III

– Юлия Лавровна, ужин!  Очнувшись от своих мыслей, будто от дурного сна, женщина убрала Монтескье в особую шкатулку, поставила журнал в отдельный шкаф, и вышла через дверь между стеллажами в гостиную, а затем – в столовую, где уже накрыт был круглый стол. Теплый свет от свечей, горевших в канделябре на столе, освещал бежевые стены комнаты, фарфоровую посуду в белых шкафах, и отражался в плитках на голландской печи, у которой, свернувшись клубком, спала пестрая кошка Мошка. Вокруг стола, доливая суп, крутилась Настасья, что при виде Юлии пораженно всплеснула большими руками: – Вы посмотрите, Юлия Лавровна сразу пришла! Вот это чудеса! Скоро на наше застолье и сам Христос явится, помяните мое слово! Юлия ласково улыбнулась, поцеловала любимую свою старуху в щеку и села, оправив юбку, на свое место. Мошка, увидев ее, быстро вскочила хозяйке на колени, привалилась к груди Юлии бочком, громко мурлыча. Та улыбнулась и, поглаживая белую кошкину шейку, взглянула на своих сотрапезников.  Помимо нее за столом было уже два человека: юноша и женщина постарше. Сидя рядом, они рассматривали вместе что-то в потрепанной тетради, и черные брови женщины с каждой секундой все больше хмурились. – Не дело, Вадим, – наконец сказала она строго. – Нужно шифровать. Вадим недовольно сжал губы, нервно провел рукой сквозь ежик черных волос. Сосредоточенное лицо его, круглое, по-восточному смуглое, как выжженная земля, стало еще более серьезным, и взгляд глаз, раскосых, узких, обычно смотревших из-под пухлых век угрожающе, как пушки из бойниц, внимательно и остро, на миг рассеялся. Женщина, заметив его смятение, пояснила строго: – Ты вот этим, – она указала на тетрадь, – ставишь под угрозу не только себя, но и каждого, кто здесь записан. Так что не хмурься и переделывай.  Юлия невольно улыбнулась ее безжалостности. В строгости своей Лариса была прекрасна. Ей, черноволосой, статной, с красивым овальным лицом и правильными крупными чертами лица, немного высокомерными из-за вздернутого носа и пухлой нижней губы, что чуть подана была вперед, шел этот легкий флер гордыни деловой женщины. И Юлия, что не любила надменных людей и всегда терялась перед ними, никогда не робела, когда к ней обращался суровый взгляд темных глаз – тяжелый, но такой притягательный. Вот только теперь отчего-то, когда Лариса посмотрела на нее, брови ее вдруг сложились домиком и взгляд стал на миг жалостливым, будто умоляющим, испуганным.  – Чем вы заняты? – осторожно спросила Юлия, удивленная этой переменой. – Какие-то секреты? Лариса вздрогнула, легко тряхнула головой, будто отгоняя минутное наваждение,  затем просмотрела на Вадима и спросила его: – Можно рассказать?  Молодой человек невозмутимо кивнул. Лариса протянула Юлии тетрадь, и та, раскрыв ее, увидела однообразные столбцы записей с кучей исправлений, похожие на какое-то учебное задание. Но, всмотревшись получше и вчитавшись в слова, она поняла, в чем было дело.  Записи были непростыми: “Миртов. Ист. пис. Мильченко. С 1.12.82. до 1.01.83.”, “Герцен. Б. и д. Дубов. С 1.12.82. до 1.01.83.”... С первого взгляда, это напоминало обычный библиотечный каталог, вот только все книги в нем явно были запрещены цензурой.  – Лариса права, – сказала Юлия, возвращая тетрадь назад. – Это надо зашифровать.  – Как именно? – спросил Вадим. Лариса скользнула по нему взглядом. – Ты же татарин?  Вадим нахмурился. – Я православный. – Это ясно, но арабские буквы знаешь?  – Знаю.  – Ну вот. Можешь целиком писать на языке или просто переводить одни буквы в другие. Я тебя уверяю, жандармы не будут разбираться. Цифирные шифры они узнают сразу, а текст на арабском примут за какую-нибудь молитву и отстанут.  – Толково, – согласился Вадим. – Главное, самому понять, что написано.  – Это второстепенный вопрос, – возразила Лариса, убирая за ухо прядь волос, что выбилась из ее высокого пучка. От секундного смятения женщины не осталось и следа. – Представь, если эту тетрадь найдет жандармерия, наш любимый Скуратович. В ней есть совершенно очевидные доказательства того, что ты не просто хранил у себя пару десятков запрещенных книг, но еще и распространял их – через каталог, сознательно. Не хранение, не передача, а распространение нелегальной литературы – это не проступок, а особо тяжелое обвинение, которое заставит полицию крепко усомниться в твоей благонадежности… Я уже не говорю о том, – продолжала она пояснять учительским тоном, – что все, чьи фамилии есть в этой тетради, тоже окажутся в участке по вине твоей неосмотрительности! В довершение своей речи Лариса презрительно фыркнула. Вадим, смотря в стол, крепко задумался, и, пока в комнате повисла тишина, Юлия спросила у него тихо: – А откуда у тебя столько нелегальных книг?  Лариса усмехнулась и ответила за него: – А как ты думаешь? Юлия встретилась с Ларисой взглядом и посмотрела на нее тревогой. Та нетерпеливо вздохнула: – Я знаю, что ты просила поменьше таким заниматься, да и для меня это опасно,  но я не могу. Мне нужна деятельность, я не способна просто сидеть в ссылке без дела, пока мои товарищи надрываются в борьбе с властью за тысячи миль отсюда… Я должна помогать хоть чем-то… – Тем более что я сам попросил, – вступился за нее Вадим. – У меня есть несколько товарищей в семинарии, которые интересуются прогрессивными идеями. Да и мне многое хочется прочитать. Помните, я говорил, что даже подумываю создать кружок для изучения книг среди наших. – Боже, – прошептала про себя Юлия. – А эти книги? Где ты их хранишь? – Здесь, дома. Но они хорошо спрятаны. – Юля, – неожиданно мягко сказала Лариса. – Если ты не хочешь, чтобы мы занимались здесь подобным, если тебя это тревожит, ты можешь просто сказать, и мы прекратим. Твое слово – закон в этом доме. Юлия нервно улыбнулась, рассматривая еду, к которой так никто и не приступил. В голове у нее была лишь одна мысль – что если кто-то из них провалится, что если к ее дому привлечено будет внимание тогда, когда здесь будет прятаться человек, скрывающийся от полиции… – Ничего страшного, – наконец ответила Юлия, почесывая Мошку за ухом. – Занимайтесь тем, что считаете правильным. Главное, осторожнее… Лариса пристально посмотрела на нее, и на губах ее дрогнула вдруг вымученная улыбка.  – Само собой, – кивнул Вадим. – Но я считаю, мы все равно должны бороться с несправедливостью. Почему государство решает, что мы вправе читать, а что нет. Если власть считает себя поборницей истины, разве не должна она предполагать, что любой думающий человек сам придет к нужной идее, но путем своим, путем разумным… – Ты сотню раз прав, но таковы правила игры, – строго ответила Лариса. – Впрочем, вам станет проще доставать книги, даже не привлекая к этому делу меня, если вы свяжете ваш кружок с… – она понизила голос, – “Народной волей”[1]. Вадим сжал губы. – Не думаю, что это возможно, – сказал он. – Ваша партия в упадке, она совершила много ошибок. Не думаю, что разумно примыкать к ней теперь. – Против власти эффективно лишь объединенное действие. Если мы будем дробиться, нас перебьют поодиночке. – Или добьют всех вместе одним ударом. И это если вы до того не угробите репутацию прогрессивных сил убийствами… – Чш-ш, – вдруг шикнула Лариса. Вадим осекся, Юлия взглянула на нее удивленно, но тут же поняла, чего та испугалась – с лестницы слышны были неспешные шаги.  – Так! – громко сказала Настасья, открывая дверь, – Сидят, болтают, вы посмотрите! Ничего не едят! Вот уже Матвей Александрович идет, а вы еще сидите, бессовестные, с полными тарелками! – Прости нас, Настасья Ивановна, мы исправимся, – улыбнулась Юлия. – Мы как раз Матвея ждали, – добавил Вадим.  Настасья погрозила ему пальцем и отошла в сторону, пропуская в столовую высокого молодого человека с остриженными ровной шапочкой каштановыми волосами. Подтянутый, собранный, крепкого телосложения, Матвей производил такое спокойное впечатление, что Юлия не могла не улыбнуться его светлому мягкому лицу, его карим глазам и его блаженной улыбке. Даже Вадим, обычно серьезный, тепло пожал товарищу руку.  