Часть 1. I

В тот вечер была метель. За окном яростный ветер разносил по опухшей сугробами земле крупные хлопья снега, и на расстоянии в сажень ничего не было видно за бесконечной белой пеленой. Порой колючие порывы с силой ударяли по оконной раме, и вся она тряслась, дребезжа, но мутное стекло держалось упрямо, и, как бы буря не силилась, прорваться внутрь ей не было суждено.  В небольшой продолговатой библиотеке было натоплено. Краски вокруг согревал теплый свет керосиновой лампы, что блестел на кожаных переплетах и позолоченных буквах многочисленных книг. Да и сами книжные стеллажи, высокие и массивные, оберегали эту комнату, окружив стол посередине, будто старая крепостная стена. За столом, склонившись над книгой и рукописным журналом, сидела Юлия. Глаза ее, спокойные, но внимательные, блестевшие сквозь стекла пенсне, бежали по страницам, порой останавливались и крепко отпечатывались взглядом на рукописной заметке или подписи, что тут же приводило в движение гибкую руку, и та делала росчерк в лежавшем рядом журнале. Юлия была сосредоточена на работе, и лишь изредка вздрагивала, мягко хмуря тонкие брови, когда рама дребезжала от ветра. Час за часом женщина сосредоточенно изучала книгу, и вот, последняя страница была перевернута. Юлия закрыла обложку, перевернула книгу лицом вверх и опустилась медленно на спинку стула. Поправила теплый платок на плечах, устало потерла глаза и переносицу, сняла пенсне, а затем вновь взглянула на книгу и тяжело, но удовлетворенно вздохнула.  Книга была небольшая, но безумно красивая – в цельнокожаном переплете, сделанном под переливающийся мрамор, с золотым тиснением и обрезом. Это было издание трактата Монтескье “О существе законов” в переводе Языкова – самое начало XIX века. Но дело тут было не в возрасте книги, не в именитости и гении авторов, а в той роли, которую книга эта ненароком сыграла в судьбе одного молодого повесы. Юлия беззвучно рассмеялась. Кто знает, быть может, если бы не эта золотая книжка, она теперь жила бы в Петербурге или большом имении, танцевала на балах, увешанная рюшами, и отбивалась от столичных кавалеров. Но так уж случилось, что жила она теперь в небольшом доме на краю тайги далеко за Уралом и отбиваться ей приходилось разве что от жандармерии. Дед ее очень любил рассказывать эту историю. Как-то под конец 1818 года он кутил с приятелями в доме товарища, которому вскоре предстояло жениться. Пьянка и так была безумная, а за полночь, когда все пересытились уже обычным балагурством, один из главных запевал, еле сплетая слова, выкрикнул вдруг с надрывом, указывая болтающейся рукой на высокий книжный шкаф: “Кто туда вскочит – тому вина бутылку!” В каждом госте бутылок этих было уж по две, а то и по три, но какое кому было дело… С двенадцатого года все были приучены: команда есть – значит, к бою! Добровольцы, еле стоявшие на ногах, тут же потянулись к шкафу, но вперед них, расталкивая всех мощными руками, устремился высокий молодой человек с чернющими усами и пронзительными, чуть ли не безумными, серыми глазами. На среднем пальце его левой руки вместо третьей фаланги блестел золотой наперсток, к которому цепочкой прикреплен был золотой лорнет. Молодым человеком этим был дед Юлии, Василий Иванович Горихвостов.  Подойдя к шкафу, он поднял лорнет, осмотрел сверху вниз своего врага, что был втрое выше, презрительно чмокнул губами и, убрав в карман цепочку, закатал рукава. После чего гепардом бросился вперед и стал ловко карабкаться наверх, цепляясь за полки, как за выступы в скале.  Толпа пьяных офицеров внизу сначала застыла на миг, тупо уставившись на товарища, а затем пришла в такое буйство, что вся Мойка вздрогнула от криков. – Давай, Горихвостка! – орали внизу. – Давай-давай! – Ты посмотри на него! – восхищался кто-то, едва связывая слова. – Он так же, красавец, от француза улепетывал! – Это точно! – вторил другой. – Такого в плену не удержишь! Дед Юлии, тем временем, лихо карабкался наверх. Глаза его блестели, все лицо было остро и напряжено, губы плотно сжаты, мощные мускулы перекатывались под рубашкой при каждом ловком движении, и весь он был устремлен вверх, к цели. И вот, когда казалось, что он вот-вот доберется до края, когда ликование офицеров внизу достигло громкого апогея, рука с наперстком вдруг зацепилась вместо полки, что была чуть выше предыдущей, за какую-то книгу и резко провалилась вместе с той вниз. Толпа вмиг замолчала и в ужасе охнула. А лихой офицер, потеряв равновесие, взмахнул руками и полетел вниз, грохнувшись со всей силы об пол. Цепочка зацепилась за книгу, и та упала за ним, ударив его твердым корешком меж бровей.  Пару мгновений Василий Иванович лежал на полу, затем медленно сел, осмотрел ошалелым взглядом умолкнувшую пьяную массу. Затем поднял злосчастную книгу, взглянул на нее, потом снова на товарищей, и вдруг нечеловечески расхохотался. Толпа пьяных гостей вздрогнула от резкого звука, уставилась на него десятками глаз, но уже спустя мгновение подхватила безумный смех.  – Ну, Горихвостка, ну даешь! – доносилось со всех сторон. Пьяные офицеры подходили к товарищу, хлопали его размашисто по плечам, трепали черные вьющиеся волосы. Но сам герой, насмеявшись вдоволь, вдруг замолчал и уставился с удивлением на книгу, будто не замечая больше никого вокруг… – Да пусть не долез, но зато ка-ак старался! – кричал хозяин праздника, пробираясь сквозь толпу с бутылкой в руке. – Ваш приз, мой капитан!  