комнату, и от этого становилось душно. Романтические романы совсем не его — слишком много слов без смысла, чувств без причины, поступков без логики. И он, конечно, мог бы сидеть рядом, кивать, делать вид, что слушает, но зачем? Да и делать, если честно, нечего. Все книги, что стоили внимания, уже давно прочитаны, а остальные — лишь наборы одинаковых сюжетов и мыслей. Даже любимые страницы перестали вызывать привычное волнение. А с Доркас... нет, с Доркас вовсе не погуляешь. С ней невозможно удержать равновесие. То она спорит, то смеётся, то внезапно решает пойти куда-то, где точно не стоит быть. И всегда каким-то чудом оказывается рядом с Эллой. Странная способность Медоуз — куда бы ни шла, всё равно приходить к Поттер. Словно магия тянет, заставляя пространство подчиняться её хаотичной энергии. Был ещё один вариант. Тот, о котором он даже не хотел думать. Потому что с Рабастаном гулять не хотелось — да и зачем? Слишком уж много в их семье, в их мире, строилось на сравнении. С детства. Рабастан – целеустремлённый, правильный; Регулус — задумчивый, всегда в тени. Их имена часто звучали рядом, но никогда не сливались. Это раздражало. В кругу друзей Блэк мог поддержать разговор, обменяться парой шуток, но не более того. Всё — ради вежливости, ради соблюдения старинных, почти механических правил чистокровного общества, где даже слова были тщательно отмерены. Там, где позволено смеяться, нужно было улыбаться. Там, где можно было молчать — лучше молчать. А с остальными? Нет, он не дружил. Не по статусу, не по положению, не по воспитанию. Да, возможно, и не хотел. В глубине души он понимал — никакие разговоры и шумные сборища не заполнят того странного внутреннего пространства, где он привык видеть своих друзей. В этом было что-то успокаивающее. Он шагал дальше по длинному, гулкому коридору, где капли влаги изредка срывались со сводов и падали вниз, разбиваясь о камень. В отражениях факелов плясали отблески, и весь Хогвартс казался живым, дышащим, как будто наблюдающим за каждым своим учеником. — Слышала про последние новости? — раздался голос позади, вырывая его из мыслей. Мимо прошли две девочки с Хаффлпаффа — в жёлтых шарфах, смеющиеся, чуть прижимая друг друга от холода. Они шли быстро, не обращая внимания на окружающих, их разговор звенел звонко и легко, словно ничего важнее не существовало. — Ага, — ответила одна, — мне жалко людей, что страдают от него. — И не говори... этот тёмный волшебник слишком ужасен. Регулус остановился, обернулся слегка, не выдав интереса, но каждое слово уловил отчётливо. “Тёмный волшебник” — он сразу понял, о ком речь. Волан-де-Морт. Тёмный Лорд. Это имя уже давно витало где-то на границах слухов, среди старших студентов, в газетах, в разговорах, которые шептали родители. Его упоминали вполголоса — с уважением или страхом, иногда с восхищением, если это звучало в доме Блэков. Когда-то Регулус действительно интересовался им. Тогда, ещё ребёнком, он пытался сложить из газетных вырезок и обрывков историй цельный портрет этого загадочного человека. Ему хотелось понять — кто он, что за человек прячется за этим образом силы и власти, откуда пришёл и почему делает то, что делает. Возможно, тогда в этом был не страх, а восхищение — желание понять суть. Но, как и многие детские увлечения, интерес быстро угас. Жизнь заполнилась другими делами, другими заботами, другими людьми. Газетные вырезки остались висеть на стене в его комнате, рядом с обрывками карт и набросками. Они пожелтели от времени, чуть покосились, но мать почему-то решила, что сын просто восхищён Тёмным Лордом — и даже похвалила. “Хорошее воспитание,” — сказала она. “Настоящий Блэк.” Регулус тогда ничего не ответил. Просто посмотрел на стены, где подрагивали от света каменные тени, и почувствовал лёгкое, почти невесомое чувство: вроде бы гордость, а вроде и усталость. Всё это место, пропитанное холодом и шёпотом старых заклятий, словно само дышало прошлым. Воздух пах камнем, влажной пылью и чем-то ещё — чем-то домашним, что невольно напоминало ему о доме, где всегда было слишком тихо. Вальбурга Блэк – его матушка, хранительница семейных традиций, убеждений, гордости рода и всех тех неписаных законов, по которым жили поколения до них. И, наверное, она действительно любила. Только её любовь была особенной — не той, что греет, а той, что держит, словно железное ожерелье на шее. Вальбурга умела быть строгой и холодной, но никогда жестокой. Например, она никогда не наказывала их с братом, что бы они ни сделали. Не поднимала руку, не повышала голос. Просто умела так посмотреть, что внутри всё сжималось, будто воздух из комнаты уходил. Да, могла проигнорировать, пройти мимо, как будто тебя не существует. Могла отнестись с холодом, обескураживающим своим равнодушием, — молчанием, которое было страшнее любого крика. Но никогда не била, не кричала и, конечно, не прибегала к заклинаниям, что лишают воли. Её власть была другой — мягкой, но всеобъемлющей, вплетённой в слова, интонации, в один только взгляд. Они с Сириусом воспитывались в любви — но слишком удушающей, вязкой, такой, что от неё хотелось убежать, лишь бы снова вдохнуть. Иногда ему казалось, что мать словно сама боялась проявить настоящую нежность. Словно любое прикосновение, любое признание — это слабость, а слабость в их семье была почти преступлением. И всё же в редкие минуты, когда она позволяла себе улыбнуться, когда выпрямляла воротник его мантии или поправляла пуговицу, он чувствовал в этом что-то настоящее, почти забытое — ту самую тёплую, тихую любовь, которую нельзя показать вслух. — Реджи, — чья-то ладонь вдруг легла ему на плечо. Он не сразу отреагировал — кожа мгновенно покрылась мурашками, будто от холода, а внутри вспыхнуло раздражение. Он не любил, когда касаются. Не любил, когда нарушают границы, особенно так внезапно. Развернулся резко, почти на 180°, готовый оттолкнуть руку, но отвращение в одно мгновение сменилось лёгкой, тихой радостью. В этот момент всё, что жгло внутри, — усталость, холод, напряжение — будто растворилось. — Я тебя зову, зову, а ты всё идёшь, — произнесла она, и в голосе звучало лёгкое раздражение, перемешанное с усталой нежностью. Перед ним стояла Андромеда — его старшая кузина. Волосы, как всегда, идеально собраны в простую, аккуратную причёску; на ней не было ни капли лишнего, всё — как будто по правилам семьи Блэков: строго, утончённо, без права на слабость. На пальцах поблёскивали кольца из жёлтого золота, но одно из них — серебряное, тонкое, почти невидимое — не вписывалось в привычную гармонию. — Не услышал, — тихо ответил он, сжимая ремешок сумки. Андромеда хмыкнула — коротко, почти беззвучно. Они пошли рядом по узкому коридору подземелий, где воздух был прохладен и пах мхом. Факелы на стенах потрескивали, освещая их лица золотыми бликами. Сначала они просто шли молча, потом разговор завязался сам собой — неровно, с паузами, как между людьми, которые когда-то были близки, а теперь не знают, о чём можно говорить, чтобы не задеть лишнего. Андромеда спрашивала про занятия, про то, как Регулус ладит с однокурсниками, шутливо интересовалась, не стал ли он ещё одним «маленьким Слизеринским героем». И о том что он со своими друзьями довольно обсуждаем среди старшекурсников. — Говорят, ты отлично справился на последнем зельеварении, — сказала она. — Профессор Слагхорн тобой доволен. — Говорят, — отозвался он, чуть пожав плечами. — А Сириус? — её голос стал мягче, осторожнее, будто она заранее знала, что это опасная тема. Регулус чуть напрягся. — Он… всё тот же. Делает, что хочет. — Всегда так делал, — тихо заметила она. – Прямо как Белла Чем ближе они подходили к лестнице, ведущей наверх, тем заметнее становилось, что Андромеда нервничает. Её пальцы то и дело находили край мантии, теребили ткань, словно в этом движении она искала хоть какую-то уверенность. — Обычно мы не разговариваем в коридорах, — наконец произнёс Регулус, повернув голову. — Что-то случилось? Она медленно остановилась. Несколько