We didn’t start the fire

If he said, help me kill the president

I'd say, he needs medicine

Sick of screaming let us in, the wires got the best of him

All that he invested in, goes straight to hell, straight to hell

Straight to hell, straight to hell

— Wires

(The Neighbourhood)

Кейго

Кейго сидит на жестком пластиковом стуле в приемной директора сгорбившись, ладони плотно прижаты к лицу, пальцы впиваются в виски. Он старается дышать тихо, ровно, не издавать ни звука. Но от этого легче не становится. От этого только сильнее чувствуется, как кондиционированный воздух касается открытых участков кожи, обнаженных после того, как медсестра осторожно стерла остатки грима с его лица. Сначала она просто пыталась обработать рассеченную губу, но потом… увидела. Поняла. Сначала ахнула. Потом смолкла. Потянулась за влажной салфеткой и смыла все, оставив на его лице то, что он так старательно прятал: коричневые круги под глазами, фиолетовые синяки на скуле. А теперь — зеркало. Прямо напротив. Сидит он, сидит Тойя, и между ними отражение — настоящее, неизбежное. Кейго знает, что стоит поднять голову, и оно предаст его. Покажет всем его настоящего. И он больше не сможет быть тем, кем должен был быть. — Охренеть, — присвистывает Тойя, когда молчание надоедает ему. — Кто это тебя так разукрасил, Таками? Ходишь тут весь такой правильный, отдаешь честь инструкторам… — Он фыркает. — А под всем этим ты… Такой же, как и я. Слова гвоздями в крышку гроба его репутации. Кейго не отвечает. Только сильнее сжимает лицо руками, как будто может спрятаться в собственных пальцах. — Что, стыдно? — продолжает Тойя, придвигаясь ближе — Кейго слышит скрип стула о паркет — он понижает голос до насмешливого шепота. — Боишься, что папаша увидит и поймет, что его золотой кадет — просто ещё один сломанный пацан из трейлера? Не ссы, он уже знает. Ему плевать на тебя. Сердце Кейго колотится где-то в горле. В голове по кругу на повторе то потрясающее чувство удовлетворения, когда он всаживал кулак в его лицо. И охватывающий его ужас, когда дверь туалета распахивается и в нее влетают учителя. Из-за двери слышно, как директор стучит по столу. “ …если вы думаете, что это можно спустить на тормозах…” Тойя усмехается. — Кажется, нашим дорогим папашам не до нас. Ну что, золотой мальчик, готов встретиться лицом к лицу с жестокой правдой? Такой трейлерной крысе вроде тебя здесь тут не место. Молчание. Ему до тошноты стыдно. Он понятия не имеет, что на него нашло. В один миг он заходит в туалет, четко понимая, что нужно остановить Тойю, прежде чем тот навредит ни в чем не повинному ребенку, а в следующий, он уже чуть ли не рычит от злости и захлестывающей его ненависти. Дело ли в том, что тот пытался зацепить его, намекая на его бедность и на проблемы отца? Нет, скорее его унесло, когда тот начал оскорблять шерифа. И за этого он ненавидит Тойю. Ненавидит, как легко и с каким удовольствием тот говорит гадости о своем отце, как презрительно сплевывает его имя на траву, как раз за разом ставит его в неловкое положение, приходя в академию в мятой форме, забивая на уроки, оскорбляя учителей. Все эти пирсинги, постоянно перекрашиваемые волосы, все эти синяки, которые он с такой гордостью выставляет напоказ… Тепличный ребенок, понятия не имеющий о том, что такое настоящие драки — не ради трофейных синяков, а ради шанса свободно дышать, что такое настоящие проблемы с отцом — когда на тебе живого места нет, потому что у папочки выдался тяжелый день или потому что тебя использовали как пример — показать родителю, что с ним станет, если он не выплатит долг. Для Тойи это все игры, подростковое бунтарство. Для Кейго же… Шериф Тодороки спас ему жизнь. Он помнит тот день. Отец бросил его, стоило им только приехать в этот город. Он