Герой на протянутую ему бутылку даже не взглянул. Он все не мог отвести взора от книги, а когда наконец поднял глаза, спросил со спокойным напором, будто протрезвев: – А подари мне книжку, душа моя. Странные слова вызвали новый приступ хохота, и хозяин, утирая слезы, развязно бросил, взмахнув рукой: – Бери, раз жизнь распорядилась! – И на цепочку потом повесь! – крикнул кто-то из толпы. Еще один взрыв хохота потряс дом. Под улюлюканье Горихвостов уверенно поднялся, но, к всеобщему изумлению, вместо того, чтобы греться в лучах славы, отошел ото всех и присел в дальнем углу. Впрочем, и двух минут не прошло, как в круговороте гулянки о нем все забыли. А он, тем временем, сидел в одиночестве и, собирая по кускам пьяное сознание, вчитывался в мелкие буквы, чувствуя, как что-то в голове его ломается, становится ясным, будто запотевшее стекло, с которого стекала влага… – Всегда верь знакам судьбы, Юлёнок, – любил говорить дед, покручивая цепочку. – Я вот всегда верил, и тогда я не ошибся. Книга эта сделала из меня декабриста… Выполнив свою “историческую роль”, она надолго затерялась в семейной библиотеке. В Сибирь ее забрать, конечно, никто бы не разрешил, и дед был вынужден оставить Монтескье вместе с остальным собранием книг у родителей. Когда при переезде в город уже в начале пятидесятых библиотеку переслали из Петербурга, она пришла в жутком беспорядке и, к великому огорчению всех, ту самую книгу, из-за, а может, и благодаря которой семья Горихвостовых пустила корни в Сибири, обнаружить не удалось.  И вот, спустя десять лет от начала работы, описав уже около двух третей книжного собрания деда, что составляло несколько тысяч экземпляров, Юлия вдруг обнаружила этот судьбоносный томик Монтескье… От волнения с ней едва не случился нервный припадок, и она, почти не чувствуя онемевших рук, села за ее изучение, отбросив остальные дела. Уже несколько дней Юлия просматривала внимательно каждую страницу, каждую заметку на полях, сделанную угловатым, порывистым, а оттого столь родным почерком, воспроизводя по чуть-чуть течение мысли, что переживала шторм.  Порой графитные волны, ведомые чувствами, прямо таки затапливали текст. Так под абзацем Монтескье “Все люди равны в республиканском правлении; они все равны и в деспотическом правлении; в первом от того, что они составляют все; в последнем от того, что они не значат ничего” чуть ли не поверх печатных слов было расчеркнуто размашисто: “Вот вам и дворянская честь! Не меньшие ли мы рабы, чем наши холопы?!”. И таких мест, затянувшихся ран самобичевания, здесь было много. И от одной к другой, как по лесенке, шагала вверх мысль, что из эпатажа и показного презрения к философствованиям переходила в искреннее возмущение, затем в осмысление, а через него – в принятие…  Любое открытие на этом пути было волнительно. Но теперь, когда каждая запись деда была изучена и отмечена в описи, когда самой книге было найдено место в каталоге библиотеки, что велся с аккуратностью и точностью его хозяйкой, когда была учтена каждая царапинка на обложке, то есть работа Юлии была окончена, женщина, получив свободную минуту, чтобы подумать, вдруг ощутила внутри уже не трепет, а суеверный страх… “Верь знакам судьбы”, – всплыли слова в ее голове. Юлия нахмурилась и сжала губы. Почему именно теперь, спустя полвека, эта книга, что однажды перевернула жизнь ее деда, пришла к ней в руки? Виделось в этом какое-то пророчество, будто бы судьба подталкивала ее на что-то большее… Проведя мозолистой рукой по обложке, Юлия взглянула на книгу, и гладкое лицо ее тронула рябь тревоги. Сегодня ее ждало решение. Тяжелое решение, которое она так и не смогла принять. И именно теперь к ней пришла эта книга – изумительная ирония. Женщина провела рукой сквозь волны волос и закрыла глаза.  Она вспомнила деда… Тот всегда, даже уже будучи ворчливым стариком, оставался незаурядным человеком, порой до безрассудства склонным к геройству. А она… а что она? Тихая женщина, любительница книг и истории, выращенная в таежном молчании и только и знавшая, как восхищаться мужеством других, пока самой страшно было ступить за порог… Ее многое волновало, многое мучило, но какое-то упрямство маленького зверька, привыкшего беречься в теплой норе, всегда брало верх. И что с того, что она была внучкой декабриста, и что с того, что она не любила власть, не переносила насилия и угнетения, если не было в ней той воли, что позволила бы задавить сомнения и, вдохновившись идеей, броситься менять мир?.. Укутавшись плотнее в платок, она встала и отошла к окну. За ним все еще завывала метель. Спустился ранний вечер, стало темно, и казалось, будто в тяжелой зимней тьме затаилось что-то страшное, что-то чарующе-неведомое. Юлия почувствовала в груди смутную тревогу, но продолжила смотреть вдаль, в черноту леса, перебирая беспокойными пальцами кисточки платка, ощущая нутром неясную опасность, что во тьме подбиралась к дому, мягко ступая по снегу большими лапами…  Встревоженная, женщина невольно приложила руку ко льду стекла, пытаясь впитать живительный его холод. Сколько теперь было времени? Шесть, семь часов вечера? Меньше четверти суток отделяло ее от решения, что способно было всю ее жизнь перевернуть с ног на голову. Решения, что, в случае согласия, будет стоить ей, а может и не только ей, репутации, безопасности, свободы…  А в случае отказа, похоронит ее совесть.