II

Юлия хорошо помнила тот вечер, один из последних, проведенных ею в Москве во время поездки в Россию. Это была сходка какого-то нелегального кружка, все были возбуждены, обсуждали убийство императора, много говорили об обоюдном терроре государства и революционеров… Юлию от разговоров о крови быстро замутило, и она ушла выдохнуть в темный коридор, где вдруг столкнулась с бородатым мужчиной в косоворотке. Увидев ее смятение, он предложил ей закурить, но женщина оказалась. Сколько-то минут они простояли молча, прислушиваясь к голосам из комнаты, пока незнакомец вдруг не спросил: – Вы не здешняя? Женщина покачала головой.  – А откуда, если не секрет? Юлия назвала город, и мужчина совсем чуть-чуть повернул голову в ее сторону. – Сибирь, – с подчеркнутым почтением сказал он. – Если вы наших взглядов, то, должно быть, вращаетесь среди ссыльных? – Да, я знаю многих… Заинтересовавшись, мужчина стал называть фамилии. Юлия узнавала некоторые, рассказывала новому знакомому о жизни его старых товарищей, наблюдая за тем, как огонек скорби колеблется в его глазах. – …а не знаете Ларису Юргенсон? – спросил он вдруг. – Должна быть в вашем городе… Юлия рассмеялась.  – Знаю слишком хорошо, – ответила она. – Она живет у меня, уже полгода как…  Юлия стала говорить о том, как Лариса, своенравная черноволосая красавица, строила всех в ее доме, как они вместе играли на пианино, пели, как та рассказывала о революционных своих делах. Человек слушал внимательно, с полуулыбкой, а когда Юлия замолчала, спросил: – Так вы даете приют ссыльным?  – Да, – пожала плечами Юлия. – Ныне у меня живут двое.  – Не боитесь? Обысков, вызовов в участок?  – Честно? – Юлия огляделась. Из дальней комнаты все еще доносились звуки горячего спора. – Очень боюсь. Но это то, что мне по силам сделать для тех, кому я сочувствую.  Мужчина улыбнулся и тоже обвел взглядом стены коридора. Затем достал из кармана маленькую тетрадку и карандаш.  – А если я попрошу вас о чем-то совсем чуть-чуть большем?  Юлия нахмурилась.  – Я боюсь за себя, – честно призналась она. – Для меня сюда прийти было уже страшно, и если вы говорите о каких-нибудь прокламациях, кружках или, не дай бог, терроре, то сил моих на это не хватит! Более того, я скоро возвращаюсь домой… – Нет, что вы. Я понимаю вас, – спокойно ответил мужчина. – Мне лишь показалось, что если вы сочли возможным дать приют ссыльным, то вы можете помочь, проявить сочувствие и к другим нашим товарищам, кто страдает в далеких областях… – О чем вы?  – О беглых, – спокойно сказал мужчина, и Юлия похолодела. – О каторжниках и ссыльных, которым нужно убежище. Теперь, когда в Сибири так много сосланных и тех, кто им сочувствует, мы с товарищами создали организацию, что помогала бы осужденным возвращаться в Россию для продолжения работы. Что толку нашим товарищам и товаркам гнить в руках власти, если они еще могут принести пользу здесь? Тем более что для побегов многого не требуется – нужны лишь преданные люди, которые сумеют на время укрыть у себя беглецов. Правда, к сожалению, таких, чтоб имели и надежное жилье, и сочувствие к нам, очень немного… Было бы хорошо, если бы вы согласились нам помочь… Юлия посмотрела на мужчину испуганно и сделала шаг назад. – Что будет, если меня раскроют? – холодея, спросила она.  Мужчина пожал плечами. – Не знаю, – честно сказал он. – Закон в этой стране, особенно по части сопротивления властям, работает через пень колоду. Но вряд ли что-то серьезное. И вряд ли что-то, что было бы сравнимо с жизнью, здоровьем, честью и свободой человека, а также с той пользой, которую он или она сможет принести нашей стране, нашему народу… – И что вам нужно от меня? Адрес?  – Адрес – это чудесно. Но если вы не готовы, то это ваше право… – Я готова, – горько сказала Юлия. – Если вам нужна помощь, если этим людям нужна помощь, я готова… Вам нужен адрес? Мужчина впервые потерял самообладание. Казалось, он сам не верил, что у него вышло убедить ее так быстро, и Юлия его понимала. Она сама едва верила.  – Нет-нет, – сказал он. – Опасно будет хранить сведения о вас. Я запомню, что вы знаете Ларису, и выясню ваш адрес по ее местонахождению. Дайте мне только какое-нибудь слово – когда я напишу вам, если вдруг понадобится помощь, нужно, чтобы вы точно узнали мое письмо. – Какое слово? – Лучше какое-нибудь прозвище.  