VII

Юлия ворочалась в постели, не в силах заснуть, а когда дрема все же одолевала ее, чувство, что под ней, под ее кроватью и полом, теперь спит другой человек, кололо ее тревогой, как горошина под матрасами принцессы из сказки. В такие минуты она открывала глаза, вглядывалась в лисьи морды на еле видной в темноте стене и думала с ужасом, что будет, если бедная эта девочка, такая хрупкая с виду, такая худенькая, просто уйдет тихо, во сне в темном подвале… Страх перед законом, перед сломом в собственной жизни, отступил перед пустым изумлением, что вытеснило из груди женщины все другие чувства. У нее не было времени, чтобы представить себе эту встречу, но где-то в глубине души она знала, как хотела бы ее видеть, и теперь, когда ожидания ее были обмануты, совершенно не знала, что делать… Юлия всегда была душой с русскими революционерами. С самого детства она росла на историях деда, видела товарищей его молодости, что заглядывали в гости к старому другу, и эпоха декабристов в то время было для нее чарующей сказкой о стародавних героических временах. С возрастом ее привязанность стала более зрелой и осознанной, но не менее крепкой, особенно после того, как ей удалось увидеть уже не ушедших на покой героев, а борцов своего времени. Когда ей не исполнилось и десяти, дедушка, еще живой, возил ее в Иркутск. Там он познакомил внучку с молодым мужчиной, чью сложную фамилию она тогда не запомнила. Он был лысоватый с окладистой бородой и спокойными глазами, но таким живым поведением, что маленькая Юля не могла не проникнуться его искренней веселостью, которая не прекращалась даже тогда, когда загадочный мужчина этот говорил о смерти.  Она впервые увидела тогда человека, что едва оправился от встречи с нею. Дед говорил о смерти, как о старом друге, давно оставленном, а в глазах его знакомого еще различим был ее черный силуэт. Когда он рассказывал о том, что едва не был казнен, что помилование в последний миг вытащило его из-под пули, Юлия не понимала суровости царской шутки над человеческой жизнью, но все же видела в глазах мужчины будоражащий ужас и, восхищаясь тем, что после пережитого он вот так просто сидел перед ней и улыбался, она невольно примеряла его чувства на себя. И, пусть детский ум и волновали истории про тайные общества, подпольную работу, она понимала уже тогда, что к подвигам ее не тянет. Но оттого еще больше тянуло ее к людям. Та встреча, как она узнала позже, с самим Буташевичем-Петрашевским[1], надолго осталась в ее памяти, как и отпечатались в ней истории деда, которые она переслушивала по сотне раз, а затем перечитывала со сделанных ею рукописей. Не находя в себе смелости говорить честно, что она думает о власти, о строе, бросаться самой на амбразуру, Юлия находила отдушину в том, что восхищалась отвагой других. А когда в четырнадцать лет она принялась записывать истории уже глубокого старого деда, а затем поняла после его смерти, какую услугу оказала его памяти, взявшись за эту работу, она осознала вдруг, что нашла свое призвание… Но, закапываясь с каждым днем все больше в библиотеку, подшивая письма, описывая книги, Юлия не переставала, как и дед раньше, следить за насущными революционными делами. Через знакомых, да и просто из газет, из народной молвы, она узнавала, что делалось в мире, и, каждый раз читая о новом кресте на революционном кладбище, сгорала от мук совести. Эти же сомнения мешали ей заводить связи. Она бывала и после в Иркутске, мельком была знакома с Заичневским[2] и многими другими ссыльными, имела подписанный Чернышевским экземпляр подпольно изданного романа “Что делать?”, но никогда не получалось у нее углублять знакомства, ведь неясный стыд за то, что она нежилась в тепле своей норки, пока эти люди отдавали жизни за близкое ей дело, не давал ей говорить с ними на равных.  