Вот только Лариса смерила Матвея таким недовольным взглядом, что тот замер на миг, и сказал немного растерянно, с мягким польским акцентом: – Кажется, я забыл помыть руки. Вернусь через минуту… Когда дверь за ним закрылась, Юлия посмотрела на Ларису сердито, а Вадим спросил немного удивленно: – Зачем вы так? Я же говорил, что он надежный человек. – Надежный человек, – фыркнула Лариса. – У кого-то молоко еще на губах не обсохло, чтобы судить, кто надежный, а кто нет. Члены нашей партии, отдавшие годы жизни революционному делу, порой ломались и предавали, а ты предлагаешь с ходу доверять какому-то учителю с замашками религиозного фанатика? – Лариса повернулась к Юлии: – Я уже говорила тебе на счет него, и повторю снова, если ты не расслышала. Обнорский, – она выплюнула эту фамилию чуть ли не с презрением, – прямо сказал мне, что Скуратович собирается подослать к нам шпиона. И буквально через пару дней здесь появился он!  В эту минуту в коридоре послышались шаги. Лариса замолчала. Когда Матвей вернулся в столовую, за столом воцарилась напряженная тишина. Будто не замечая смущения Юлии, задумчивости Вадима и откровенно неприязненного взгляда Ларисы, Матвей сел за стол, поставил перед собой руки, сложил ладони и, закрыв глаза, стал по обыкновению читать молитву.  Читал он поочередно на одном из четырех языков – латыни, польском, белорусском или русском. Сегодня он читал на польском, и Юлия, не знавшая этого языка и усыпленная ласковым голосом молодого человека, быстро ушла в свои мысли.  Своими подозрениями Лариса поделилась с ней еще в тот день, когда Юлия рассказала ей о желании Матвея у них поселиться. Было это неделю назад. Диму Калинина, товарища Вадима, что до того делил с ним комнату, арестовали вдруг за чтение в семинарии антиправительственных стихов, и тут к нему обратился Матвей, искавший жилье. Договорившись с Вадимом, он уже на следующее утро приехал к Юлии, чтобы обсудить свое поселение, но так как случилось это буквально через пару дней после получения женщиной рокового письма, та, напуганная таким совпадением, едва не отказала ему с порога. Но то было лишь первое впечатление. Стоило Матвею заговорить с ней, и она быстро растаяла от искренности его, от мягкого обращения, и особенно от того неподдельного интереса, что тот проявил к ее работе…  Когда молодой человек узнал, что дед Юлии был декабристом, он тут же стал расспрашивать ее о его жизни, о том, как тот решился на бунт против властей. Юлия поначалу едва отбивалась от его вопросов и, наконец улучив паузу, спросила, почему его так это волнует. – Сложно сказать, – спокойно ответил Матвей. – Мне просто интересно, как люди ищут пути в этом мире, как приходят к своим идеалам. Это же целая наука – человеческие судьбы… Юлия говорила с ним долго, рассказывала о войне двенадцатого года, о восстании Черниговского полка, о первых годах деда в Сибири. И когда Матвей уже собрался уходить, он вдруг спросил – почтительно, чуть ли не с трепетом: – Это правда, что единственной книгой, которую декабристам разрешали брать в Сибирь, была Библия?  Юлия улыбнулась. Встав из-за стола, она нашла на поясе ключ и молча отперла шкафчик. Дверца тихо скрипнула, и в темноте ящика показались две большие шкатулки. Они хранили главные книги библиотеки: первая – недавно отысканного Монтескье, а вторая – ту самую Библию.  Ее Юлия показывала лишь со своих рук, ведь книга поведала многое. Она была истрепана, но не из-за небрежности обращения, а из-за времени, из-за того, что ее открывали в удобную минуту, на улице, под ветром, стоя, лежа, согнувшись, скукожившись в повозке; она была она была вся волнистая из-за влаги, из-за снега и дождей, из-за сырости бараков и маленьких квартир, где ютилась семья Горихвостовых; она была изломана и исписана, потому что слишком много времени провел за ней, единственной отрадой, жаждущий мысли человеческий разум, слишком много помет, сделанных впопыхах, в безумной радости или печали, в гневе или унынии, она впитала в свои страницы.  