боялся, что дружки банды, что он сдал, найдут его и здесь, а потому решил залечь на дно. И просто. Уехал. Бросил Кейго в новом городе без машины, еды и денег. И что ему было делать? Он помнит, как ненавидел отца за это. У него складывалась жизнь в том городе. У него была своя банда, они только-только отстояли себе район, он только-только начал продвигаться. А тут… все рухнуло в один день, и он без еды, без друзей и денег. Что ему было делать? Патрульная машина забрала его из подсобки магазина, куда его упрятал хозяин, поймав за воровством. Он помнит голос — спокойный, усталый, с еле уловимым раздражением — спросил: “ Ну и что ты тут устроил?” Шериф Тодороки никогда не был мягким. Он не предложил теплое одеяло или объятия. Он просто дал ему шанс. Один, но настоящий. Забрал в участок, но не в клетку, накормил у себя в кабинете, помог с документами и стипендией в академию. Он дал ему возможность стать стоящим гражданином общества, оставить преступную жизнь и не закончиться, как его отец — в старом трейлере, по уши в дерьме. И Кейго благодарен. За шанс. За веру. За то, что кто-то — впервые — увидел в нем не мусор, а потенциал. Да, он стоит в строю, гладко выбритый, с выглаженной формой и прямой осанкой — не потому что любит правила. А потому что он должен доказать, что шериф не ошибся. Он не сын. Не ученик. Он проект шерифа, но этого достаточно. И если для этого нужно быть лучшим — он будет лучшим. Потому что теперь у него есть цель. Есть имя. Есть возможность не быть похожим на того, кем он мог бы стать. В ответ Тодороки попросил так мало — присмотреть за его недомерком. Но Кейго сорвался и не оправдал. Он медленно опускает руки. Поднимает голову. Его лицо — настоящее лицо, не спрятанное, не загримированное — отражается в зеркале. Бледная кожа, чернота под глазами, сжатая челюсть, злость и страх, вперемешку. Он оборачивается к Тойе. Встречается с насмешливым взглядом голубых глаз. — Думаешь, ты знаешь все, — хрипло отвечает он, — ты не знаешь ни хрена. Не обо мне. Не о своем отце. И точно не о том, через что я прошел, чтобы вообще сидеть здесь. — Ой ли? Не забывай, я каждое утро завтракаю с этим ублюдком, и я первый увидел твое досье на его столе, придурок! — передразнивает Тойя. В этот момент дверь в кабинет с глухим щелчком открывается. Оба отца стоят в проеме. Теперь на него смотрят три пары голубых глаз. Насмешливые и презрительные — Тойи; усталые, но чуть более живые, чем утром — протрезвевшего отца; и холодные, полные разочарования — глаза шерифа. “Простите”, — одними губами шепчет Кейго, прежде чем снова спрятать лицо, не в силах выдержать этого взгляда. Не. Оправдал. Печальный и тихий голос директора — круглого маленького человечка, вынырнувшего из-за двух высоких широкоплечих фигур, доносится до него как сквозь толщу воды. — Кадет Тодороки. Кадет Таками, — директор делает паузу, в которой слышится усталость и разочарование. — В связи с сегодняшним инцидентом, и до завершения внутреннего расследования, вы оба временно отстраняетесь от занятий. Ваше поведение несовместимо с дисциплиной, которую мы обязаны поддерживать в стенах академии. Кадет Таками, вы также лишаетесь звания лейтенанта бессрочно. Кейго приходится напрячься изо всех сил, чтобы не завыть от обиды. Рядом довольный своей маленькой, бессмысленной, но жестокой победой, хихикает Тойя.. — … На следующей неделе будет комиссия по рассмотрению вопроса о снятие вас со степендии. Тойя весело хрюкает. Шериф недовольно шикает на него. Отец прокашливается. Сердце Кейго пропускает удар. Это конец. Все, ради чего он так старательно работал это время… Все. Летит в пропасть. К парковке они идут молча. Все четверо. Семейство Тодороки впереди, рука шерифа на шеи Тойи, словно бы один неверный шаг — и большая ладонь