VIII

Ранним утром, пока весь дом спал, Юлия осторожно, чтобы не разбудить девушку, открыла подвал, спустилась на локтях вниз, положила на стул высохшие валенки и, прикрывая рукой лампу, осмотрела комнатку. На столе нетронутыми стояли графин с водой и накрытый полотенцем гуляш, которые женщина вчера все же спустила в подвал, чтобы гостья, если вдруг проснется, не страдала ночью от жажды и голода. Под стулом стоял пустой ночной горшок, на спинке все также висела шапка – было ясно, что девушка с постели не поднималась. Юлия присела на колени рядом с матрасом. Женя лежала неподвижно, закутавшись с головой в шубу, и была похожа на большую и безжизненную кучу меха. Поглощенная тревогой, Юлия поначалу не придала этому значения, но потом все же поняла, что в подвале было очень холодно. Раньше она этого не замечала, но теперь, когда она сама едва вылезла из постели и еще не разогрелась, ей стало ясно, что одним одеялом здесь будет не обойтись. Чтобы Жене не пришлось спать в одежде, Юлия слазила наверх за вторым. Боясь потревожить спящую, она осторожно отвернула край шубы и обнажила лицо девушки. На щеках ее горел нездоровый румянец, кожа, покрытая испариной, нездорово переливалась, и на ней коричневыми змеями блестели прилипшие волоски, пропитанные потом. Глаза девушки были закрыты, веки недвижимы, как и она сама. Женя лежала, отвернув на бок голову и сложив крест-накрест вытянутые руки, будто подбитая лань, и совершенно ничем не выдавала в себе жизни. Казалось, что она перестала дышать.  Испугавшись, Юлия поднесла дрожащую ладонь к ее рту, но, как бы не старалась, не могла уловить и малейшего движения воздуха. Не зная, что делать дальше, она застыла, сжав руки в кулаки и прокусив до крови губу.  “Нужно будить”, – отчетливо вдруг поняла женщина. – “Иначе она может и вовсе не проснуться…” Придвинувшись ближе, Юлия сжала плечо девушки, почувствовав каждую косточку под ее кожей, и осторожно, чтобы не разрушить хрупкий организм, потрясла ее. Женя безвольно пошаталась вслед за ее рукой и вновь застыла недвижимо на подушке. Юлия коснулась ее шеи – та была мокрой, но холодной, как лед.  Подавляя растущий страх, женщина надавила на место под челюстью, пытаясь поймать пульс. Она водила дрожащими пальцами влево, вправо, ниже, выше, но никак не могла почувствовать его, после чего другой рукой взяла девушку за запястье, но и там, как не старалась, не могла поймать крошечный остаток жизни, который, она молилась, еще должен был остаться в хрупком теле. Наконец, уже едва сдерживая слезы, она бросила это дело, наклонилась ухом к груди девушки. С минуту прислушивалась, не дыша, и вдруг, едва не задохнувшись от облегчения, уловила очень-очень тихое биение сердца… – Жива, – выдохнула Юлия, сама полумертвая от страха. — Женя, Евгения… – взмолилась она, вновь начав трясти девушку за плечо, – Прошу вас, очнитесь… Та была все также недвижима. “Господи, я же ничем не могу ей помочь”, – в отчаяние думала Юлия. – “Я не врач… Что с ней – лихорадка, простуда?..” И тут Женя вдруг дернулась. Сердце Юлии пропустило удар. Губы девушки на миг разомкнулись, обнажив желтоватые зубы, и она вдруг щелкнула клыками, будто домашний кот, которому снится мышь, после чего голова ее вновь безвольно упала на подушку.  Юлии показалось, что дело пошло в лучшую сторону, и она, полив водой полотенце, стала протирать им лицо девушки, надеясь, что прикосновения холодной ткани оживят ее. И правда, веки Жени еле заметно дернулись, а когда Юлия вновь потрясла ее, она с трудом, но открыла глаза. Все еще лежа на боку, девушка обернулась немного, и посмотрела на Юлию замутненным взглядом. – Что с вами? – боясь потерять время, сразу спросила женщина. – Вы чем-то больны?  