IV

Если и было в этой стране что-то неизменное, подумала Юлия, так это жандармерия. Люди в синих мундирах, что на акварелях ее деда, написанных десятки лет назад, что сейчас, были все те же – бесцеремонные, развязные, без малейшего огонька глубокой мысли в глазах.  В дверях встали два офицера угрюмого вида, а вперед них, намеренно топая, вышел Скуратович. Оправив длинную шинель николаевского покроя, что резко выделяла его на фоне сослуживцев в современных прямых шинелях, он остановился и, уперев руки в бока, обвел собравшихся взглядом разочарованного отца. Снял барашковую шапку, явив свету лысину в ореоле редких каштановых волос, по-хозяйски повесил свой убор на спинку стула, сел, широко расставив ноги, оперся локтем на одно колено, ладонью – на другое и сказал с тяжелым вздохом: – Ну что ты будешь делать – сидят окаянные, с батькой даже не здороваются! Скуратович был, по утверждению российских жильцов Юлии, вылитый белорус. Говорил он явно “ешо” вместо “еще”, “ховорить” вместо “говорить”, “цребую” вместо “требую”, гнусавил немного, да и еще и распевал концы предложений так, что каждая фраза его смахивала на вопрос. Матвей говорил похоже, но у него из-за большей экзотичности, “европейскости” польского акцента это звучало мягче, хотя, быть может, дело было в ласковости его характера и, напротив, в резкости, хамоватости даже Скуратовича.  Помимо говора, белоруса в нем выдавало лицо – белое, холеное, “блаженная белорусская морда”, как любил шутить Осип, заостренная лишь крючковатым носом и острыми усами, но в остальном гладкая, плавно переходящая сверху в лысину, а снизу – в заплывшую жирком шею и затем круглое тело на гибких тонких ножках. От этого даже удивительно было, откуда в таком с виду расслабленном, томном человеке было столько энергии, чтобы портить окружающим жизнь.  Скуратовича знали в городе как самого ревностного исполнителя жандармских обязанностей. Пока остальные его товарищи жили себе спокойно на непыльной службе вдали от настоящей армии и, не дай бог, фронта, Скуратович вел священную войну против крамолы. Бог знает, откуда он брал силы, но в день он мог проводить по нескольку обысков, возить в участок одно ссыльного за другим, кошмарить учащихся и где-то находить еще время, чтобы на десерт словить нерадивого чиновника на взятке. Вот только если местная власть давалась ему легко, то об революционеров он частенько ломал зубы. Все-таки полубезумная мания Скуратовича всех арестовывать и обыскивать вскоре стала хорошо известна, а оттого его поднадзорные давно уже привыкли все компрометирующее прятать всегда и везде и поэтому редко попадались на чем-то. Вот только даже когда Скуратович уходил ни с чем, он всегда имел вид такой довольный и хитрый, что его подшефный невольно задумался – а не переиграл ли его этот скользкий белорус, не оказался ли он на шаг впереди?.. Вот и Юлия, смотря теперь в его пытливые карие глазки, пусть ей пока и нечего было скрывать, никак не могла отделаться от мысли, что он уже знает о поставленном перед ней выборе… Недаром же он явился к ней домой с двумя помощникам в столь поздний час? – Мы ужинаем, – тихо сказала Юлия. – Зачем вы к нам приехали? – А вы ешьте, ешьте! – заговорил Скуратович. – Есть человек должен, потому что без хороших харчей, – он постучал по седеющему виску, – тыква-то не варит! Так один день не доешь, второй не доешь, а на третий пойдешь в царя стрелять! – посмеявшись над своей остротой под хихиканье двух других жандармов, Скуратович замолчал вдруг, задумался, и едва жильцы дома успели выдохнуть в тишине, вспомнил, о чем хотел сказать: – Я к тому, Юлия Лавровна, что я-то уважаю вашу трапезу, хлеб вашего дома. А виноват в том, что мне пришлось вас прервать, – Скуратович обернулся и поискал кого-то взглядом, – товарищ Кац. Вот все-таки порода жидовская, вечно у русских людей хлеб отбирают… Юлия чуть не задохнулась от возмущения, но не успела возразить – ее опередили. – Ну уж погодите, – раздался сердитый голос за спинами жандармов. – Я