сожмется, перекрывая парню кислород. За ними тихо ступает Кейго, опустив голову, стараясь, чтобы как можно меньше любознательных, столпившихся в коридоре, увидели его лицо. И где-то позади лениво плетется отец, спрятав руки в карманы грязной кожанки. Почему он пришел? Как до него дозвонились? Не вытащил ли его сюда сам шериф, чтобы добить Кейго окончательно? Ужасно хочется спросить, но взгляды любопытных кадетов, и их совсем не тихое перешептывание не дают. “Слышал лейтенант-кадет подрался с Тойей. В туалете!” “Наверное, его отстранят?” “А Тойе все опять сойдет с рук?” “Посмотрите, это сам шериф. У кого-то неприятности!” “Что у Таками с лицом? Тойя его так сильно отделал?” “Это что, отец Таками? Он похож на бандита” “Да ты на самого Таками посмотри!” Кейго сжимает руки в кулаки с такой силой, что белеют костяшки. Даже если его не исключат, теперь все будут знать, кто его отец. Ему уже никогда не преуспеть. На солнечной парковке две машины стоят рядом. Полицейская с большими буквами “Шериф” на боку и старая Тойота Королла, которой давно уже пора на свалку. Они останавливаются у машин. Шериф открывает заднее сидение и кивает туда Тойе, но тот не торопится садится. Кейго слабо усмехается. Так ему и надо, чертовому ублюдку. Шериф не настаивает, но поворачивается к Кейго. Его тоже сейчас заберут? — Я очень в тебе разочарован, — говорит Тодороки-старший, не повышая голоса, но каждое слово — будто удар. — Я считал тебя образцовым кадетом. Парнем, который сможет подать пример. Особенно… — кивок в сторону, — моему сыну. А вместо этого ты уподобился ему. Кейго не отвечает. Он не ищет оправданий. Просто кивает, едва незаметно. Он заслужил. Он допустил. Не оправдал. Но вдруг, за его спиной раздаётся хриплое покашливание. Рука отца опускается ему на плечо и отстраняет. Отец встает перед шерифом и распрямляет плечи. Он ниже Тодороки-старшего, уже в плечах, да и в целом, кажется слабее, но когда он начинает говорить, впервые за долгое время, Кейго слышит силу в его голосе. — А может, тебе стоит сказать это своему сыну, а, Тодороки? Отец скрещивает руки на груди и вскидывает подбородок, смело бросая вызов стражу порядка. — Я навел справки, — продолжает он. — Говорил с медсестрой, с парой инструкторов. И знаешь, что мне сказали? Что если кто и задирал кого-то в этой академии, то это был твой выродок. А если кто и пытался остановить его, то это был мой мальчишка. Кейго моргает. Отец ни разу так о нем не говорил. — И мне одному кажется странным, — продолжает Таками-старший, — что у Тойи в деле постоянно “теряются” записи? Что он получает предупреждения, а не отстранения? Что его выходки покрываются, а те, кто его останавливает, теряют стипендии и звания? Шериф молчит. Его лицо застывает в каменном выражении. — Не знаю, что вы там делаете у себя на работе, — бросает Таками. — Но дома вы, похоже, даже собственного сына осадить не в состоянии. Из этого следует вопрос, какой тогда закон и порядок вы можете обеспечить в городе? Кейго испуганно смотрит на них. — Но может, вместо того, чтобы учить моего сына быть “примером”, вам стоит сперва научить своего — быть хоть кем-то, кроме заносчивого ублюдка. Мир вокруг останавливается. К горлу подкатывает паническая тошнота. Что отец несет? Как он может говорить такое шерифу?! Как он вообще может говорить такое и так четко? Почему просто не прошел мимо? Разве ему не все равно? Он внимательно следит за реакцией Тодороки. Что он сделает? Арестует его? Накричит? Лицо шерифа наливается краской. Он скалится, сощуривается, но не кричит. — Кто бы говорил, Таками, — почти рычит он. — Не тебя ли недавно допрашивали в подозрении за кражу? Отец ухмыляется. Кейго не видит, но слышит это в его ответе. — Не пойман, не вор, господин легавый. Глаз шерифа нервно дергается. За