секунд просто стояла, потом присела, чтобы быть с ним на одном уровне. Разница в возрасте вдруг стала особенно ощутимой — не просто пять лет, а целая пропасть между взрослой женщиной и мальчиком, который только учится видеть мир шире фамильных рамок. — Нет, совсем нет, — сказала Андромеда, улыбнувшись, но глаза её оставались печальными. — Просто хочу провести время как раньше. Регулус почувствовал странное, липкое беспокойство, будто где-то внутри включился тревожный сигнал. Но он заставил себя не обращать внимания, не спрашивать. Просто кивнул и пошёл рядом. Она улыбалась — мягко, почти по-детски, но с какой-то тенью, которую нельзя было не заметить. В её взгляде читалась усталость и грусть, будто она уже знала, что это — одно из последних их разговоров. На миг ему показалось, что они снова у дядюшки Альфарда: Беллатрикс спорит с Сириусом до крика, Нарцисса закатывает глаза и разнимает их, а Андромеда смеётся, пряча лицо за книгой. Сёстры всегда были старше, мудрее, громче. Сириус не любил их общество, считал, что они обращаются с ним как с ребёнком. А Регулус наоборот — любил наблюдать, слушать, запоминать. Особенно, когда Нарцисса читала им сказки, а Андромеда украдкой подмигивала ему через стол. — Ты снова поссорилась с семьёй? — голос Регулуса прозвучал негромко, будто он боялся спугнуть то хрупкое равновесие, в котором она сейчас держалась. Он протянул ладони, и Андромеда сразу положила в них свои — тёплые, дрожащие, словно давно искали, за что можно ухватиться. Сжала крепче, чем нужно, будто в этом простом прикосновении было всё, чего ей не хватало: уверенность, тишина, понимание. Почему этот мальчик с самого детства знал, где именно её слабое место, — она и сама не понимала. Наверное, просто чувствовал. — Нет… но скоро поссорюсь, — ответила она и подняла глаза. Взгляд был прямым, усталым, но в нём горело то решительное пламя, которого раньше он у неё не видел. — Знаю, что это глупая просьба… но, Регулус… мой младший брат… Эти слова прозвучали особенно. Она не называла его так с тех пор, как ему исполнилось шесть. Сириус тогда страшно обиделся, когда услышал, как Андромеда так ласково зовёт его брата, будто отбирая у него то, что принадлежало только ему. С тех пор она избегала этого обращения, боясь ненароком вызвать новую бурю. Теперь же, произнося «мой младший брат», Андромеда будто возвращала себе часть чего-то утраченого — простое, чистое чувство родства, которое в их семье давно заменили гордостью и фамильной холодностью. — Обещаешь никогда и ни за что от меня не отворачиваться? — спросила она, глядя прямо, почти вызывающе. — Что бы ни случилось, и какой бы путь я ни выбрала? Регулус ощутил, как крепче сжались её пальцы. Её глаза метались, блестели, будто в них отражался страх — не за себя, а за ту тонкую ниточку, что связывала её с ним. Серебряное кольцо на её руке поблёскивало под светом, будто усмехалось — холодно и жестоко. В глубине души Регулус уже понимал, о чём она говорит, что готовится к тому, о чём в их доме не произносят вслух. Он просто не хотел верить. Андромеда всегда была особенной — не слишком шумной, не слишком послушной. В детстве она могла часами сидеть с книгой, когда остальные спорили о чистоте крови и семейных традициях. А потом, когда все начали шептаться о её симпатии к маглу, она просто исчезла из привычных разговоров, предпочитая тишину и уединение. И теперь, встретив его в коридоре, будто сама судьба подтолкнула к этому разговору, который и он, и она пытались отложить. Регулус сглотнул, сжал её ладони ещё крепче, чувствуя, как внутри растёт беспомощное сопротивление. — Обещаю, — сказал он тихо, но твёрдо. Он знал, что если отвернётся от неё, то, может быть, останется правильным сыном и братом, но потеряет кого-то куда ближе, чем всю семью вместе взятую. И всё же в глубине понимал: слово «поссорюсь» у неё значило не просто спор. Это значило, что Андромеду сожгут с семейного древа, висящего в мрачном доме на площади Гриммо, где каждый предок гордо