вам так говорить не позволю. Под безразличными взглядами жандармов и насмешливым Скуратовича Осип Соломонович протиснулся в комнату. И так довольно тщедушный, с худым вытянутым лицом, он выглядел еще более помято, чем обычно: редкие усы и бородка торчали волосинками во все стороны, придавая ему вид потрепанного в драке воробья, а на плечах и голове лежали тяжелые сугробы, что уже начали таять, пропитывая водой мех куцей шубы и шапки. Дрожащей то ли от страха, то ли от возмущения рукой, Осип снял запотевшие в тепле очки и, протирая их крем сюртука, заговорил: – Я прибыл по вызову лечить кошку, – устало пояснил он. – Разве не вы говорили, что нам, крамольникам, надо бы работать, а не бунтовать?  – Да, я так говорил. Вот только честных людей и… честных кошек лечить надо, а не поднадзорных! Будто я не знаю, что не ради кошки вы, два кренделя, собирались! – Может и так, но доказательств у вас нет.  – А мне и не нужны доказательства! Раз бандит, два бандит – вот и сходка! Тем паче, что я приехал к вашему товарищу, чтобы его арестовать за пропаганду вон, – он указал на Вадима, – среди молодняка. А тут раз и вижу ваш длинный жидовский нос, – Скуратович от души хлопнул по груди. – Даже обрадовался! Думаю, прихвачу-ка и этого, чтобы неповадно было поднадзорному ездить к кому попало! – У нас полгорода ссыльных, – возразил Осип. – Разбирать, к кому можно, к кому нельзя – с ума сойдешь… Скуратович рассмеялся. – А вы представьте, каково мне в ваших копошениях разбираться? И вот что, – жандарм отмахнулся от Осипа, – вечно вы в разговор влезаете, племя вездесущее, я не с вами побеседовать хотел… Развернувшись к столу, он многозначительно обвел взглядом остальных жильцов дома и недобро усмехнулся. Лариса посмотрела на Скуратовича с вызовом и презрением, Вадим – безразлично, Матвей робко, исподлобья. Юлия похолодела. Ну откуда он мог узнать о письме? Не мог же?.. – Стоим мы, значит, с господином Кацем в коридоре, – начал Скуратович таким тоном, будто собрался читать сказку. – И вот я его спрашиваю: “господин Кац, вы родину свою любите?”. “Люблю”, – отвечает господин Кац. “А если для блага родины”, – спрашиваю я, – “вам нужно будет рассказать мне о преступлениях ваших соседей, расскажите?”, – Скуратович сделал зловещую паузу. – И знаете, что он ответил? – Вы пытались меня завербовать как шпиона, – не выдержал Осип. – Я не отвечал по существу, я лишь отказался… – Слово, мой друг, – это пуля. Убьет, не вернешь! – рассмеялся Скуратович. – Он сказал, что никого из вас никогда не сдаст! Юлия, чье сердце уже успело остановиться от мысли о предательстве близкого друга, с облегчением выдохнула. Посмотрела, еле скрывая радость, на Ларису, но замерла, увидев, что та отчего-то закрыла лицо ладонью. Да и Вадим тоже недовольно хмурился, а Осип поник, будто сказал что-то постыдное… – Так какие, господа, ваши преступления он собрался покрывать?  И тут Юлия поняла. – Вы знаете, что он имел в виду… – робко возразила она. – Вот-вот, – подхватила Лариса. – У вас проблемы с формальной логикой… – она взглянула презрительно на торчавшие из-под шинели майорские погоны Скуратовича, – Ваше Высокоблагородие. Первый закон Аристотеля – ”А” есть “А” и понятия подменять нельзя. Осип сказал, что не выдал бы нас, если бы мы что-то совершили. Он не сказал, что кто-то из нас уже что-то сделал.  Чувствуя защиту, Юлия невольно подалась ближе к Ларисе, Осип посмотрел на нее с горячей благодарностью. Скуратовича же речь женщины нисколько не впечатлила. – Гладко стелете, да слишком борзеете, – невозмутимо произнес он, и жандармы за его спиной засмеялись. Лариса же, и так красная от гнева, нахмурилась еще больше. – Я – представитель власти. И если что-то показалось мне подозрительным, то я это что-то проверяю. Стало быть, кушайте, я вас не отвлекаю, вот только комнаты мы ваши прошерстим! Благо, в доме есть поднадзорные, так что право мы имеем! – Не имеете, – в разговор вступил Вадим. – Я не под надзором, Юлия Лавровна тоже и Матвей, поэтому вы… – Погоди, – прервал его Скуратович. Лицо его приняло неестественное выражение. – Матвей? Это еще кто?  – Новый жилец, – пояснила Юлия. – Вот сидит… Скуратович посмотрел на Матвея, что все это время сидел рядом так, будто только его заметил. Молодой человек же от взгляда его потупился, и покраснел весь до кончиков ушей.  – А ты что за овощ? – прищурился Скуратович. – Вроде не ссыльный? Матвей молча покачал головой.  – Насупился. Не разговаривает, – посетовал жандарм, оборачиваясь к товарищам. – Не дело. Прошлого-то, кто здесь жил, я закрутил! Может и ты какой-нибудь пропагандист, а? Матвей на миг поднял взгляд на него, мотнул головой, и снова стал смотреть в стол.  – Ты чего, молодняк? – удивился Скуратович, толкнув его рукой в плечо. – Жандарма что ли никогда не видел? Живешь в городе, куда всю заразу российскую ссылают, и боится жандарма! Ну святая наивность…  Матвей все еще смущенно молчал, и Юлия, у которой сердце кровью обливалось при виде этого испуганного зверька, подошла к молодому человеку сзади и ободряюще положила ему руку на плечо. Матвей, совсем красный, слегка повернул голову, и благодарно коснулся ее пальцев. Руки его были горячие. – Какие нежности, – фыркнул Скуратович. – Он что, ваш жених?  Лариса громко фыркнула. Матвей вскинул голову, а Юлия почувствовала, что тоже краснеет вслед за ним.  – Он мой жилец, – уязвлено сказала она. – И я не позволю обижать невинное существо в моем доме.  – Было бы неплохо, если бы невинное существо умело говорить. Имя, фамилия, отчество? Назвался груздем – полезай в кузов, а то думал, что весело это, жить с поднадзорными…  Матвей, почувствовав, видимо, что от него скоро отстанут, немного взбодрился, и сказал дрожащим голосом: – Матвей Александрович Поплавский… – О-о! – протянул вдруг Скуратович так громко, что все вздрогнули, и хлопнул рукой по коленке. – Так из наших краев поди? Пан! Ты чего, по-русски не разумеешь? Я если чего по-вашему толковать могу, так что от меня не спрячешься!  Один из жандармов неспешно записал имя Матвея к себе в тетрадку. Юлия тем временем гладила молодого человека по плечу, а сама украдкой наблюдала за Ларисой. Та, не моргая, глядела то на Матвея, то на Скуратовича, будто пыталась в обоих прожечь по дыре.  Скуратович же смотрел на Матвея, и в глазах его было то ли подозрение, то ли жалость.  – Ладно, – сказал, поднимаясь, Скуратович. – Тебя трогать не будем. На карандаше пока. – Матвей тихо всхлипнул, смотря в стол, и жандарм удивленно хмыкнул, тронув его за плечо. – Нежный какой. Не реви, мужик как-никак…  В голосе его прозвучала чуть ли не отеческая поддержка, и Юлия удивленно посмотрела на жандарма, не в силах поверить. Но Скуратович уже напустил на себя привычную веселую раздражительность и сказал бодро: – Его оставляем, а остальные, уж извините, надо! И вы, Юлия Лавровна, не отвертитесь в этот раз – скажите “спасибо” господину Кацу… Юли и показалось, что она вот-вот упадет. Обыск… У нее? Слыша себя, будто со стороны, она пролепетала тонким голосом: – Вы не имеете права… Я не под надзором…  – Но на вас указало сомнительное лицо. – Я не… – попытался возразить Осип, но его перебила Лариса. Сильная и собранная, злая, будто разъяренная львица, она поднялась из-за стола и отчеканила холодно: – Можете, конечно, провести у нее обыск. Посмотрим, как долго после этого вы продержитесь на посту.  – И отчего бы мне потерять пост? – заинтересованно усмехнулся Скуратович.  – Ну, например, оттого, что за злоупотребления властью к вам может придраться ваш любимый начальник Обнорский. – Улыбка с лица Скуратовича сползла. – Особенно, если ему напишет, скажем, один из братьев Горихвостовых, богатых судовладельцев, которым вряд ли понравится, что какой-то нахал терроризирует их любимую сестру…  Скуратович вновь улыбнулся и покачал головой. – Допустим, – сказал он. – Я смотрю, вы завели дружбу с Олегом Юрьевичем, как доска с пилой. Чудесно! – Скуратович угрожающе шагнул к Ларисе и навис над ней высотой своего немалого роста. – Вот только запомните, барышня, что ветер жизни русской переменчив. На покровительство Обнорского больно не надейтесь. Теперь он добренький, потому что начальство хочет от него этого. Хочет видеть, что у него, – Скуратович сжал кулак, – все схвачено. Что Сибирь тиха и мертва. Но однажды утром мы проснемся и узнаем, что какой-нибудь кружок или беглый каторжник, – Юлия вздрогнула, – напугал нашу власть, и та захотела увидеть, что у нас здесь бунт, анархия, но сильная рука жандармерии все держит в узде! Смекаете? И тогда этот же Обнорский, – Скуратович скривился, – что до этого не хотел светить свои недосмотры в докладах, придет по ваши души, до досочки разберет этот чертов дом, и тогда уже никто вам не поможет! Так что с ним или со мной – смеяться вам недолго осталось! Пока все стояли, пораженные цинизмом его слов, Скуратович повернулся к своим сослуживцами и спросил небрежно: – Который теперь час?  – Полвосьмого, – зевая, ответил один из жандармов.  – Да уж. Чтоб весь дом ворошить, будто бы поздновато, – обдумывая вопрос, Скуратович закрыл глаза, а затем продолжил, поочередно смотря на каждого: – Давайте так порешим: раз уж вы все демагоги, поставлю вас пока на карандаш до первого серьезного проступка… – Юлии показалось, что пол улетел из-под ее ног. – Но! Вас, господин Кац, мы все же обыщем – чтоб неповадно было вам бегать по сомнительным всяким личностям!  – Да бога ради! – бросил в сердцах Осип и, заметив, как по лицу Скуратовича расползлась улыбка, добавил, не давая ему вставить очередной антисемитской остроты: – все равно ничего не найдете! – Ну это ясно – вы на свои пожитки прятать умеете, народец бережливый! – не удержался все-таки Скуратович. – Наверх! – по-хозяйски скомандовал он.  Пропустив вперед Осипа с ключами, жандармы, топая сапогами, скрылись в коридоре, оставив за собой большую лужу коричневой талой воды. Настасья, робко заглянув в столовую, всплеснула руками и запричитала: – Ну боже мой, как к себе домой пришли, окаянные! А мне теперь убирай за ними… – Обожди немного, – сказала Юлия. – Им еще обратно идти… Несколько минут оставленные в покое обитатели дома молча сидели за столом, боясь спугнуть удачу неосторожным словом. Тем временем, прямо над ними непрерывно что-то грохотало, падало, и Юлия вскоре, не выдержав этого бьющего по голове шума, пошла посмотреть, что за беспредел незваные гости устраивали в ее доме. Поднявшись на второй этаж и заглянув к Осипу, она увидела не комнату врача, а выпотрошенную тушу. За несколько минут, что ее не было, жандармская команда успела многое: опрокинуть матрас так, что кровать стала похожа на разинутую пасть какого-то чудища, в которой по пояс застрял один из офицеров, выворотить все ящики из комодов, приведя в полный беспорядок докторские лекарства и инструменты, и пооткрывать все сундуки с вещами, скинув в кучу скромные пожитки Осипа. Наблюдая, как один из жандармов, облизывая палец и дергая страницы, вольно листает какой-то журнал, Юлия представила, как он вот так же станет ворошить альбомы и книги деда, отчего ей стало плохо...  – Осторожнее, прошу вас, – тихо сказала она, смотря, как Скуратович с силой выворачивал карманы потрепанной шубы Осипа, что трещали под его мощными руками. – Вы в чужом доме. Тот на ее слова лишь усмехнулся. – Вы посмотрите: рыбка учит рыбака! – жандармы, не отрываясь от работы, рассмеялись. – Мы знаем, как службу нести, барышня. Юлия уязвлено нахмурилась и отошла к двери. Наблюдая краем глаза за жандармами, к ней подошел Осип. Выглядел он совсем измученным, от одежды его пахло коровой. Наклонившись к уху Юлии, он прошептал: – Не трогайте их, все равно ничего не найдут… Разве что подкинуть попытаются… Юлия посмотрела на него с ужасом. – Подкинуть? Зачем? – Чтобы насолить Обнорскому, конечно.  – Почему мы должны страдать от их разборок? – устало спросила Юлия, потирая лоб.  