его спиной Тойя с любопытством смотрит на отца Кейго. — Я о своем сыне позабочусь, — шипит тот, сильно тыкая пальцем в грудь отца. — Можешь не сомневаться, он получит все, что заслужил. За собой бы ты так присматривал, как в чужие дела нос совать. — Да можно даже не совать, и так весь город на ушах стоит, — фыркает Таками старший, пряча руки в карманы кожанки. — Пошли, кадет, — бурчит отец, оборачиваясь к Кейго. И Кейго вдруг чувствует, что если сейчас не пойдет за ним — ноги подкосятся. Он кивает, тихо мямлит свои извинения шерифу и следует за отцом. — Какого черта ты приперся сюда? — однако, в машине пропахшей табаком и травой, он быстро приходит в себя. Отец бросает на него короткий удивленный взгляд. — Мне позвонил директор, разумеется, какая еще причина у меня могла быть? — Как? Откуда у директора твой номер? Даже у меня его нет! — он закатывает глаза и откидывается на сидении, ударяясь затылком о подголовник. — У тебя вообще есть телефон? — А тебе мой номер и не нужен, — фыркает отец в ответ. — Ты будешь мне звонить и говорить, как сильно хочешь, чтобы я не вернулся. Кейго не сдерживает ухмылки. О да, с него бы сталось. — И зачем ты вообще рот раскрыл?! — возобновляет он, когда машина выруливает с парковки. — Мало того, что меня из-за этого придурка неуравновешенного вышвырнули, так теперь еще мой отец шерифу нагрубил! Он же, между прочим, будет в комиссии. Меня теперь точно отчислят. Спасибо большое, отец. — Пожалуйста, — ухмыляется тот. — Во-первых, язык прикуси, я же тоже вышвырнуть тебя могу. Во-вторых, сам посуди, зачем тебе эта морока? Тодороки старший заделал тебя нянькой его сыночке, а ты и рад стараться. Как обезьянка перед ним пляшешь. — Обезьяны не пляшут, — бурчит Кейго в ответ, скрещивая руки на груди. — Он тебе не друг, сын. Он мусор, а ты прекрасно знаешь, что мусорам нельзя доверять. — Ну да, у тебя же опыт большой с ними! Вот только именно шериф помог мне встать на ноги, когда ты просто слинял, оставив меня одного в новом городе! — слова вырываются сами собой. Он и не знал, что это воспоминание все еще приносит такую боль. Да, ему уже семнадцать, он самостоятельный парень, но черт, отец просто кинул его с трейлером и смотался. Ни когда вернется, ни вернется ли вообще, ни даже сотку не кинул, чтобы хоть еды какой-то купить. Он бежал, спасая свой зад, даже не подумав, что оставляет сына. Отец поднимает палец вверх, чтобы возразить, но не находит слов. А что он может сказать, снова начать оправдываться? — Пошел ты, — в итоге выдает он и замолкает. Кейго отворачивается к окну. Может, шериф все-таки сможет его простить, если он пообещает посадить Тойю на поводок? А если нет? Может, попробовать договориться с тем парнишкой, которого Тойя доставал в туалете? Может он сможет хоть что-то сказать в его защиту на комиссии? Или шансов вообще больше нет? Уныние накрывает его вместе с мыслями о пустом сером будущем, в котором он не станет никем, и никогда не выберется из трейлера. Машина останавливается у заправки в нескольких кварталах от трейлерного парка. — Слышь, подкинь на бензин, — не глядя на него, отец вытягивает руку. Кейго смотрит на приборную панель. Стрелка бензина показывает половину бака. — Так еще на два дня хватит, а если ты никуда ездить не собираешься, то еще на неделю. — Да не тот бензин, — отмахивается отец, наконец, оборачиваясь. — Думаешь, я от доброй души пошел тебе помогать. Дома ни жратвы, ни выпивки! Я чем по-твоему питаться должен? Мой бак пуст, — он показушно похлопывает себя по животу. Кейго закатывает глаза. Конечно же отец не просто так поехал за ним в академию. — Пошли, — вздыхает он, открывая дверь. — Да сиди ты, сам схожу, — отец хватает его за плечо и усаживает обратно. — Лучше покарауль машину, а то невнятные тут личности всякие