Юлия потерла лоб и сказала устало: – Горихвостка. Пойдет? – Да, – ответил мужчина, записывая слово в свою книжку. – Вы это сами придумали? – Птичка такая, – ответила Юлия. – Очень красивая. – Как и вы, – тепло улыбнулся мужчина, и глаза его блеснули светлой радостью, что заставило сердце Юлии замереть. – Душой, в первую очередь. Знаете, порой в наши-то темные времена хочется опустить руки. Но потом ты видишь, что тебя поддерживают хорошие люди, и сколько бы ни гибло товарищей, сколько бы не было провалов и каким бы неясным не казалось будущее, появляются силы бороться дальше… Эти его слова крепко пустили корни в голове женщины, и каждый раз потом, когда она корила себя за беспечность, за доверие к человеку, что мог бы оказаться провокатором, она вспоминала выражение его лица, просиявшее радостью понятого отшельника, и душа ее успокаивалась от сознания того, что она сделала что-то правильное. А уже по возвращении из поездки, после того, как прошли недели, затем месяцы, Юлия и вовсе уже перестала переживать, бояться внезапного разоблачения и вспоминала тот разговор не иначе, как странный полуреальный сон.  Пока однажды сон не напомнил о себе. Минуло уже несколько месяцев, как Юлия вернулась домой, и в понедельник утром она занималась хозяйственным делами в старом кабинете отца, который использовала как хранилище бумаг, писем и место для ведения бытовых счетов и переписок. Вот и теперь она неохотно листала пришедшие на ее адрес письма, чуть ли не засыпая над этим бесконечным, утомляющим занятием, пока вдруг среди нагромождения формальностей не заметила что-то слепяще-курьезное… Поправив пенсне, она всмотрелась внимательнее в письмо: “Моя Горихвостка! Вот уже как полгода я схожу с ума… Вот уже как полгода не могу забыть Вас…  Я знаю, что Вы меня отвергнете. Знаю, что ум ваш занят иными вещами, что вы, будто Анна Комнина[1] нашего века, собираете историю для будущих поколений, но прошу Вас не смотрите на меня презренно! Я Ваш раб! Я целую Ваши руки, я молюсь лишь об одном Вашем взгляде, полном превосходства… Молю, ответьте... Скажите мне, что не все еще потеряно для меня, что я буду иметь честь, если не любить, то хоть видеть Вас!.. Письмо мое предайте огню. С обожанием, Ваш почитатель” Поначалу Юлия не поняла ничего, и от жуткой примитивности тона ей захотелось промыть глаза. Она мысленно перебрала всех сомнительных мужчин, с которыми познакомилась в России, и решила, что письмо это написал прилипчивый старичок в халате с китайскими огурцами, дальний родственник Муравьевых-Апостолов[2], у которого она выкупила письма деда к старым его товарищам. Но потом взгляд ее упал на обращение – Горихвостка, – и она задумалась…  Целый день Юлия проходила с мыслями о письме, перечитывала его, пытаясь раскрыть его загадку. Если его написал тот человек из Москвы, то что он имел в виду? Может, это был шифр? Может, он предупреждал ее о чем-то? И только вечером, в очередной раз перечитывая письмо, она вдруг обратила внимание на последние слова: “Предайте мое письмо огню”. Сначала она просто испугалась, осознав, что письмо все же содержало что-то незаконное и что опасно было ей так долго его хранить, но затем, вспомнив рассказы деда о том, как они передавали тайные послания, Юлия неожиданно поняла, в чем могла крыться разгадка. Едва чувствуя себя собой, она встала, дрожащими руками достала из комода свечу. Не с первого раза от волнения зажгла ее от печки, и, добыв крохотный огонек, села, задыхаясь, обратно за стол. Глаза щипало – то ли от дыма, то ли от подступавших слез.  Боясь сделать неловкое движение, Юлия занесла письмо над пламенем свечи. Коричневые пятна поползли по бумаге, а в середине, словно рубцы на коже, проявились мертвенно-белые буквы, писанные молоком: “С Кары[3] сбежала девочка, очень хорошая. Сможете принять – занавесьте в полночь на первое число любое окно на половину, не сможете – наглухо”. Сидя недвижимо, будто к затылку было приставлено дуло револьвера, Юлия уставилась на письмо. И потом, точно в трансе, опустила его еще ниже. Огонь, прорвавшись сквозь бумагу, прожег в ней дыру и, с наслаждением облизывая края, поглотил письмо. На стол осыпался серый пепел.  