Конечно, в родном городе она всегда была на виду. До четверти его жителей были ссыльными, вся его интеллигенция состояла из них. То были уже не только революционеры, но и ученые, издатели, благотворители, с которыми она виделась на собраниях, с которыми обсуждала судьбы Сибири и всей страны, народа и элит, прогресса и тягучей стагнации. Люди были разные: сторонники областничества[3], либералы, демократы, социалисты. Со многими из них Юлия была на короткой ноге, с другими же сближалась с большим трудом. К последним относились чаще всего люди глубокой идейные, готовые жизнью, здоровьем и любыми увлечениями пожертвовать ради родины. Редко среди них попадались те, кто осуждал чужую слабость, и Юлия могла вспомнить от силы пару случаев, когда ее упрекали в малодушии за “буржуазный” образ жизни и нерешительность. Но ее совесть давила на нее гораздо сильнее чужого порицания. Ей было стыдно даже смотреть в глаза самоотверженным людям, и домой после таких встреч она неизменно возвращалась с гнетущим чувством тревоги, что убивало ее изнутри.  Порой она задумывалась о том, чтобы бросить все и поехать в Россию искать настоящего дела. Но то были лишь временные порывы, которые ничем не заканчивались, будто бесплодные попытки горе-романтика броситься с моста. Ощущение собственной беспомощности еще сильнее убеждало Юлию, что место ее в семейном гнезде, а не на баррикадах, в рядах сочувствующих, а не героев. Она продолжала следить за революционным движением, читать, узнавать все, что через связи или легальную печать просачивалось в ее маленький мир. С каждым новым знанием, новым поворотом в судьбе оппозиции представления ее об этом далеком мире лишь усложнялись, обретали объем, и чем быстрее шел этот процесс, тем сильнее она понимала, что не ошиблась, когда не примкнула к одной из сторон, ведь мировоззрение ее, ее симпатии ждало много тяжелых испытаний. Первым из них стало Нечаевское дело[4]. В тот день, когда Юлия впервые прочитала о нем в газете, она долго не могла успокоиться. Ей тогда было около двадцати лет, она была горяча, и сердце ее пылало за русских революционеров, а тут такой удар… Убийство невиновного совершенное из гнусного бонапартизма одного человека, возомнившего себя бог знает кем! В тот день она долго размышляла. То порывала внутренне с прежними своими симпатиями, то вновь возвращалась к ним, сомневаясь в приговоре или же просто думая о тех честных людях из революционного движения, что подобно ей поражены были подлым предательством своей морали. И тогда Юлия впервые ощутила, как сложно должно было быть на их месте. Как сложно было отвечать не только за себя, за собственные принципы и поступки, но еще и за товарищей, что живут с тобой одним делом. Как сложно было быть причастным к политической силе и сохранять ей верность даже тогда, когда сердце тлеет отвращением… С тех пор она смотрела на все новости революционного движения с упрямой осторожностью. Конечно, ее не могла не поразить идея хождения в народ[5], когда сотни юношей и девушек по всей стране отправились в деревню, чтобы работать среди крестьян, конечно, она сочувствовала тем революционерам, что лишь за пропаганду своих идей, за попытки просвещать простой люд оказались в тюрьмах, но чем больше росло насилие с обеих сторон, тем отчетливее Юлия понимала, что рада быть в стороне. Рада, что может просто сочувствовать тем, к кому по праву рождения и по долгу совести расположена, но не вынуждена при том оправдываться за вооруженные столкновения с полицией и террор, что часто уносил жизни невинных. Юлия понимала и принимала те причины, что привели революционеров к этому – ей не нужно было рассказывать о непреклонности власти, о страхе ее перед любым низовым движением, что не давало неравнодушным людям возможности изменить что-то легально и вынуждало самых отчаянных из них браться за оружие и динамит. Но она не хотела быть там, не могла представить, что ее рука поднимется на человека и что она, Юлия, сможет пережить собственный поступок… Оттого в те годы, на рубеже восьмидесятых, она думала о своем положении и чувствовала громадное облегчение, но вместе с тем и жаркий стыд за собственную слабость. И со временем ко всем неясностям присовокупилась новая.  Юлия хорошо помнила солнечный мартовский день, когда среди шума городского рынка он вдруг услышала звенящие восклицания газетчика: – Великая беда! Государь-император Александр Николаевич был убит злодеями в сердце родины нашей!  