ошиваются. — Ага, вроде тебя, — фыркает Кейго, но не сопротивляется. Проще сесть голой жопой на ежа, чем спорить с родителем, когда тому приспичило прибухнуть. Заправки на окраинах всегда с решетками на окнах и дверях, мусорки у колонок переполнены, а бензин почему-то дорогой. Он достает телефон. Зарыться в ленту новостей и исчезнуть из реальности на несколько минут. Резкий стук в стекло заставляет его вздрогнуть. Коллекторы. Двое бритоголовых и низкорослых в черных кожанках. Слишком показушно, но на это, впрочем, расчет. — Выходи, — стучавший приветливо улыбается, демонстрируя пустоту там, где должны быть передние зубы, и заманивает выйти. Если остаться внутри, они могут и стекло разбить. Кейго вздыхает и открывает дверь, на всякий случай щелкая кнопкой, блокирующей остальные двери. — Чем могу? — он скрещивает руки груди, прижимаясь спиной к двери, закрывая ее. Машина заблокирована, они не станут пытаться взломать ее, чтобы забрать на виду у прохожих. В худшем случае будет драка. Беззубый внимательно его осматривает. — Смотрим машинка-то нашего знакомого, а его самого нет. Ты его сын? Учишься в академии, да? Красавчик, молодец. А вот папаша у тебя долгов нахватал, как блох. Мы его давно ищем, но он все от нас бегает. — Сожалею, — Кейго пожимает плечами. Смотрит мимо — в окно магазинчика, где за стеклом плохо-различимая отцовская фигура. — Он не с тобой? — второй подходит ближе и, изображая дружественность, похлопывает его по плечу. — Ты такой красивый из академии? У вас там, что военные учения? — Еще раз тронешь меня и останешься без руки, — холодно цедит Кейго. Медленно. Его глаза сейчас не кадетские, не добрые. Жесткие, как лезвие. Мужик наигранно испуганно вскидывает руки. — Не кипишуй, — вступается за него беззубый. — Мы просто поговорить хотим. — Он не со мной, говорить не о чем. Отец, уже собравшийся выходить, замирает, заметив подозрительный интерес к его машине. — А что машинка его? — не унимается второй. — Машинка общая. Если бы было две, думаете, отец бы брал штуку у бандитов? — Эй-эй, полегче, мы не бандиты, — первый разводит руки в стороны, словно бы показывая, что у него ничего нет. — Просто подскажи, как его найти? Он дома? На телефон, конечно же, не отвечает. Еще одни, которые знают, что у него есть телефон, мысленно фыркает Кейго, опуская глаза. Отец не затупил и отошел от двери, если повезет, они не пойдут проверять. — Понятия не имею. Машина осталась со мной, когда он ушел в последний раз. — Тогда, может, ты нам поможет. Все же вы семья, все дела. Общие долги, общие деньги? — предлагает второй, в этот раз облокотившись о машину. — А то ведь, всякое может случиться, сам знаешь, улицы небезопасны. Кейго оборачивается к нему. Смотрит внимательно, словно бы измеряет уровень его тупости. — У меня шериф на быстром наборе, — он выразительно помахивает телефоном. — Давайте прикинем, сколько секунд вам понадобится, чтобы объяснить копам, почему вы лезете к несовершеннолетнему студенту полицейской академии? Секунда. Две. Амбалы удивленно переглядываются. Потом беззубый фыркает: — Черт с тобой. Передай отцу, что его время вышло. В следующий раз мы не будем такими милыми. Они уходят быстро, не оборачиваясь. Кейго провожает их взглядом, пока они не скрываются за углом. Потом делает глубокий вдох. Пронесло. Не хватало сейчас только разборок с коллекторами. Сейчас, когда он потерял доверие в академии, когда шериф вряд ли поможет ему. Он вытирает вспотевшие руки о штаны и идет внутрь магазина. Звенит колокольчик, когда он открывает дверь. — Привет, Хозе, — кивает он молодому парню за кассой. — Куда мой старик делся? — Убежал в туалет, наверное, живот прихватило, — пожимает плечами тот. Кейго закатывает глаза. Разве не родители должны убеждать детей, что все хорошо?