смотрел со своей серебряной таблички. Это значило — её имя исчезнет, а место займёт обугленное пятно. Она перестанет быть Блэк. — Когда собираешься уйти? — выдохнул он. Андромеда улыбнулась чуть заметно, сдержанно. — Как только сдам экзамены. Тед хочет стать макроборцем… — она говорила спокойно, почти с лёгкостью, за которой пряталось отчаяние. — Его дядя подарил нам старенький домик. Небольшой, но защищённый чарами. Мы сможем начать всё заново. Регулус невольно улыбнулся, хотя внутри всё сжалось. Он отпустил её руки, потом снова шагнул ближе и обнял. Она не сразу ответила — будто не ожидала, что он позволит себе такое. Но потом всё-таки обвила его руками, и он почувствовал, как она дышит неровно, прерывисто. Она боялась, что останется одна. Что никто из тех, кто ей дорог, не поймёт и не простит. Регулус знал это чувство слишком хорошо. С самого детства он жил с тем же страхом — что когда-нибудь останется ни с кем, что однажды все, кого он любит, отвернутся. Почему так думал — он не знал. Может, потому что в их семье любовь всегда стоила слишком дорого. Он стоял, не отпуская её, и думал, что если бы мог, удержал бы её силой — не для того, чтобы запретить уходить, а чтобы дать ей хоть немного опоры, которую она искала. Но знал — поздно. Она уже выбрала, и всё, что ему оставалось, — помнить этот момент. Запомнить, как Андромеда пахнет дождём и старым деревом, как дрожит в руках, как впервые за долгое время говорит о будущем не как о страхе, а как о свободе. — Спасибо, Реджи… спасибо, что ты мой младший брат. Андромеда произнесла это тихо, почти шепотом, но в этих нескольких словах было больше тепла, чем во всех их разговорах за последние годы. Регулус хмыкнул — коротко, будто хотел разрядить слишком плотную тишину между ними. Внутри что-то сжалось, неприятно и щемяще. Он сразу понял: это момент, когда нужно отпустить. Когда любое лишнее движение может разрушить то хрупкое равновесие, что они только-только нашли. Андромеда чуть заметно выдохнула, выпрямилась во весь рост, вернув себе ту осанку, что всегда выдавала воспитанную леди, и, по-сестрински ласково, провела ладонью по его голове. Жест привычный, почти детский, но в нём чувствовалось прощание. После этого она медленно повернулась и ушла, шаг за шагом поднимаясь по каменной лестнице, теряясь в полумраке подземелий. Регулус стоял на месте, не двигаясь. Глаза следили, как её силуэт постепенно исчезает вверху, где уже ждала полоска тусклого света и фигура парня в мантии хаффлпаффа. Тед Тонкс. Светлые, почти пшеничные волосы блестели в отблеске факелов, а на безымянном пальце сверкнуло серебряное кольцо — такое же, как у Андромеды. Парень поднял взгляд, встретился с Регулусом глазами и чуть кивнул, словно признавая в нём что-то человеческое, не родовое. Просто — брата той, кого любил. И от этого внутри стало странно тепло и тревожно одновременно. Он выглядел спокойно, даже как-то по-взрослому. Ни вызова, ни торжества — просто тихое понимание. Удивительно, что этот хаффлпаффец всё ещё был рядом с ней после того, что устроила Беллатрикса. После всех разговоров, проклятий, угроз, после вечеров, когда их фамилия звучала в доме как позор. И всё же он стоял здесь — не боялся, не прятался. Может, это и было счастьем Андромеды. Настоящим. Тихим, но прочным. Регулус задумчиво опустил взгляд. Радоваться или злиться? Он не знал. Но где-то в глубине, под всей этой усталостью, возникла ясная мысль: больше ему не хочется гулять без друзей. Не хотелось возвращаться в пустой коридор, где всё ещё стоял запах старого камня и зелёной тины, не хотелось снова надевать маску равнодушия. В груди шевельнулось что-то похожее на одиночество, то самое, которое он с детства старательно прятал. Слизеринец уже собирался повернуть обратно, но странное чувство не отпускало. Казалось, разговор с Медой закончился, всё сказано, можно идти своим путём. Но будто кто-то невидимый удерживал его — настойчиво, упрямо, словно ждал, чтобы он сделал ещё один шаг, посмотрел, понял