22. Перемен, требует наши сердца

Выезд из города ей, как назло, запретили — по закону, пока идут следственные действия, допросы, суд, Крис должна была оставаться в Выборге. Она не спорила. Не могла. На это не хватало ни сил, ни слов. Врачи прописали ей седативные. Сильные. Те, что глушат панические атаки, останавливают дрожь в пальцах и делают сердце глухим барабаном, но вместе с тем притупляют и чувства. Притупили дар. Она ощущала, как всё вокруг — словно за стеклом. Как будто не она, а кто-то другой проживает её жизнь. Вроде она шла, говорила, спала — а внутри была пустота. Дар замолчал. Мёртвая тишина там, где раньше шептали тени, вспыхивали образы, звенели ощущения. Саша уехал — ему нужно было возвращаться в Москву, на съёмки, к работе. Но Олег остался. Он даже не обсуждал этого. Просто жил с ней — как раньше, только теперь в её квартире, которая стала пугающе тихой. Когда они впервые зашли туда после больницы — Крис замерла в дверях. Пусто. Глухо. Нет цоканья коготков по полу. Нет тяжёлого дыхания. Нет Локи. Крис пошатнулась, и Олег подхватил её, не говоря ни слова. Просто держал. Она рыдала, прижимаясь к его груди, не в силах дышать. Через два дня им передали тело Локи. Крис не смогла его увидеть. Она дрожащими руками подписала бумаги, выбрав кремацию. Она даже не зашла внутрь крематория — стояла снаружи, прижав ладони к лицу, пока Олег решал всё внутри. Когда ей отдали маленькую урну, чёрную, с выгравированным на крышке именем, Крис держала её, как живого, и тихо шептала: — Прости меня, малыш… прости, что не уберегла… Олег был рядом. Он не давал ей провалиться. Ни в ночь, когда она снова проснулась в крике, ни в моменты, когда она сидела в ванной, уставившись в точку на кафеле, ни тогда, когда просто стояла на кухне, не зная, зачем она туда зашла. Он не уходил. Дни сменялись днями. Один и тот же серый город за окном, одно и то же шуршание таблеток в ладони, одно и то же молчание в воздухе. Квартира душила. Локи больше не было, и стены — с каждым днём всё теснее. Крис больше не могла оставаться взаперти, и однажды, не дождавшись, пока рассосётся утро, сказала Олегу, что пойдёт в больницу. Он кивнул, даже не спрашивая зачем. Просто пошёл рядом. Максим пришёл в себя. Его перевели из реанимации в обычную палату. Он был жив, хоть и выглядел так, будто не выкарабкается. Крис долго не решалась идти. В голове были и злость, и благодарность, и горечь. А потом она всё-таки пришла. На первом этаже её встретили в коридоре. Спокойный голос врача сообщил, что Лёша… умер. Травмы были несовместимы с жизнью. Он прожил ещё несколько часов и ушёл — без крика, без борьбы. В тишине. Крис только кивнула. Ни слёз, ни звука. Просто осела на стуле в коридоре, а Олег положил руку ей на плечо, а потом они поднялись в палату Максима. Он сидел полулёжа на кровати, с белой повязкой на груди и фиолетовой гематомой под глазом. Видимо, его тоже держали на седативных — взгляд мутный, но внятный. Крис остановилась в дверях, не решаясь войти. В груди было туго, словно что-то навалилось. Олег стоял рядом, чувствуя напряжение в её теле, но не вмешивался. Крис тихо попросила: — Дай нам пару минут. Олег кивнул и вышел, прикрыв за собой дверь. Максим сразу посмотрел на неё. Ни ухмылки, ни бравады — только тишина и уставший, потускневший взгляд. Он чуть хрипло заговорил, не поднимая головы: — Прости… За всё. Я был… гандоном. Это мягко сказано. Крис сделала шаг внутрь, встала ближе к его койке. Внутри всё будто сжалось, но при этом… было спокойно. — Уже простила, — тихо ответила она. — Там, в сарае… ты сражался за меня. И за Локи. Это было достаточно. Максим вздохнул. Впервые за долгое время на его лице появилась не боль, не раздражение, а что-то похожее на принятие. — Если бы всё было по-другому… Он не договорил. Просто посмотрел на неё с тем выражением, которое говорят без слов: "Если бы... может быть, всё было бы иначе. Может быть, я не разрушил бы всё, что у нас было." Крис