Тойя

Салон пропитан злостью. Руль скрипит под руками папаши — его большие загорелые руки сжимают его так, словно стараются выдавить из кожи все напряжение, что копилось годами. Тойя развалился на заднем сидении, вытянул ноги к окну, одну руку за голову, второй пролистывает ленту Инстаграма в телефоне и ухмыляется. Довольный. Наконец-то эта надоедливая трейлерная крыса с палкой в жопе исчезнет из его жизни. — Скажи мне хоть что-то, что не заставит меня пожалеть, что ты вообще родился, — рычит папаша, не поворачивая головы. Тойя даже не вздрагивает. Только медленно поворачивает голову к нему, прищурив глаза. — Не могу. Я же всегда разочаровываю, не так ли? Широкая ладонь резко хлопает по рулю. Звук короткий, резкий, как выстрел. Машина чуть дергается на полосе, но он ее держит. — Ты ничтожество, Тойя. Позоришь мою фамилию! Ты жалок, тебе выпускаться через год, а все, что ты умеешь — прятаться за кулаками, как уличная шавка. Тойя смеётся, громко, но тут же заходится кашлем. Слишком много курит в последнее время. — Ну так, — хрипит он, — если ты хотел кого-то другого, надо было воспитывать как-то по-другому, папаня! — Как ты смеешь со мной так разговаривать, — и без того короткий фитиль папаши прогорает окончательно. А на конце бомба. Он заходится знакомым репертуаром, от которого уже порядком тошнит. — Я давал тебе всё! Учебу. Будущее. Крышу над головой! А ты… ты весь мой труд смешиваешь с дерьмом! Тойя резко садится, челюсти сжимаются от злости: — Ты дал мне кулаки, папаша. И научил, что если ты недостаточно хорош — получай. Ну вот, я выучил. Получаю. Раздаю. Урок усвоен. Молчание. Тяжёлое, удушающее. В зеркале заднего вида — их одинаковые глаза, синие, но наполненные такой разной яростью. Шериф выдыхает сквозь зубы: — Я надеялся, что Кейго подаст тебе пример. Что ты, глядя на него, хоть чему-то научишься. А вместо этого ты утянул его за собой, в грязь. Тойя снова хмыкает. — Уж прости, что не такой идеальный, как твой этот мусорный щенок! Легко приручать чужих детей, а? Что он такого делает, чтобы ходить в твоих любимчиках — писает по команде и приносит палку? Папаша сжимает руль до побелевших костяшек. — Закрой свой поганый рот, Тойя. Или я клянусь…Еще один чертов раз — и ты вылетаешь со школы и из дома. Так нравится считать себя взрослым и независимым, думаешь я не знаю, чем ты занимаешься по-ночам? Я устрою тебе независимость. Посмотрим, как ты запоешь. Тойя снова откидывается назад и закрывает глаза. Было бы даже проще. Можно было бы перестать притворяться, что они семья. Из машины великий и ужасный шериф выходит первым. Он не хлопает дверью — с его силой, мог бы и стекло разбить — но резко и злобно распахивает пассажирскую. Успевший сесть, Тойя с вызовом принимает презрительный взгляд и поджатые губы папаши. — Сейчас идешь в свою комнату, и не ногой из нее до конца недели, понял? — сухо и жестко говорит он. Не кричит. Не дай бог соседи услышат. — Ужин под дверь будешь просовывать, как заключенному? — ухмыляется он.. — Переживешь без ужина. Как долго — не уточняется. Знакомое наказание. Без еды, без воды. Три дня можно пережить, на четвертый без воды туговато, но с водой проблем быть не должно, по крайней мере раньше мама приносила ее. А сейчас? Может сестра? С едой тоже терпимо — по комнате валяются не открытые снеки, которые он покупал в больших количествах, когда курил траву. Логикой наказания было — “ ты не ведешь себя как мой сын, значит не будешь есть мою еду”. Интересно, почему когда наказывали Нацуо, такой претензии не было. Выходит, из четырех отпрысков только Тойе не повезло оказаться настолько нерадивым. Он хмыкает сам себе, ступая несколько шагов за папашей. Выработанная с детства субординация. Ввалившись в дом, он с чувством хлопает дверью. Молчаливый крик обиды, застрявший в горле так давно, что уже врос и не