Коснувшись пальцами серой потрепанной обложки с позолоченным крестом, Юлия достала книгу из шкатулки и положила перед Матвеем на стол. Тот и дышать перестал, и душа его, казалось, утонула в страницах.  Юлия нащупала любимую свою закладку. Ею служил засушенный черно-бордовый лист осины, который дед подобрал во время отбытия каторги на Петровском заводе в Забайкалье и использовал потом, чтобы закладывать страницы единственной своей книги. Лист этот, что нес службу исправно и был в хорошей форме, только откололся чуть-чуть по краешку, был не меньшей реликвией, чем книга, и Юлия брала его в руки с трепетом каждый раз, когда открывала по нему Евангелие от Матфея – любимую часть деда. – Взгляните, – сказала она, указывая на надпись над потертым текстом. Матвей склонился ниже.  – Как точно, – начал читать он, – передано ощущение от рождения Нового Человека, волнения всего мира. Я вижу, я чувствую то же самое… Я вижу новое время, что лишь зарождается, но уже живет в каждом из нас… Написано это было над строками о рождении Христа.  Сделанных наспех надписей здесь было много, и Матвей просидел минут сорок, наблюдая за тем, как Юлия листала одно лишь Евангелие от Матфея. Переворачивая страницы, женщина объясняла, какая надпись в каком году была сделана, как это можно было понять по оттенку карандаша или пятнышкам на бумаге, и где прочтения разных лет нахлестывались друг на друга… – Вот, посмотрите, – говорила она, указывая на две надписи, что расположились на одной странице. – Первые строки были написаны более мягким карандашом, они темнее. К тому же здесь стиль лаконичнее, скупее, чем ниже, ведь то был 1828 год. У деда и бабушки тогда умерла их первая дочь, и дед был убит горем. Понятно, что здесь он искал утешения, а не пищи для ума, будто… будто воспринимал книгу, как человека. – Это и есть человек, – улыбнулся Матвей. – По крайней мере, разум. Слово божье… – Может быть. Хотя дед явно видел в нем что-то свое… Это я вам еще не показывала, как он сравнивал Пилата с Николаем Павловичем… Матвей посмотрел на Юлию задумчиво, с трудом оторвав взгляд от книги, будто та была помазана смолой, а затем спросил тихо: – Сколько раз он ее перечитывал? – Трудно сказать… Какие-то места он открывал чаще, какие-то не любил. Но сам дед всегда говорил, что минимум семь-восемь раз он прочел все – от корки до корки… – Юлия горько улыбнулась. – Вадим любит смеяться, что у них в семинарии будущие священники едва ли читают один раз, а тут безбожник, предавший царя, и семь… Юлия говорила машинально, но мысли ее занимал Матвей. Тот медленно поднялся, будто в трансе, взял осторожно книгу. Сначала Юлия содрогнулась от страха и хотела уже забрать ее назад, но вдруг она взглянула на руки юноши, такие белые, мягкие, летящие, будто крылья, и отступила. Каким-то шестым чувством она поняла – то были хорошие руки. Все еще не приходя в себя, Матвей протянул Юлии Библию, и она, наблюдая за ним, приняла ее даже неохотно. А молодой человек тем временем сказал отрешенно: – И все же ваш дед был человеком бога. Женщина почувствовала, как мурашки пробежали по ее коже, а холодный свет, проникавший с улицы, стал теплее. Но совесть ее будто была раздражена, не давала промолчать, сохранить светлую тишину… – Не думаю, что все так просто, – осторожно сказала она, ища взгляд Матвея. – Дед читал Библию, а до и после нее атеистов и еретиков всех мастей. Он был верующим, но шутил над попами и суевериями, над догмами церкви и преклонением ее перед властью, поэтому не нужно вам создавать себе кумира… Матвей наконец очнулся, и посмотрел на Юлию прозрачным взглядом, мягко улыбаясь.  – Я вовсе не заблуждался на этот счет, – тихо ответил он. – Ваш дед верил в бога, думал о нем и в мысли своей был с ним един – это главное. – Причудливая трактовка, – сказала Юлия. – Прошу простить меня, если вопрос покажется бестактным, но к какой вере вы себя относите? Матвей улыбнулся чуть шире и сказал смиренно: – К той, к которой мысль моя, ведомая господом, укажет мне путь в день насущный.  