Женя посмотрела на нее непонимающе и хотела что-то сказать, но вместо этого закашлялась так жутко, что Юлии, в купе со странной, вытянутой формой ее лица, показалось, что этим кашлем девушку вывернет наизнанку. Распластавшись по полу, женщина дотянулась до графина и осторожно поднесла его к губам Жени. Та сделала пару глотков и отпихнула руку Юлии в сторону. – Простуда, наверное… – слабо сказала она, утирая перевязанной рукой мокрый лоб. – Я принесу вам горячего, когда кухарка проснется, – пообещала Юлия. – Вам нужно поесть. Встать сможете? Женя неуверенно кивнула, все еще пытаясь собрать в кучу рассеянный взгляд, но стоило ей немного приподняться, как она тут же упала вновь. На лице ее не дрогнул ни один мускул. – Голова кружится, – безразлично сказала она. – Тогда ешьте лежа, – твердо сказала Юлия, протягивая девушке тарелку. – Перевернитесь на спину, так будет удобнее… Юлия уже хотела взять девушку, чтобы помочь ей, как вдруг она дернулась и оттолкнула ее руки. На ее лице впервые появилось что-то похожее на страх.  – Нет, – загробным голосом произнесла она, и зрачки ее сжались в точки. – На спине… неудобно. Останусь так.  Юлия с удивлением посмотрела на нее, но ничего не сказала. Забрав тарелку и ложку, Женя начала медленно, с усилием ковырять гуляш, и женщина, чтобы не смущать ее, решила пока подняться наверх. – Горшок под стулом, если что, – сказала она, смотря на Женю с высоты. – Не стесняйтесь.  Девушка в ответ отстраненно кивнула.  Юлия хотела выждать хотя бы до рассвета, пока проснется Настасья, но зуд тревоги внутри был настолько невыносим, что она пошла сама ставить самовар. Пока сидела на кухне, ожидая, пока тат разогреется, она смотрела задумчиво на пестрый платок Настасьи, что висел рядом на стуле, и думала… “Рассказать ей?” – спрашивала себя женщина. – “Она же готовит еду, заметит, что я стала есть раза в полтора больше. Да и что веду себя странно…”  Настасье Юлия доверяла, но по-особенному – как члену семьи. Настасья не сдала бы ее, но не ради какой-то идеи, не ради чести и презрения к доносительству, а ради именно что родственной близости, ради счастья хранить секреты главы дома. Впрочем, это уже было бы хорошо, особенно на случай, если старушка сама обо всем догадается, но рассказывать ей что-то самой Юлия решила не спешить. Ей не составило бы труда убедить Настасью в том, что ради блага ее хозяйки она должна молчать, но точно также ее легко могли переубедить жандармы. Особенно Скуратович, который точно смог бы найти такие выражения, после которых бедная женщина мигом бы все рассказала, лишь бы спасти хозяйку от тюрьмы и бесовки в подвале.  Поэтому, когда полчаса спустя сонная Настасья в сорочке возникла в дверном проеме и, потирая глаза, с немым недоумением уставилась на Юлию, та лишь улыбнулась ей и сказала, кивнув в сторону самовара: – Приболела вот. Решила чаю себе согреть.  – Боже правый, – сонно сказала Настасья. – Вы погодите, я вам сама все сготовлю… – Ну куда вы, рано же… – Не-не! Все равно старый пень храпит так, что окна дрожат.  Мигом очнувшись, старушка засуетилась над самоваром и уже скоро отдала Юлии, успевшей после бессонной ночи задремать на стуле, две чашки, в которых был заварен чай с таежными ягодами и манящим запахом меда. – Вторую Осипу Соломоновичу отнесете, – нежно сказала она. – А то он захворал немного после вчерашних катаний с жандармом вашим… Потеха какая – врач с соплями, все равно что сапожник без сапог!.. Последние слова кухарки Юлия почти не услышала и усмехнулась им машинально. Мысль об Осипе прочно засела в ее голове. Он же врач, пусть и ветеринар… Что если рассказать ему, спросить совета?.. Возможно, это была не такая уж плохая мысль. Осипу Юлия доверяла почти также как Ларисе.  В прошлом он тоже был подпольщик. Стал им, разумеется, не сразу – сначала, еще в начале семидесятых, во время учебы в Медико-хирургической академии, он с увлечением спорил в молодежных кружках о социальных вопросах, затем, внемля раскатистому голосу Бакунина и интеллигентной проповеди Лаврова, пошел в народ, чтобы лечить и просвещать крестьян, а уже после ареста, что закончился для него подбитым глазом, сломанной рукой и бесконечным ожиданием суда, на третий год предварительного заключения он был, с учетом отсиженного времени, выпущен из тюрьмы, и вышел на волю с твердой уверенностью в том, что мирной борьбы при такой власти