пытается прорываться наружу, вызывая острую колющую боль. — Совсем страх потерял, так дверью хлопать? — взрывается отец, останавливаясь у длинного стола, разделяющего кухню и гостинную. На столе уже стоит открытая бутылка виски и бокал. Вот такой вот Тойя трудный ребенок, что по трезвости и не взглянешь. В остальном, в доме тишина и чистота. Брат и сестра сейчас на учебе. — К черту твою дверь, — тихо отмахивается он, направляясь к лестнице, как ему и приказывали. — Стой, где стоишь, — приказывает тяжелый голос. Звук наполняемого бокала. — Мы еще не закончили. Тойя закатывает глаза, но останавливается. — Да что еще? Продолжишь свои нотации? — Для начала извинись, — проглотив порцию виски залпом и зажмурившись, пропуская огненную воду через себя, продолжает рычать папаша. — Ведешь себя, как свинья, портишь мое имущество, думаешь, я вот так спущу твое неуважение на тормозах? Опустевший бокал тяжелым стуком опускается на отделанный камнем стол. — Да, извини, что занимаю место в твоем доме, — передразнивает Тойя, чувствуя, как нарастает в груди ярость. Как же задолбало уже. Сначала “ты позоришь мою фамилию”, потом “ты портишь мое имущество”, и в конце концов “ты просираешь будущее, которое я тебе строю” у Тойи в этом мире нет ничего своего, кроме комнаты-клетки, в которой он отбывает наказания. Почему-то комната из всего дома все еще его, но только тогда, когда его нужно там запереть. — Нормально извинись, — требует тот, медленно приближаясь. — Неблагодарный выродок. Все твоя мать. Вырастила из тебя сопляка. Хрен теперь тебя уже перевоспитаешь. Ах да, еще есть “его мать”, которая превратила его в жалкого никчемного урода. — Вот и не пытайся, — Тойя пожимает плечами. Он уже видит — настоящий пожар в ледяных глазах папаши. И чует как от злости у того начинает подгорать. Если вовремя не добежать до комнаты, будет очень больно. Но он не замолкает, он добивает его сильнее, выводит до последнего, потому что так проще. — Вышвырни меня из дома, раз я так тебе противен. Какая разница, где просирать свою жизнь в этой чертовой клетке или на улице! Потом притворишься, что у тебя никогда не было старшего сына. Ведь это то, о чем ты так мечтаешь. — Ты хочешь, чтобы я по-настоящему разозлился? — папаша застывает всего в полушаге от него. Несмотря на то, что Тойя уже успел встать на несколько ступенек на лестнице, тот возвышается тяжелой грозной махиной. Когда-то в детстве он мечтал стать таким же большим и сильным. Когда-то очень давно. В другой жизни.. — Ну да, ты же по-настоящему только дома и злишься. Ведь дома можно бить посильнее, потому что никто не видит, да? Секунда тишины. Папаша хватает его за воротник и с силой прижимает к стене. Тойя ударяется затылком, но даже не морщится. — Ты позоришь меня, — шипит отец, лицо в миллиметрах от его. — Ты шваль, которой я пытался дать шанс. Но ты просто… Он заносит руку. И бьет — ладонью наотмашь. Удар, как по мужчине. Как по врагу. Щеку обдает жаром. В голове раздается резкий противный звон. Глаза начинает щипать, но не от боли. К боли он привык. От обиды на себя, потому что каждый раз именно его удары бьют по самолюбию больше всего. Тойя не сопротивляется. Только улыбается, смаргивая выступившие слезы. — Конечно, я же не прирожденный талант, как мой обоссанный младший братик. Скажи, ты со своими связями уже нашел куда мама сбежала от твоего бесконечного абьюза? — Ты… — тихо, но опасно угрожающе цедит папаша. — Да я! Я твой непутевый сын! Я кусок говна на твоей идеальной репутации, белая ворона в твоей идеальной семье! Ты только и можешь, что думать, как вернуть своего идеального сына, забывая, что у тебя еще трое сраных отпрысков! И я один из них. Второй удар по второй щеке. Теперь лицо обдает волной холода. — Я решил, — неожиданно спокойно и как-то отстраненно говорит шериф. — Мне больше не нужен такой