что-то важное. Реджи тяжело выдохнул, сжал по крепче свой портфель и быстро преодолел двадцать ступеней лестницы. Он знал, что их двадцать. Когда-то давно Доркас и Барти, торопясь на зельеварение, поскользнулись и кубарем скатились вниз, путаясь в мантиях и цепляясь друг за друга. К счастью, не головой, но после этого целый урок объясняли профессору, почему опоздали почти к концу. С тех пор эти ступени запомнились навсегда — двадцать, и ни одной лишней. Наверху воздух был другим: влажный, прохладный, с запахом трав, которым иногда пахло из теплиц. На удивление Тонкс стоял у стены, держал в руках сумку Андромеды и ждал. Регулус уже собирался пройти мимо — короткий взгляд, ничего больше, но вдруг увидел, как совсем рядом, у колонны, Андромеда разговаривает с Сириусом. Блэк остановился как вкопанный. Они стояли лицом к лицу. Двое — братья, когда-то неразлучные, теперь разделённые чем-то невидимым и непреодолимым. Свет падал на них по-разному: Сириус — резкий, с усталым взглядом и тем напряжением, которое всегда выдаёт человека, привыкшего защищаться; Регулус замер, не зная, стоит ли подойти ближе или остаться в тени. Он не видел брата так близко с Хэллоуина. Тогда они не говорили — только молча обменялись взглядами, полными упрёка и непонимания. — Кхм... — негромко кашлянул Тонкс, словно желая напомнить о себе. Он шагнул вперёд, выравниваясь с Регулусом. — Меня зовут Тед Тонкс. Блэк вздрогнул, словно очнулся, и перевёл на него взгляд — настороженный, сухой, чуть презрительный. Маглорождённый. Одного этого было достаточно, чтобы внутренне отстраниться. И почему не ушли? Ждали его... или просто болтали с Сириусом? — Я знаю, кто вы, — холодно произнёс он, отчётливо, без колебаний. — Жених моей кузины. Староста Хаффлпаффа. Большего знать не надобно. Тонкс тихо выдохнул, почти незаметно усмехнувшись. В его глазах не мелькнуло ни раздражения, ни обиды — лишь что-то похожее на понимание. Он, кажется, уже привык к подобным разговорам. Привык быть «чужим». Но стоял уверенно, спокойно, будто заранее знал, что не позволит презрению Блэков разрушить то, что было у него с Андромедой. — Я тоже знаю, кто ты, — ответил он, не повышая голоса. — Регулус Блэк. Настоящий. До мозга костей. И, возможно, до глупости. — На миг его губы дрогнули в улыбке. — Но я люблю твою кузину. И даже если ты сейчас ещё ребёнок, для Меды важно не потерять связь хотя бы с тобой и с твоим братом. Регулус замер. Эти слова словно попали в самое уязвимое место. В место где он хранит самых дорогих людей... свою слабость. Обещаешь никогда и ни за что от меня не отворачиваться, — он пообещал. Но ведь, выходит, теперь именно он отворачивается? Разве это не то же самое, что делает Беллатрикса — закрывает глаза, отказывается видеть, не принимает? Блэк резко выдохнул, стараясь не показать замешательства. — Можешь не переживать, — произнёс он сухо. — Твоё присутствие в её жизни не изменит моего отношения к Меде. Регулус хмыкнул, крепче перехватил ремень портфеля и поспешил уйти — не из-за Тонкса, не из-за обиды, просто не хотел больше встречаться взглядами ни с ним, ни с Сириусом. В груди будто скопилось слишком много всего, что нельзя было произнести вслух. Два года он спокойно жил, не влезая ни в чьи дела, избегая разговоров, а теперь, казалось, все вдруг решили вспомнить о его существовании. Почему именно сегодня? Он уже почти достиг лестницы, когда услышал позади лёгкий, беззлобный голос Андромеды: — Ну что? Кажется задержались все таки из-за него. — Вроде не стошнило, — хмыкнул Тонкс. И почти сразу раздался заливистый, знакомый смех Сириуса. Живой, свободный, как будто тот смех мог стереть всё, что было между ними — обиды, горечь, разлуку. Регулус скучал. Регулус невольно остановился. На губах появилась тень улыбки — лёгкая, короткая, едва заметная. Он тут же спрятал её за ладонью, будто боялся, что кто-то увидит. Но всё равно не смог удержать внутреннего тепла, которое на мгновение проскользнуло сквозь холод его фамильной гордости.