поняла. Но отвечать не стала. Она просто подошла ближе, взяла его за руку и слегка сжала. Он не удержался и тоже крепко сжал её пальцы в ответ. Их связь, такой, какой она была, завершалась именно так — в больничной палате, в молчании, но с прощением. Через несколько секунд она отпустила его руку и пошла к двери. Максим не сказал больше ни слова. В коридоре её ждал Олег. Он посмотрел на неё, и Крис кивнула: всё, что нужно было, сказано. Потом начались суды. Бесконечные дни, когда всё, что Крис так старательно пыталась забыть, приходилось вытаскивать наружу, обнажать, рассказывать в мельчайших деталях. Она была потерпевшей, и её показания были ключевыми. Каждый раз, входя в зал, она чувствовала, как всё тело сжимается. Олег всегда был рядом — сидел в зале, иногда просто за дверью, но всегда в пределах досягаемости, как якорь. Его молчаливая поддержка была сильнее всех слов. Сидя в зале суда, она не могла заставить себя смотреть влево, туда, где за металлической решёткой сидел он — тот самый человек, что приковал её, тащил за волосы, приказывал рыть могилу. Поначалу она даже не могла вдохнуть, зная, что он там. Даже когда говорила суду — голос был тихим, срывающимся. Она рассказывала, как боялась за Максима, как Лёша пожертвовал собой, как думала, что больше никогда не вернётся домой. Иногда руки дрожали так сильно, что приходилось сжимать пальцы в кулаки под столом. Психопат в клетке иногда ухмылялся. Иногда сидел без эмоций. Однажды бросил в её сторону фразу, но судья тут же велел конвоиру заткнуть его. С тех пор он молчал. И всё равно — присутствие его в зале чувствовалось кожей. На одном из заседаний Крис всё-таки подняла взгляд. Совсем ненадолго. Их взгляды встретились — и она отвела глаза. Но не от страха — от отвращения. В этот момент она поняла: он больше не имеет власти над ней. Это был последний суд, на котором она должна была присутствовать лично. После окончания заседания Олег обнял её, и она позволила себе дрожать в его руках, потому что больше держаться было не нужно. Как только с Крис официально сняли все ограничения, она не колебалась ни минуты. Внутри будто что-то щёлкнуло: хватит. Эта глава должна быть закрыта. Она начала собирать вещи с той же яростью, с какой раньше пыталась выбраться из той тьмы. Чемоданы, коробки, мешки — всё летело в грузовик, адрес: Москва, квартира Олега Шепса. Она не хотела оставаться. Не хотела дышать этим воздухом, смотреть на знакомые улицы, чувствовать, как всё напоминает. Всех своих друзей она заблокировала. Даже не из мести. Просто от усталости. От того, что никто не встал за неё, когда нужно было. Родители смотрели на неё молча. Не уговаривали остаться. Не просили подумать. Просто помогали паковать, будто понимали — дочь возвращается к себе, а не сбегает. За пару дней, почти не смыкая глаз, она разгребла всю свою жизнь. Старые тетради, подарки, фотографии, одежду — что-то выкидывала, что-то упаковывала, что-то жгла в металлической бочке во дворе. Квартира — её бывшая крепость — пустела, словно выдыхалась вместе с ней. Олег всё это время был рядом. Он не мешал, не торопил. Только иногда клал руку ей на спину, просто чтобы она знала — он тут. В последнюю ночь, стоя посреди опустевшей однушки, он лениво облокотился о стену и сказал: — Пора, наверное, менять свою холостяцкую берлогу на пентхаус. Крис впервые за много недель тихо хихикнула. Прямо как раньше. Не натянуто, не вынужденно, а по-настоящему. Поезд был утренний. Вещи уже были отправлены транспортной компанией. На перроне стояли только родители и её младший брат. Мама обняла крепко, но сдержанно. Отец пожал плечами, молча поцеловал в висок. Но брат… брат рыдал, цеплялся за куртку, не хотел отпускать. — Я скоро приеду, — пообещала Крис, опускаясь на корточки, обнимая его. — Но сначала я должна научиться быть собой. Понял? Он кивнул сквозь слёзы. Олег держал билеты и одну из сумок. Когда поезд подкатил, они молча сели в вагон. Выборг остался за стеклом.