До назначенного дня оставалась жалкая неделя, данная ей, видимо, на размышления, но в первые дни после прочтения роковых слов Юлия не могла думать ни о чем – в голове ее была лишь пустота и какой-то еле слышный шум. Она занималась всем, лишь бы отвлечься, боясь даже посмотреть в сторону предстоящего ей выбора, и только на утро третьего дня, когда она, лежа в своей постели, усмотрела вдруг в полосах яркого света и теней на стене силуэты тюремной решетки, вдруг вздохнула порывисто, глубоко, будто вынырнув из воды, и поняла – нужно решать. Никогда она еще не уставала так сильно. Разум ее не останавливался ни на минуту – даже за самыми примитивными делами она думала, думала, думала… Перебирала, как четки, аргументы за, против, и нескончаемые жуткие образы: как ее арестовывают, сажают в тюрьму, мучают, избивают, унижают, как саму ее личность изничтожают, обращая в прах…  “Что мне будет, если ее найдут?”, – спрашивала себя Юлия постоянно. – “Вышлют на восток за пособничество? Посадят? Будут держать под надзором?” От одной мысли, что преступление сделает ее уязвимой перед властями, сердце сжималось. Ныне она могла с гордым видом смотреть в глаза жандармерии. Да, в ее доме жили ссыльные, но таковых было здесь с четверть города – ими никого было не удивить. Юлия знала, что ничего противозаконного она не делает, принимая их, и чувствовала в своей невиновности защиту от произвола, даже когда жандармерия бесцеремонно вторгалась в ее дом, когда гордо, как хорошие карты, раскладывала перед ней листочки с ложными на нее доносами… Но что будет, если ее уличат в укрывательстве беглой каторжанки? Унизительные допросы, сырая камера в местной тюрьме… Осуждение, расчеловечивание, ворошение ее души, будто оберточной бумаги от сахарной головы… Дрожь пошла по телу. То будет другая жизнь. Совсем другая… И будет в той жизни место дому, место ее работе? Все, чем она занималась в этой жизни, было связано с дедовым наследием. Она хранила его бережно для потомков, собирала вещи, письма, рукописи, книги. Хранила эпоху, хранила чувства тех людей, что полвека назад выступили против царя. И что будет с этим домом, со всеми его сокровищами, если ее не станет? Никто из ее семьи не будет заниматься этим, ведь только она дышала прошлым и, находя в нем выход, отдушину, отвечала ему тем же теплом, той же заботой… Все дни, что проходили один за другим в раздумьях, Юлия с грустью, будто прощаясь, смотрела на окружающие ее вещи, и с болью на сердце думала о судьбе столь ценного ей наследия. И когда она уже готова была пожертвовать ради него совестью, забыть о письме, которого будто уже и не было, слова, о которых хотелось забыть загорались ярко в ее голове, и сердце, доброе, сочувствующее сердце обливалось кровью… Тот человек умел подбирать слова – недаром революционный пропагандист. Девочка… Женщину еще можно было не пожалеть, но девочку… Лишь от одного этого обозначения сердце сжималось. Юлия представляла маленькое, беззащитное существо, что жило посреди насилия, грубости и тяжелого труда, а теперь вынуждено было скитаться по темной, заснеженной тайге и ненадежным пристанищам. И хотя она понимала в глубине души, что девочка эта, наверное, не безгрешна, что на каторгу ее отправили за что-то серьезное, не дай бог, за террор, все равно жалость затапливала ее душу.  Да и разве могла она отказать? Сама же ругала про себя власть, но молчала, сама же восхищалась борцами с несправедливым строем, но боялась бороться с ним своими руками… И теперь, когда ей выпал шанс помочь человеку, такой же женщине, но которой хватило отваги, как могла она пройти мимо? “До конца жизни буду корить себя, если не помогу”, – понимала Юлия. Но тут же страх, скользкий, как болотная тина, поднимался в груди, круг метаний ее замыкался, последняя бусина четок ударялась о первую, и она вновь начинала перебирать свои доводы – один за другим… Так и провела Юлия в раздумьях всю неделю. Наступило назначенное число, жуткое число, а она, вымотанная метаниями, все еще не решила ничего. В голове вновь была пустота, смертельная легкость, и, чем ближе подходил срок, тем больше все это казалось какой-то глупой, недостойной внимания шуткой, от которой женщина усердно отмахивалась повседневными заботами, изучением Монтескье, не в силах признать, что внутри нее четки мыслей запутались в жуткий клубок, от тяжести которого в горле вечно теперь стояли слезы.  Внешне все было также – Юлия была приветлива с домочадцами, усердна в работе, но внутри она была на грани. Она не знала, что делать. А решать нужно было уже совсем скоро. Оставалось несколько часов. [1] Анна Комнина  (1083-1153) – византийская принцесса, одна из первых женщин-историков, описавшая в труде «Алексиада» период правления в Византии своего отца. [2] Матвей Иванович и Сергей Иванович Муравьевы-Апостолы – деятели движения декабристов. [3] Здесь и далее речь идет о Карийской каторге – группе каторжных тюрем на реке Кара в Забайкальском крае.