★

— Ну и как назовем это чудо? Барти стоял над котлом с густой, почти переливающейся зелёной жидкостью, будто пытался разглядеть в нём что-то большее, чем просто неудачное зелье. Его взгляд на мгновение опустился на Эллу — печальный, уставший, с каким-то тихим разочарованием, которое обычно скрывал под привычной дерзкой улыбкой. И зачем они вообще сидят здесь, в кабинете зельеварения изучая материал четвёртого курса, когда все остальное тело и разум уже тянет куда-то за пределы школы? А, точно… по его же просьбе. Именно Барти настоял, чтобы они разбирались в будущем материале, потому что кто-то считал, что Элла может помочь ему не отстать, хотя она сама учила это ради любопытства, а он… он явно искал что-то ещё. Мне пришло письмо о том, что ты не лучший в потоке. На секунду он съёжился, но потом, тяжело вздохнув, накрыл котел самодельной крышкой. — Я ничтожество, — выдохнул он почти шёпотом, словно произнёс это не вслух, а для самого себя. Элла удивлённо посмотрела на друга. Сначала на него, потом на котёл, на несостоявшееся зелье, а потом снова на него. Она знала, что Барти способен на многое — находясь всего на втором курсе, он спокойно усваивал материал на два курса вперёд. Но что заставляло его называть себя ничтожеством? Казалось, что он переживает не просто за успех, а за каждое мгновение, за каждую мелочь, которую он мог бы сделать лучше. Элла пыталась осмыслить это, но ответ не приходил сразу. — Вовсе нет, — поспешила она подбодрить его, — это я напортачила. Но слова прозвучали бледно. Они будто не достигли цели. Месяц назад Барти стал иным — более замкнутым, сдержанным, почти чужим. Он всё больше держался рядом с ней, избегая общения с остальными. Раньше он всегда был либо с Эваном, либо с Доркас, иногда наоборот, но никогда не так… близко и тихо, как теперь. Элла не знала, что именно вызвало эту перемену, но чувствовала её. Особенно после письма, которое она получила на новогодних каникулах. — Это я подвёл, — продолжил Барти, голос ровный, но холодновато-прямой. — Я должен стараться лучше. Я обязан быть лучшим. Элла смотрела на друга, пытаясь узнать знакомые черты активного, язвительного Барти, того, кто мог бы подшучивать над ней, перебрасываться колкими словами. Но сейчас перед ней был кто-то другой — сосредоточенный, напряжённый, почти сдержанный. И это одновременно тревожило и удивляло её. Она медленно подошла ближе, наклонилась над котлом, слегка коснувшись его плеча. Лёгкое прикосновение, но оно словно заставило Барти вздрогнуть. Он не отстранился, только опустил взгляд на свои руки, на котёл, как будто пытался найти там хоть малую часть контроля над собой. — Барти… — начала она осторожно. — Ты не должен быть лучшим ради всех. Только ради себя. Он хмыкнул, едва заметно, почти как тихий смех, который он едва сдерживал. Но в нём звучало не высокомерие, не привычная язвительность, а какая-то уязвимая честность, редкая, почти невидимая. И Элла поняла, что она впервые видит его таким по-настоящему открытым. Барти тяжело вздохнул, и на его лице появилась крошечная улыбка — робкая, тихая, но настоящая. Успех в реабилитации Крауча. — Ладно, — сказал он, наконец, отводя взгляд от котла к ней, — попробуем ещё раз. — Правильно, мне отец всегда говорил если дом не взорвался можно продолжать делать зелья бесконечно долго. — Бесконечно долго ? Повторил за ней Барти, представляя себе картину: как маленькая Элла со своим отцом варит зелье и оно делает лёгкий "бум" — Бесконечно долго!