Она не сразу поняла, что значили эти слова. Машинально пробравшись сквозь охающую толпу, Юлия купила газету и, кутаясь в платок от блестящей весны, ушла домой. Статью о цареубийстве ей пришлось прочитать несколько раз – буквы плыли перед глазами, сливаясь в кровавые потоки, в голове не прекращался шум, который порой взрывался так громко, что мысли разлетались ошметками, оставляя в голове лишь пустоту… Смерть царя, жестокая, долгая смерть от ранения и потери крови, смерть невинных людей, горе семей – Юлия боялась закрыть глаза, лишь бы не увидеть перед собой этих страшных картин. Но другое чувство, до глупости противоположное, не отпускало ее. Цареубийство… Цареубийство, совершенное не самими Романовыми или их слугами, на такое Россия насмотрелась, а теми, кто действовал от имени народа. Это же было немыслимо, невозможно… Впервые русское общество высказалось, впервые своей волей отвергло божьего помазанника – в этом виделось освобождение от векового гнета самодержавной идеи, виделась новая ступень русской жизни. И Юлия, пусть и не могла в ту ночь уснуть от ужаса, все же чувствовала в душе светлую надежду, что теперь, пусть такой жуткой ценой, все может перемениться… Она боялась выходить в город. Повсюду говорили о цареубийстве, кляли злодеев, а она боялась встрять – даже не из страха перед полицией, что могла забрать ее за сочувствие преступникам, а скорее из боязни осуждения, необходимости защищать себя и тех, кому сочувствовала. И в эти минуты, когда казалось, что все, кроме малого количества молодежи и ссыльных, стояли на иной стороне, Юлию и друзей ее грела лишь надежда на перемены… Но дни шли. Жизнь сибирского города текла своей жизнью, жандармерия полютовала немного, но в остальном власть была спокойна. Из столицы обнадеживающих вестей не было – цареубийцы были казнены, новый император, живой и здоровый, спрятался в Гатчине, от народовольцев ничего не было слышно. Общество еще волновалось, но жизнь текла по-прежнему, и весна 1881 года наступила лишь в лесах, где распустились свежие листья, но никак не в русском обществе… Юлия чувствовала себя обманутой. Такая жертва, такой моральный надрыв – и ничего? Тогда зачем была вся эта кровь, что было ею окуплено? Не в силах поверить, что страна вновь легла в спячку после такого потрясения, чувствуя, что она должна понять суть происходящего, Юлия пересилила себя, собрала вещи и впервые летом 1881 года поехала в Россию.  Для всех, да и для себя тоже, она объяснила это желанием повидать брата, встретиться со знакомыми деда, пособирать у них интересные материалы. Но на самом деле ее вело желание понять, отчего молчала Россия, и поэтому, если дни женщина проводила на легальных встречах с хранителями семейных архивов и коллекционерами, то вечерами она посещала подпольные сходки, знакомилась с лицами, что связаны были с народовольцами. И чем больше людей она встречала, чем отчетливее для нее становился образ человека, что держал страну в узде, образ, что все больше напоминал ей отражение в зеркале… Юлия почти не встречала героев. Она встречала маленьких людей, таких же, как она, что однажды пересилили себя ради других, а теперь не знали в смятении, что делать дальше, и работали по инерции, отдавая последние силы или разочаровываясь в борьбе.  “Может поэтому”, – думала она, – “революция и проигрывает. Потому что нет уже тех, кто мог бы направить ее вперед силой своей воли?” Где были те люди, что еще недавно возглавляли сопротивление власти? Где были те выдающиеся смельчаки, что отбросили свою жизнь ради долга перед народом? Юлия не знала, но предполагала, что те из них, кто остался на свободе, потеряв десятки товарищей, прятались в глубоком подполье или вовсе были далеко от родины, а остальные либо и вовсе уже лежали безымянные в сырой земле, либо отживали дни на ее родине, в Сибири… И от мыслей об этом Юлии делалось невыносимо тяжело. А не было ли ее вины в том, что личности, желавшие перемен, демократии, равенства, остались неуслышанными и теперь гнили в тюрьмах? Не в том ли было дело, что это она, маленький муравейчик в большом муравейнике империи, также как и многие другие, не внесла своей лепты в поддержку общего дела, не принесла своей песчинки или веточки в стену народного сопротивления. Ей рассказывали, что многие порывались выступить вслед за народовольцами – и рабочие, и военные, – но что-то сдерживало их всех: то ли простая неуверенность в будущем революции, то ли что-то более глубокое, какая-то природная запуганность, выученный конформизм, что мешали действовать напористо против власти, слишком уж уверенной в своей правоте и богоизбранности.  