Юлия удивленно замолчала. Это юноша не выглядел как дерзкий еретик, не выглядел как мятежный философ, а скорее был похож на монаха, у которого отобрали черное одеяние. Тогда почему он говорил так странно, говорил такие чувственные, но совершенно неправильные вещи? Как это вязалось в нем?.. Юлия посмотрела на него теперь. Она до сих пор ничего не понимала, но шестым чувством ощущала, что он был хорошим человеком. Вот только Лариса не была с ней в этом согласна.  По части политических преступлений Лариса как член “Народной воли”, глава ее местной группы и организатор студенческих кружков была самым грешным человеком в доме, а поэтому именно она чаще всех соприкасалась с охранкой. Обнорский, начальник губернского жандармского управления, постоянно вызывал ее к себе, стращал всем способами, чтобы загнанная в клетку лиса не начала кусать руку власти сквозь решетку, но в последнее время, как Лариса с отвращением замечала, он вдруг начал видеть в ней чуть ли не союзницу… А связано это было с одним его уж больно ретивым офицером… – Обнорский, – объясняла Лариса, – начальник нашего жандармского управления. Он следит не только за нами, но и за местной властью, за полицией, за их злоупотреблениями… На такой должности очень легко обрасти связями, начать брать взятки, поэтому начальников управлений раз в семь-десять лет перекидывают в другую губернию, чтобы они не успевали начать мутить на насиженном месте всякие непотребства. У Обнорского идет восьмой год, а ему очень не хочется паковать чемоданы… – Почему? – хмурясь, спрашивая Юлия. – Потому что деньги не пахнут, – улыбалась Лариса. – Я общаюсь с некоторыми местными издателями. Если бы не новые правила о печати, все местные газеты уже писали бы о том, что Обнорский покрывает коррупционные схемы нашего губернатора и очень недурно на этом наживается. А тут ему придется ехать за тридевять земель, снова искать себе спонсоров – не очень хорошо выходит. Пока Обнорский держится за место – у нас все спокойно, мирно, никто не бунтует, ссыльные сидят тихо, вот его и не спешат убирать. Но один наш верноподданный решил это изменить… – Скуратович? – Так точно. Метит в начальники нашего управления, а поэтому делает все, чтобы спихнуть Обнорского. Схему его он разоблачать не будет, боится губернатора, а вот по мелочи накопать случаев неповиновения, что прошли мимо носа начальника, это запросто… – тогда Лариса горько усмехнулась и взяла Юлии за руку. – Под тебя, под нас легко копать… Твоя работа привлекает внимание, а если еще кто-то из нас попадется, Скуратович за это схватится немедленно. Поэтому молю тебя – не принимай Матвея… Скуратович собирается заслать нам крота. Обнорский сам сказал мне это, чтоб мы не рыпались и не подставляли его. Это не может быть совпадением, Юля, не может… Во всем, что касалось нелегальщины и конспирации, Юлия доверяла Ларисе полностью, слушалась ее всегда, и этот рассказ о крысином копошении в местном жандармском управлении, случайными жертвами которого они могли стать, напугал ее очень сильно. Но когда Матвей приехал на следующий день, когда она посмотрела в его блестящие карие глаза, в его спокойное лицо, преисполненное ласковой мудрости, будто лик Христа на иконах, Юлия не смогла ему отказать. – Он такой располагающий, искренний… – оправдывалась она перед разъяренной Ларисой вечером того дня. – Он не похож на шпиона… – А как ты себе представляешь шпиона?! – спросила Лариса, задыхаясь от гнева. Юлия потупилась. – Как черта с рогами и хвостом? Конечно, он должен быть неприметным и вежливым – как иначе втереться к тебе в доверие? Все это звучало до боли логично, и Юлия ломала руки, коря себя за глупость. А ведь Лариса еще не знала о главном – не знала, что друга Вадима арестовали и Матвей появился в их жизни буквально на следующий день после того, как пришло письмо… Но Юлия все равно не смогла отказать. Выгнать Матвея для нее было равносильно тому, чтобы пнуть бездомного котенка – насколько безобидным и ранимым он казался. Вот и теперь она смотрела на него, смиренно читающего молитву, и поверить не могла, что-то могло связывать этого божьего агнца с таким хамом как Скуратович… – А где Осип? – вдруг спросила Лариса. Матвей, читавший молитву, удивленно открыл глаза, Юлия посмотрела на женщину с упреком.  – Пусть Матвей дочитает… – упрямо сказала она.  – Ничего страшного, – улыбнулся молодой человек. – Я уже почти закончил. Думаю, можно приступить к еде. Приятного аппетита вам. Юлия и Вадим вежливо ответили ему тем же, Лариса же лишь закатила глаза и молча наклонилась над тарелкой. – Осип Соломонович говорил, что сегодня задержится, – ответил ей Вадим,  методично хлебая щи. – Чего он вдруг, – спросила Юлия, передавая Матвею хлеб и стараясь не потревожить уснувшую Мошку. – Обычно ужин не пропускает. – Он поехал к каким-то коровам на другой край города. Потом еще хотел заехать к тому приятелю, что ради него завел кота… – Ради Осипа Соломоновича? – удивленно улыбнулся Матвей. Вадим уже хотел ответить, но Лариса, бросив ложку в суп, ткнула его локтем в бок, и он осекся. Юлия взглянула на женщину рассерженно и сказала спокойно: – Этот приятель – тоже ссыльный. Скуратович запретил Осипу к нему ездить просто так, поэтому тот человек завел кота. И теперь этот кот очень часто простужается и вечно нуждается в ветеринаре. Матвей застенчиво рассмеялся, Юлия тоже улыбнулась, стараясь не замечать убийственного взгляда Ларисы. – Ну хорошо, – сказала та, напустив на себя безразличный вид. – Если Осипа завтра арестуют, мы будем знать, кто виноват… Над столом вновь повисла напряженная тишина. Юлия потупила взгляд в тарелку, задумчиво помешивая ложкой капусту. Она сама не знала, отчего вела себя так упрямо. Ну просто хотелось ей верить, что Матвей никому не сделает зла, хотелось. Особенно теперь, когда на него так обозлилась Лариса, что отчего-то в последние дни вела себя особенно невыносимо… Юлия усмехнулась по себя. Неужели из ревности? Было тихо. Все ели, погруженные в себя, звенели ложками, пока вдруг с улицы не послышался тоненький голос колокольчика, а за ним глухие звуки копыт о снег.  – Вот и он! – воскликнула Юлия. – Легок на помине! Радуясь возможности прервать молчание, она взглянула на Ларису и замерла. Увидела, что та смотрела перед собой невидящим взглядом, повернувшись ухом к окну – вся обращенная в слух. – Это не Осип, – вдруг сказала она быстро, и все тут же замерли. Сердце Юлии пропустило удар. – В повозке четверка лошадей, одному Осипу и одной бы хватило… – Жандармы? – решительно спросил Вадим.  Лариса не ответила, но все и так было ясно.  – Тетрадь мне, живо, – шикнула она. И как только Вадим протянул ее женщине, в сенях раздался громкий топот. Юлия похолодела, Лариса же схватила тетрадь, расстегнула ворот и сунула ее под лиф. Затем без всякой суеты оправила блузу, взялась за ложку, как ни в чем не бывало, и, увидев краем глаза, что Юлия смотрит не нее, вся белая от страха, взяла ее осторожно за руку.  – Спокойно, птица моя, – тихо и тепло сказала она, взглянув женщине в глаза. – Мы просто ужинаем. Юлия посмотрела на Ларису с благодарностью. Но, едва она успела выдохнуть, как дверь отлетела в сторону и с грохотом впечаталась в стену. Мошка вскочила с коленей женщины, Юлия вздрогнула от испуга, уронила ложку, расплескав суп, и, совершенно потеряв равновесие, вся съежилась от проскрипевших над нею слов: – Ну вот и попались, соколики мои! [1] “Народная воля” – революционная социалистическая партия народнического направления, созданная в 1879 году. Известна рядом громких террористических актов против представителей власти, произведенных с целью пробудить общественное сознание и вынудить правительство к созданию народного представительства. К концу 1882 года находилась в состоянии кризиса.