☆

Годрикова Впадина. Дом Поттеров. Утро в доме Поттеров всегда начиналось одинаково — запах свежеобжаренного кофе струился по кухне, смешиваясь с ароматом поджаренного хлеба и варенья из абрикосов, приготовленного Юфимией прошлым летом. За окном щебетали птицы, маггловское радио бормотало что-то про погоду и новую премьеру, а в камине негромко потрескивал огонь, несмотря на тёплое утро. Когда-то к этому привычному утреннему шуму добавлялись звонкий смех, торопливые шаги по лестнице и бесконечные разговоры двух детей, наполнявших дом жизнью. Но вот уже два года, как в доме стало тихо. Джеймс и Элла теперь приезжали лишь на летние каникулы — остальное время они проводили в Хогвартсе. Летом всё снова оживало: Джеймс вечно приводил домой друзей, устраивал квази-матчи по квиддичу во дворе и смеялся так заразительно, что даже старый кот Поттеров прятался под диваном, не выдерживая шума. Соседи вздыхали, Флимонт смеялся, а Юфимия лишь качала головой, пряча довольную улыбку. Элла была другой. Когда-то она не уступала брату — бегала по дому, спорила, громко смеялась, могла часами что-то рассказывать, жестикулируя, пока Джеймс шутливо закатывал глаза. Но теперь… всё изменилось. Девочка выросла, стала тише, задумчивее. Она проводила больше времени в своей комнате или в саду за книгой, где солнечные лучи ложились на её волосы мягким золотым светом. Юфимия объясняла это просто — взросление, девичья натура, перемены. В конце концов, она сама была такой: чувствительной, задумчивой, склонной к мечтам. Но Флимонт видел больше. В каждом взгляде дочери, в её коротких письмах из школы, в том, как она подолгу сидела у окна, он чувствовал — Элле одиноко. Не внешне, не из-за отсутствия компании, а где-то глубоко, там, где взрослые редко замечают боль ребёнка. — Сегодня без писем от Джеймса? — спросил он однажды утром, садясь за стол. Его взгляд остановился на пустом окне — там, где обычно сидела их старая сова, гордо держа письмо от сына в лапе. Юфимия, улыбнувшись, вытерла руки о фартук и достала из кармана два конверта. Один был немного помятый, с размашистым почерком Джеймса, второй — аккуратный, с ровными буквами Эллы. — Сегодня даже от Эллы есть, — сказала она с нежностью, кладя письма на стол. Флимонт тихо улыбнулся, провёл пальцем по конверту дочери. В этот момент дом будто ожил. Тишина, что жила в его стенах с конца учебного года, рассеялась — как утренний туман под первым солнечным лучом. Поттер осторожно разорвал конверт, чувствуя под пальцами лёгкий запах лаванды — Элла всегда пользовалась ароматными чернилами. Бумага была немного помята, а в верхнем углу виднелась приписка её знакомым аккуратным почерком: «Писала ночью. Не пугайтесь». Он усмехнулся и развернул письмо. «Дорогие папа и мама! Простите, что не писала так долго. Последние недели в Хогвартсе были такими насыщенными, что я едва успевала спать, не говоря уже о письмах. Всё в порядке, не волнуйтесь. Просто мы с Регулусом и Барти снова влипли в приключение (ну а кто бы сомневался?). Вчера ночью мы чуть не попались Филчу. Вернее, я и Регулус — Барти, как всегда, вовремя вспомнил, что у него “важная работа” и исчез ещё до начала веселья. А началось всё с того, что кто-то из старшекурсников сказал, будто в саду за теплицами ночью бродит привидение профессора Кеттлберна. Конечно, Регулус не мог пройти мимо такой “тайны”. И я, конечно, не могла отпустить его одного — знаете, какой он бывает, когда решает, что должен всё выяснить сам. Мы взяли мантию-невидимку (да, ту самую, которую Джеймс случайно оставил у меня летом — можете не говорить ему, что она у меня). Под ней было довольно тесно, и я всё время наступала Регулусу на ноги, за что он шипел как разъярённая кошка. Мы выбрались из подземелий и пошли через внутренний дворик. Луна светила так ярко, что казалось — мантия вот-вот нас выдаст. Когда мы дошли до теплиц, воздух там был влажный и холодный, всё дышало пряным запахом трав. Мы ждали несколько минут, притаившись в тени, но ничего не происходило. Регулус уже хотел уходить, но тут из-за угла донёсся странный скрип, будто кто-то таскал по камням тяжёлую цепь. Я чуть не уронила фонарь — да, я взяла фонарь, не спрашивайте почему, мне казалось, что он пригодится. И вот в этот момент за нами послышались шаги. Медленные, уверенные, слишком знакомые. Филч. Мы с Регулусом едва успели снова натянуть мантию. Он остановился прямо рядом, ворчал