сын. Я убью тебя. Тойя резко распахивает глаза. Хватка на его рубашке чуть ослабевает, потому что отец заносит руку сжатую в кулак. Секунда — растянутая в вечность. Он дергается, вырывается, спотыкается о пустоту, оступившись на лестнице, падает, но уворачивается от огромного кулака, который вписывается в стену. Трещит гипсокартон, пыль штукатурки оседает на его лицо. А могла бы так трещать его челюсть. Он поднимается медленно, как зверь. В глазах — ужас. Рука в кулаке. — Убей меня, если хочешь. Ты ведь ни во что людей не ставишь, если они не соответствую твоим стандартам, — его голос дрожит на очередном выпаде, потому что даже он не верит в собственные слова. Шериф разворачивается, стряхивая штукатурку с кулака. Секунда. Тойя инстинктивно отшатывается, достает телефон из кармана и швыряет его в лицо отцу, бросаясь к двери. Папаша бросается за ним, но благо Тойя успевает. Толкает дверь, вываливается на улицу и из-зо всех сил рвется прочь. Его убьют. Простое и очень конкретное понимание. Его реально сейчас убьют. Он спотыкается о выступающую бетонную плиту и падает лицом об асфальт. Острая боль молнией ударяет в мозг, по телу прокатываются холодные мурашки. Тойя стискивает зубы, заставляя себя резко вскочить. Будет куда хуже, если отец догонит. Он делает несколько неуверенных шагов — перед глазами все плывет, что-то холодное стекает по носу. Не оборачиваясь, он снова бежит не думая, позволяя своему плывущему от боли сознанию вести его куда-угодно. Через ограду в пролесок, прочь от чужой власти. От слетевшего с катушек отца. Когда головокружение становится нестерпимым, а легкие взрываются от острой боли и жара, он падает на сухую траву у какого-то дерева. Приваливается затылком к прочному столбу и с удивлением замечает кровь на рубашке. Из носа течет. Он запрокидывает голову. Отлично. К этой эпопеи добавился разбитый нос и отсутствие телефона. Единственный друг уехал, до сестры соответственно, не дозвонишься, а в школу к ней не пустят, там строго по пропускам. Где учится средний брат он понятия не имеет. К друзьям из академии не пойдешь — засмеют. Впервые Тойя осознает, что совершенно один. Легкий ветер шуршит в сухой траве, где-то вдалеке стрекочет кузнечик, гудит одинокая машина. Умиротворяющая тишина спального района. Что теперь? Он задаёт этот вопрос и тут же ненавидит себя за него. Потому что ответа нет. Потому что никто не подскажет. Даже если подскажет — Тойя все равно все испортит. Как всегда. Может, сбежать? Просто… встать и уйти. Как и представлял? Как и хотел? Плевать куда. Есть же поезда, города, где его не знают. Может, он найдет работу. Может, умрет где-нибудь под забором. И хоть никто не ударит по лицу в этот момент. Или ударит — но хотя бы не тот, кого он знал с пеленок. Денег, конечно, нет нихрена. Что теперь? Воровать, как трейлерная крыса, которую он презирает? Тойя зарывается в волосы руками и сжимает до боли. Надо было принять приглашение Томуры вчера. Надо было остаться у него. Он бы пошел в академию с куда лучшим настроением, не сцепился бы с Кейго, не дал бы ему повод следить за собой, не оказался бы в этой ситуации. Отсидел бы еще пару часов на уроках, пошел бы домой, спокойно бы играл. Чертов придурок. Он, реально, чертов придурок! Как же надоело. Надоело быть тем, кто всегда ошибается. Тем, кто не такой, как должен был быть. Он устал быть позором. Устал быть разочарованием. Устал быть нелюбимым сыном. Холод проходит по позвоночнику. Он не знает, что такое быть любимым. Не знает, как это — когда отец смотрит и видит не врага, не подделку, а человека. Сына. Своего. Глаза снова начинает щипать. В этот раз слезы не остановить, потому что слишко занят останавливанием кровотечения. Так он и сидит. По щекам текут слезы, трясущиеся руки сжимают волосы, по губе на подбородок и рубашку капают редкие капельки крови.