быть не может. – Это ужасная глупость, думать, что мы можем вести пропаганду в народе, – говорил он Юлии, когда в первый день заселился к ней. – Наши заграничные идеологи умны, но они не видели крестьянина. Откуда им было знать, что от одного плохого слова о царе наши сельские “бунтовщики по природе” открещивались от молодежи, что у них глаза загорались лишь от слова “земля”, лишь от жажды загрести себе добра побольше. Невдомек было Лаврову, что стоит мне показать мужику одну брошюрку о всеобщем равенстве, так он тут же бросится не на баррикаду, а в церковь – расскажет священнику, мол увидел нового апостола, что говорит о приходе рая! – Юлия тогда не  смогла сдержать улыбки, и Осип, насупившись, добавил: – Да, мой жандарм тоже смеялся. Смеетесь! А тут мечта поколения погибает! – Он вздохнул. – Да было бы время у нас, была бы возможность – за пару десятилетий мы бы вытащили крестьянина из этого мрака. Но не дают! Бояться, по тюрьмам сажают за каждый чих в деревне… После выхода на свободу Осип присоединился к “Земле и воле”[1]. Как человек из западных краев, он был отослан на границу, где около года занимался нелегальным провозом эмигрантской печати в Россию. Вместе с этим он помогал разыскиваемым товарищам перебираться в Австрию, а эмигрантов сопровождал обратно на родину. Так он встретился случайно с одним своим старым знакомым, что ехал на юг для организации побега двух товарищей, которым грозил смертный приговор. Человек, умевший заводить связи, очень бы понадобился ему на новом месте, и он предложил Осипу ехать с ним. Тот, уже давно мучившийся от однообразия и мелочности своей работы, согласился. Дело оказалось сложным. Побег планировался несколько недель, но каждая новая попытка срывалась случайностью:  когда из тюрьмы готовился подкоп, одна из записок, переданных уголовным заключенным, попала в руки жандармов и выдала уже заготовленный проход; когда заключенных хотели освободить при переводе в здание суда, Осип, что вел экипаж, в который товарищи должны были запрыгнуть, не смог провести лошадей в нужную улицу из-за того, что там собралась поглядеть на пляшущего пьяницу толпа; а когда после этого провала попытку решено было повторить, в перестрелке с конвоем был убит тот самый товарищ, что привлек Осипа к делу, и тот был вынужден скрыться и с места бойни, и из города ни с чем.  Дальнейшее пребывание его там было невозможно представить, и он уехал в соседнюю губернию, чтобы замести следы. Там находился дружественный землевольцам кружок, который мог укрыть его, но вышло в итоге, что Осип, подстегнутый неудачей, сделал для него больше, чем сам кружок для него. За полгода он развил его в несколько активных ячеек и всех привлек в свою организацию, найдя для работы много привлекательнейших личностей, в числе которых оказалась и его будущая жена. Но триумф его омрачали вести из покинутого города. После последней неудачной попытки побега, заключенным товарищам ужесточили режим содержания. Один из них, не выдержав унижения, обложился сеном, облил себя керосином и поджег, скончавшись без единого звука в пламени. Другому же спустя какие-то несколько дней вынесли смертный приговор – он был повешен. В кружках, да и во всем обществе, царило возмущение, но Осип едва его переносил. Сердце его болело молча, и все вокруг казалось бессмысленными воплями – он один знал, что излечить страдание может только хорошее дело.  Товарищи звали его в Петербург, но все говорило против этого. Его еще искали, все соседние губернии бурлили от возбуждения, а жандармерия смотрела в оба. Жена, что тогда ходила беременная, молила Осипа не уезжать, но он в упрямом, даже тупом возбуждении настаивал на своем. Последней каплей стал выстрел Соловьева. Вот он – сигнал к действию для всех, кому надоело терпеть смерти товарищей и насилие в своей адрес. В один день Осип собрал чемодан и бросился по железной дороге в столицу.  