что-то про “маленьких вредителей” и “вечно шныряющих Поттеров”. Я чувствовала, как у меня дрожат колени. Когда он отошёл, мы почти не дышали. Регулус прошептал: “Только не чихни”, — и, конечно же, именно в этот момент я захотела чихнуть. Я не знаю, как мы не выдали себя —, наверное, чудом. Но когда Филч наконец ушёл, Регулус выдохнул и сказал, что “это был безупречный план мисс Поттер”, и что он теперь понимает, почему Джеймс стал охотником — “у вас талант на поиск катастроф”. Мы вернулись в башню уже под утро. Барти, конечно, всё знал — сказал, что “предчувствовал трагедию” и потому благоразумно остался спать. А Эван нас чуть не убил, когда узнал. Он сказал, что однажды мы не вернёмся, и тогда ему придётся “спасать нас обоих, потому что мы — катастрофа с глазами и упрямством”. Но, если честно, мне давно не было так весело. В тот момент, когда мы стояли под мантией и едва сдерживали смех, я поняла, что Хогвартс — живой. Он дышит, наблюдает, играет с нами. Здесь каждое приключение оставляет след, как будто стены помнят всё. А ещё, пап, ты бы смеялся, если бы видел, как Регулус после этого попытался “придать себе серьёзный вид”. Он стоял у камина с кружкой чая и изображал взрослого, рассуждая о “необдуманных действиях”. Но потом случайно пролил чай себе на мантию и сказал то самое слово, которое мама просила меня не повторять. Я скучаю по вам. Иногда, когда стою у окна нашей башни, мне кажется, что вижу вдалеке свет из нашего дома в Годриковой Впадине. Знаю, это невозможно, но всё равно думаю, что где-то там вы пьёте чай и слушаете маггловское радио, а мама снова ругает папу за то, что он добавил слишком много сахара. Передайте Джеймсу, что его мантия цела и невредима (ну почти — она немного пахнет лавандой). С любовью, Ваша Элла». Когда Флимонт закончил читать, на кухне стояла тишина. Лишь тихо тикали часы на стене, да в камине потрескивал огонь. Юфимия сидела напротив, прижимая к груди руки, словно пытаясь сдержать то мягкое волнение, которое поднялось в ней от каждой строчки. — Всё та же, — наконец прошептала она. — Невозможно не узнать нашу Эллу. — Да, — кивнул Флимонт, складывая письмо и проводя большим пальцем по запечатанному краю. — Только растёт быстрее, чем я думал. Юфимия улыбнулась, но в её глазах блеснуло что-то ещё — лёгкая тревога, тихая, почти материнская боль, что приходит всякий раз, когда понимаешь: твой ребёнок уже не ребёнок. — Хогвартс делает из них взрослых, — сказала она. — Но я рада, что она смеётся. И что рядом с ней есть кто-то, кто умеет держать её за руку, когда темно. Флимонт слегка покачал головой и хмыкнул, а потом посмотрел на письмо старшего сына. — Вот бы они так и остались в Хогвартсе… без страха, — пробормотал он, глядя на строки, которые словно пульсировали детской энергией и смехом. Юфимия тяжело вдохнула и протянула ладонь к руке мужа, бережно сжимая её, словно хотела передать ему всю свою уверенность и силу. — Мы их защитим, — сказала она тихо, — и этот Тёмный Лорд, поверь, никогда не тронет нас. — Да… если бы меня не перевели в отряд макроборцев, — Флимонт усмехнулся, но в его глазах промелькнула тень беспокойства. Он сжал письмо Эллы, потом письмо Джеймса, и на мгновение дом наполнился тяжелым, но знакомым ощущением родительской заботы: желанием защитить, оберегать и удержать детей от опасностей, которых они ещё не понимают. Юфимия прижала руку к его щеке и сказала: — Они сильные. Они умные. И, что бы ни происходило, мы их научили одному: любить и смеяться, даже когда страшно. Флимонт кивнул, ощущая, как эти простые слова согревают его сердце сильнее любого волшебства. Он взглянул на письма ещё раз: строки Джеймса, полные озорства и храбрости, строки Эллы, полные тепла и осторожного счастья. — Они ещё вернутся домой, — сказал он, почти себе. — И мы будем ждать их здесь, пока Хогвартс не отпустит. Юфимия улыбнулась, прижимая руку к его ладони сильнее. — Дом — это место, где всегда ждут. И где всегда найдут свет. Флимонт снова взглянул на письма и почувствовал, как тяжесть заботы превращается в тихую надежду. Пусть они учатся, пусть шалят, пусть смеются — но этот дом, эта любовь, эта семья всегда останется их настоящей защитой. За окном Годриковой Впадины утро рассыпалось золотыми лучами. И в этих лучах родители чувствовали, как их дети, далеко в Хогвартсе, снова шагают по коридорам школы, смеются, попадаются на шалостях и учатся быть собой.