Один из жандармов с грохотом уронил на пол большой ящик. – Где потеряешь, там найдешь, – морщась, ответил Осип. – Если бы Лариса не смекнула его начальством припугнуть, теперь бы он весь дом перерыл… Обыск, бессмысленный и беспощадный, продлился час. Под конец Скуратович, ничуть не расстроенный отсутствием ценных находок, такой же энергичный, как и по приезде, спустился вниз в сени, приговаривая: “Ох как прячут, ох умеют прятать!” Натоптав еще песка и воды, он натянул шапку и, окинув всех полным издевки взглядом, сказал с любовью: – А все равно я вас переловлю, родненькие! Не отвертитесь!.. Закрывая за собой дверь, он посмотрел на поднадзорных так, как выигрывающий шахматист смотрит на соперника, что думает, ставить и не ставить пат, – с мрачной уверенностью в том, что, выиграет он или сдаст позиции, враг уж точно не победит… Настроение было тяжелое. Осип, Вадим, Матвей и Настасья чуть не переругались, споря, кто из них должен быть мыть пол. Наблюдая отстраненно за тем, как они спорили, как потом мужчины втроем отмывали пол, отправив отдыхать переволновавшуюся кухарку, Юлия, совсем побелевшая от страха, и Лариса, все еще алая от злости, поглядывали порой друг на друга, не находя слов, что вылить всю свою тревогу и весь свой гнев… – По-дурацки вышло, товарищи, – огорченно вздохнул Осип, выжимая тряпку в ведро. – Не хотел я, чтобы так получилось. Простите меня.  – Нечего извиняться, – твердо сказал Вадим. – Это власти надо каяться. – Да уж, – согласилась Юлия. Присев на стул, она посмотрела обеспокоенно на Матвея, что, не поднимая лица, упорно оттирал разводы на полу. – Как ты, сильно испугался? Матвей не сразу понял, что она обращается к нему, а когда понял, вздрогнул вдруг и посмотрел на Юлию испуганно.  – Нет, – смущенно улыбнулся он. – Просто так это неприятно, когда в душу залезть пытаются… Изнутри ее скребут…  Поднявшись с пола, Матвей отжал тряпку, вытер пот со лба обнаженным предплечьем, спустил закатанные рукава и сказал: – Я пойду, наверное, к себе.  – Иди, – ласково сказала Юлия, положив руку ему на плечо. – Выспись хорошо, и завтра это покажется сном… – Надеюсь, – тихо сказал Матвей, взглянув ей в глаза.  Поблагодарив Настасью за ужин, Матвей ушел к себе. Вадим и Осип вылили на улицу воду и вернулись за стол. Последний сел наконец за остывшие щи, и пока он гремел ложкой, Лариса, протянув Вадиму его тетрадь, вдруг спросила у Юлии: – Ну теперь-то ты его выселишь?  Осип оторвался от супа. Юлия удивленно заморгала.   – Что? Матвея? Почему? – А ты думаешь, Скуратович бы оставил нас так просто, если бы имел здесь своего носа?  – Они не были знакомы! Ты же сама видела! – Спектакль! – фыркнула Лариса. – Сегодня позиция Скуратовича была слабой, он просто ждет часа получше… И для этого послал сюда своего человека.  – Откуда вам знать? – возразил Осип.  – От Обнорского.  – А если это он пытается вбить клин между нами? – спросил вдруг Вадим.  Лариса посмотрела на него внимательно, поставила локти на стол и уткнулась лбом в сжатые кулаки.  – Может и так, – тихо согласилась она. – Ну вот, – сказала Юлия. – Нельзя просто так набрасываться на него… – Набрасываться? – Лариса вскинулась и посмотрела на Юлию рассерженно. – Вот так ты это называешь? Я пытаюсь нас всех защитить – неужели не ясно, что тучи сгущаются?! Неужели не ясно: в условиях, когда единственное, что нас спасает, это местные разборки жандармов, когда нас с двух сторон готовы придушить, когда любой может придать – нельзя покупаться на бараньи глазки красивых мальчиков?!  – Лариса…  Юлия попыталась придержать ее за руку, но Лариса вырвалась и пошла к двери быстрым шагом. Она была вся красная, глаза ее блестели, а ноздри раздувались быстро от частого дыхания.  – Я уже устала говорить, – сказала она, развернувшись у двери и погрозив Юлии пальцем. – Что любой может предать. Я видела, как предавали люди, что казались стальными, – в голосе ее звенело отчаянье, – и если ты не будешь осторожна, – она посмотрела Юлии прямо в глаза, – то рано или поздно, виновна ты или нет, власть до тебя доберется!  На слове “тебя” голос ее сорвался, и Лариса, хлопнув дверью, скрылась в коридоре.