И Юлия не могла не думать о том, каково было настоящим революционерам видеть такую беспомощную пассивность, но поделать ничего не могла… И поэтому, когда на квартире в тот вечер она говорила с Глебом, когда он дал ей хоть какую-то возможность быть полезной, она не смогла отказать. И теперь, когда решение ее обрело плоть, она думала, что встретит человека, совершенно противоположного себе. Но все оказалось иначе… Как много она слышала рассказов о женщинах-народницах… О Вере Засулич, что стреляла в самодура Трепова, приказавшего выпороть за сущий пустяк политического заключенного, о Софье Перовской, что руководила убийством царя, а затем без страха взошла на эшафот, о неуловимой Вере Фигнер, которую полиция никак не могла найти, хотя та была ныне главным авторитетом для всех народовольцев, и многих других, чьи имена вся мятежная интеллигенция произносила с трепетом. Юлии эти женщины казались недостижимым идеалом отваги и самоотречения. У нее в голове не укладывалось, как можно было жертвовать всем – жизнью, свободой, совестью ради дела, такого опасного, ненадежного, хрупкого, что может разбиться вдребезги в любой миг от напора власти или пойти трещинами от внутренних сомнений.  Головой Юлия понимала, что не смогла бы вот так отдать себя народу, но где-то внутри желание быть полезной и стыд за собственную слабость разгорались с каждым днем. И где-то в глубине души женщина надеялась, что эта девочка, появившись в ее доме, перевернет ее жизнь. Она надеялась увидеть одну из тех энергичных, живых женщин, что придет и сразу построит ее по струнке, сразу расскажет, зачем она сбежала, что собирается делать теперь, и, быть может, укорив Юлию за слабость, позовет ее с собой на настоящее дело. Она надеялась хотя бы увидеть, почувствовать ту непостижимую силу, что вела женщин-революционерок, что отличала их от остальных, хотя бы согреться этой силой, немного поддаться ее влиянию, чтобы однажды зерно этого влияния проросло в ней… Но эта девочка… Юлия закрыла глаза и попыталась нарисовать в памяти ее лицо – безразличное, вытянутое, какое-то рыбье лицо с глазами, водянистыми и пустыми. Это была просто девочка. В ней не чувствовалось никакой сверхъестественной силы, это был такой же маленький человечек, каким была сама Юлия, и оттого женщине становилось не по себе. Она совершила преступление, укрыв у себя беглую каторжанку. Она совершила его в каком-то трансе и не знала теперь, хватит ли ей сил, чтобы завершить начатое, а оттого надеялась получить в спасенной девушке наставницу, что научила бы Юлию твердости. А теперь получалось черт пойми что… “Может она просто устала…” – думала Юлия. – “Может бегство так вымотало ее, и она скоро оправится? Откуда-то же взялись у нее силы, чтобы сбежать?” Женщина закрыла глаза и попыталась представить себе Кару… Рудники, лязг кандалов, затхлый воздух, неприветливые лица уголовников и вечное напряжение, моральное и телесное, что может сломать человека изнутри… И во всем этом маленькая девочка – сколько ей было теперь, едва ли за двадцать?  “Нет”, – поняла вдруг Юлия. – “Это я теперь должна быть сильной. Женя уже была”. [1] Михаил Васильевич Буташевич-Петрашевский – русский мыслитель и общественный деятель, революционер; вместе с товарищами (в числе которых был Ф.М. Достоевский) был приговорен к казни, что была заменена каторгой после инсценировки, проведенной для устрашения осужденных. [2] Пётр Григорьевич Заичневский – российский революционер, осужденный за написание прокламации «Молодая Россия», в которой призывал народ к восстанию. [3] Областничество – общественное и интеллектуальное движение, представители которого рассматривали Сибирь как своеобразную эксплуатируемую колонию России и выступали за ее автономное самобытное развитие. [4] С.Г. Нечаев – российский революционер, нигилист, наиболее известный организацией убийства студента Иванова, ложно заподозренного им в измене революционному кружку. Для социалистов 1870-х – 1880-х гг. был символом революционного бонапартизма, необоснованной жестокости и радикального отречения от моральных принципов, что не поддерживалось большей частью движения. [5] Хождение в народ – движение российской молодежи в 1870-х гг. в деревню с целью “сближения с народом”, его просвещения, помощи крестьянству, а также революционной агитации.