И как всегда сыграла проклятая случайность. В старом городе он хранил прокламации, что распространял через кружки. Конечно, он не собирался брать их с собой. Но одна нераспакованная пачка завалялась в его чемодане, и, собираясь наспех, он не заметил ее, приняв за сверток с какими-нибудь другими своими вещами. Но ее заметил жандарм на одной из станций. Заинтересованный жидовской наружностью Осипа, он попросил его показать вещи. Тот, ничего не опасаясь, раскрыл чемодан, и уже через час сидел в полицейском управлении, арестованный по смехотворной статье – за имение материалов преступного содержания.  Старый друг, давно похороненный после трагической смерти в перестрелки, помог ему. Это ведь он уговорил Осипа перед освобождением товарищей обрядиться в крестьянина и прилепить накладную бороду. Если бы не его хлопоты, Осипа по приметам уже давно обнаружили бы, и за участие в подобном деле его ждала бы каторга. Но все обошлось, его не признали. Состроив из себя интеллигента, что лишь немного увлекся проповедями революционеров, он схлопотал лишь административную высылку в Западную Сибирь.  Поначалу он был готов сбежать по пути при первой же возможности, и даже вошел через редких своих посетителей в контакт с товарищами, что могли бы ему в этом помочь. Но чем он больше времени он проводил в своей камере, чем больше думал о цене подобного мероприятия, тем больше сомнений селилось в его голове.  Он знал новости – все, и надзиратели, и заключенные их знали. Даже его конвойные по пути говорили о новых покушениях на царя, о волнениях в городах и общероссийском предчувствии чего-то грандиозного. Чуя, что готовиться нечто важное, и зная, как много сил могло быть потрачено на его побег, Осип не решился просить товарищей о помощи. Все их ресурсы должны быть в городе, должны быть направлены на борьбу с царем – вот их предназначение. А он отбудет свой трехгодичный срок и вернется сам, на подмену павшим.  С тех пор в Осипе воспиталась упрямая выдержка. В отличие Ларисы, что не могла сидеть без дела, он ни во что не лез и лишь работал ветеринаром. История с попыткой побега висела над ним дамокловым мечом, но он верил, что она не вскроется, и он сможет вернуться рано или поздно назад в Россию. Вернуться, и вновь броситься в работу – с чистой репутацией и новыми силами. И Юлия, что не могла без содрогания слушать его истории, старалась товарища охранять… – Вы чего не спите? – сонно спросил Осип в халате, открыв ей дверь.  – Да вот, кажется, заболеваю, – ответила женщина. – Настасья сказала, вы тоже. Она просила передать вам чай.  – Да, спасибо, – кивнул Осип и вдруг лихо закашлялся. – Что-то мы с вами сдаем позиции… Нехорошо это. – Да уж, – улыбнулась Юлия. В голове у нее возникло бледное лицо Жени, и она спросила осторожно: – А бывает при простуде головокружение? Потеря сознания? Не знаю, отчего, но у меня голова мутная сегодня. Осип нахмурился.  – Сомнительно. Тут скорее что-то иное. Вы не могли отравиться чем-нибудь? – Возможно, – задумалась Юлия. Мало ли что Женя ела после побега… – А еще, я недавно порезала… ногу… Это не могло повлиять? – Боже, могло! У вас может быть заражение крови. – Юлия похолодела. – Нужно посмотреть, срочно! – Нет-нет, – тут же отмахнулась она испуганно. – Порез… в деликатном месте. Осип покраснел до кончиков ушей, Юлия тоже – но не от смущения, а от необходимости так нагло врать. – А.. ну тогда это и правда не совсем мой профиль – я больше по кошкам и коровам. Но вы обязательно понаблюдайте за своим самочувствием. Если станет совсем плохо – сразу в больницу! – Ой, очень не хочется, – улыбнулась Юлия. – Надо как-то лечиться…  – А вот это правильно! Чай и еще раз чай, на ночь молоко с медом. Микстура у меня имеется, сейчас достану… Вот! – сказал Осип, протягивая Юлии бутылочку. – Это от кашля. Если будет живот болеть – значит, отравление. Тогда ничего не попишешь, надо рвоту вызывать… А если заражение крови… – Осип нахмурился. – Да это вряд ли! Уверен, что вы скоро поправитесь. – Да, конечно, – с облегчением улыбнулась Юлия. – Вы тоже лечитесь, выздоравливайте! – И вы! Простуда, отравление или заражение крови… Вниз к себе Юля спускалась в большой тревоге.  “Хоть бы простуда…” – молилась она. – “Но она же могла подхватить заражение – мало ли где ее носило?” Когда Юлия вернулась, Женя полусидела на боку, поджав под себя ноги. На чай она взглянула безразлично, но чашку все же взяла. Пока девушка пила, Юлия спросила у нее: – Вы не знаете, где могли заболеть? Женя, не отрывая взгляда от чашки, покачала головой. – Проще сказать, где я не могла заболеть, – все также безразлично ответила она. – Я сидела в сарае последние дни, там было холодно. Юлия в недоумении подняла брови – такое хрупкое существо и в сарае? – Что вы там делали?  – Человек, который меня приютил, не мог держать меня дома. Сказал, что к нему в любую минуту могут наведаться жандармы… Поэтому он попросил меня переждать в сарае, а потом отвел к вам…  – Постойте! – прервала ее Юлия. Страх за здоровье девушки был силен, но любопытство оказалось еще сильнее. – С вами был местный человек? Вы не сами меня нашли? – Конечно, нет. – Но мне писал человек из Москвы… Женя усмехнулась. – Вы думаете, что человек из Москвы смог бы сам найти ваш адрес, сам связать нас и дать вам пароль? Конечно, у него здесь есть связи… – Допустим, – все еще недоумевая, сказала Юлия. – Почему он сам не пришел ко мне? – Конспирация, – пожала плечами Женя. – Чем меньше вы знаете, тем лучше.  У Юлии от этой схемы голова кругом пошла. Как бы ей хотелось сейчас увидеть этого человека, поговорить с ним о Жене, о своем положении, о вечной угрозе вездесущего Скуратовича...  – А он знает меня? – вдруг спросила Юлия, холодея. – Он знает, о моем положении? – Должен, – вздохнула Женя. – Он сказал, что у вас все непросто. Но что он может вас защитить.  От смущения и страха Юлия покраснела. – Как? Если мы даже не знакомы… Женя посмотрела на нее, как на глупого ребенка. – Почему вы такая любопытная? Вы имеете дело с конспиративной сетью. Вы должны знать как можно меньше, если не хотите ее провалить.  И тут Юлия, что и так сидела, как на иголках не выдержала.  – А вы думаете, это легко – ничего не знать? – рассерженно прошептала она. – Пребывать в неизвестности, гадать, откуда на нас может свалиться опасность? Я не революционерка, а вы – да. Так успокойте меня! Расскажите хоть что-нибудь!  На ее гневную тираду Женя лишь удивленно приподняла бровь. Молча она допила чай, вернула Юлии чашку и откинулась обратно на подушку, укрывшись по плечи одеялом. Когда она тянула его на себя, то напрягала она лишь левую руку, правая же перебинтованная кисть лишь легко поддерживала ткань. – Что у вас с рукой? – спросила Юлия. – Поранились? Женя на миг замерла, а потом быстро спрятала руку под одеяло. – Да, – тихо ответила она. – Но это пустяки.  – Вы уверены? – настойчиво спросила Юлия. – А если заражение крови?  Девушка слегка улыбнулась. Лицо ее с прошлого дня, казалось, осунулось ей больше, но глаза, голубые, переливающиеся, смотрели осмысленнее.  – Как вас зовут? – мягко спросила она.  – Юлия. – Послушайте, Юлия. Я здесь на месяц, может на два, пока мой след не затеряется. Все это время вам нужно будет притворяться, что меня нет, а значит, нельзя подолгу сидеть здесь – это привлечет лишнее внимание. Спускайтесь раз в день, чтобы передать мне нужные вещи и все, – Женя попыталась посмотреть Юлии в глаза, но слабый взгляд ее вечно уплывал в сторону. – Я и так благодарна, что вы приютили меня. Не нужно обо мне заботиться. Я этого не заслужила. С этими словами она отвернулась к стене и укрылась с головой одеялом.  – Быть может, я сама решу, заслужили вы или нет? – тихо спросила Юлия. – Я же ничего о вас не знаю. Расскажите хоть что-нибудь… Девушка молчала. В недоумении Юлия поднялась с пола, сменила горшок, забрала грязную посуду и выбралась наверх. Бросила последний взгляд на девушку и сказала: – На столе стоит микстура – это от кашля. Вода, еда на день и чистое белье там же. Когда мне спуститься в следующий раз? – Завтра утром, – равнодушно ответило одеяло.  [1] “Земля и воля” – ведущая организация революционного народничества в 1876-1879 гг. В 1879 г. распалась на “Народную волю” и “Черный передел”.