IX

Закрыв подвал, Юлия, не раздеваясь, бросилась обратно в незаправленную постель – отсыпать недоспанное. Но сон не шел. Мысли об этой девочке крутились в голове, ее лицо, изможденное и безразличное, возникало перед глазами…  “Отчего она такая?” – думала Юлия. – “Почему ничего не хочет рассказывать? Чем болеет?.. Боже, ее молчание может стоить нам обеим свободы…” Постепенно клубки мыслей связались в странные ведения… Юлия уснула нездоровым утренним сном, и возбужденное сознание один за другим показывало ей пугающие образы… Вот эта девочка – ее лицо побелело, по нему бегают, вереща, крысы… Вот Скуратович, такой же огромный, одетый, как Борис Годунов, тащит ее за волосы по снегу, а вот и Юлия и перед ней – вода… Бесконечный простор, темнеющий неизвестностью… И тут все взорвалось, вспыхнуло ярким пламенем. Юлия упала, повернулась и увидела за спиной кроваво-красные его языки, поднимающиеся до неба… Не в силах пошевелиться, она смотрела, немея, на буйство смерти, воплощенной в стихии, и чем выше вздымалось пламя, тем ничтожнее она чувствовала себя, тем более хотела, чтобы ее тихо поглотила тьма… – Юля! – вдруг раздался за спиной тонкий, напуганный голос, и кто-то потянул ее за плечи. – Юлия! – в этот раз голос стал крепче, взрослее, и рука, что трясла плечо, обрела настойчивость. – Ты чего, Юлия?! Лежа лицом в подушку, женщина резко открыла глаза и, оттолкнувшись руками от матраса, резко поднялась. Будто бы вынырнув из воды, она порывисто вздохнула. “Сон”, – с облегчением поняла она. – “Всего лишь сон… Это было давно”, – глупо улыбаясь, она закрыла глаза и хотела уже отпустить ведение, как вдруг ее плеча коснулась чья-то рука, и тот самый голос отчетливо произнес: – Юля, ты больна? Что с тобой? Этот голос… Будто ошпаренная, она обернулась и не поверила своим глазам.  Рядом с ней на кровати сидел плотного телосложения мужчина в точно пошитом по статной фигуре коричневом костюме. Лицо его, сильное, квадратное, с упрямой челюстью и ровно подстриженными бородой и усами, было напряжено, но колкие серые глаза смотрели встревоженно, а пальцы руки, что держала блестящий цилиндр, беспокойно постукивали по нему.  – Николас… – изумленно прошептала Юлия. – Коля… – Ты чего? – вновь повторил он. – Кошмар приснился? – Пароход, Николас, – мертвым голосом ответила она. – Мне приснился тот пароход… Мужчина побелел. – Это просто сон, – сказал он вкрадчиво. – Тебе нечего бояться. – Да… – ответила Юлия, смотря ему в глаза. – Ведь ты меня спас… В следующий миг она бросилась к нему на шею, обняла так крепко, как могла. Николас с облегчением рассмеялся и прижал ее к себе в ответ, а потом расцеловал радостно в обе щеки, пощекотав их усами. Отстранившись, Юлия осмотрела его с ног до головы, все еще не веря своим глазам, ущипнула пару раз за плечо.  – Что, не верится? – улыбнулся Николас. – Нет! – отгоняя страх, наигранно возмутилась Юлия и уперла руки в бока. – Ты два года ко мне не приезжал! Я даже Илью видела в Петербурге совсем недавно, хотя мы живем через полстраны, а ты, обитая в Тюмени, совсем про меня забыл! – А сама-то, коза моя, чего не приезжаешь? – улыбнулся Николас. – Как я дом брошу? – А я-то прям могу бросить пароходство, банк, Герду с Гордеем… – Взял бы их с собой! Ну ладно, не серчай, – махнула рукой Юлия. – Как ты? Николас хлопнул рукой по цилиндру и невесело усмехнулся.  – Пока на плаву, – скаламбурил он. – И ветер благоволит – Виноградов вечно шутит, что каждое утро любуется цифрами на моем счете! Но не буду хвалиться… Ты-то как? Средств на жизнь хватает? А то сама же не напишешь… – Хватает, не жалуюсь, – сказала Юлия. – Проценты от отцовского наследства и плата жильцов все покрывают, мне большего не нужно. А в жизни… – она хотела сказать, что все хорошо, но вдруг взгляд голубых глаз сверкнул ярко в ее голове. Юлия с ужасом посмотрела на ноги Николаса. Те стояли прямо на люке, а прямо под которым теперь пряталась Женя! – Что не так? – нахмурился Николас, поняв по-своему ее молчание. – Жильцы тревожат? Или опять этот клятый жандарм? – Да, – испуганно ответила Юлия, еле оторвав взгляд от подвала. – Скуратович стал невыносимым – вечно пугает обысками… И нельзя было сказать, что он делал что-то неправильное – особенно теперь, когда у нее появился такой секрет. Юлия закусила губу. Как же сложно все-таки было скрывать подобные вещи. “Глупая!” – зло подумала Юлия. – “Даже комнату не додумалась запереть!” Николас тем временем пристально вглядывался в ее лицо.  – Я так и понял, – сказал он. – Ты поэтому не выспалась сегодня? – Юлия неуверенно кивнула. – Злодей. Мне уже Лариса Васильевна рассказала, какую суету он тут навел вчера. Неудивительно, что ты так перенервничала… Николас поднялся с кровати, вертя на руке цилиндр, и встал прямо на те самые доски, скрытые под половиком. Юлия взглянула на это с ужасом, будто он тотчас же должен был рухнуть вниз. – … но ты тоже хороша, – продолжал тем временем Николас. – Зачем только заселила весь дом ссыльными и сомнительной всякой молодежью? Я понимаю, что дед оставил дом тебе и ты можешь распоряжаться им, как душе угодно, но нужно знать меру. Время теперь неспокойное – газеты закрывают, везде шпионы, обыски… И нет! – пресек он Юлию, что едва успела открыть рот. – Не думай отмазываться дедом! Последнее, чего бы он хотел после лет мытарств по Сибири, чтобы его потомки повторяли его судьбу… – Ты не знал его так, как знала я, – возразила Юлия. – Вы с Ильей едва ли с ним говорили… – Мы говорили с ним достаточно и достаточно слышали о нем, чтобы понять – дед был рад, что отец своим умом вытащил семью из того мрака, в который лихой Василий Горихвостов затащил его своими бездумными поступками. И он вряд ли был бы счастлив узнать, что его любимая внучка ходит по лезвию ножа… – Ты смотришь однобоко, Коля! Дед был рад, что мы не мерзнем и не голодаем, но с ужасом смотрел на то, как его потомки превращаются в крохоборов, которым чуждо все кроме вечного накопительства! Чужда человечность… Николас нахмурился. – Быть может, если бы твой герой не обрек нас всех на голодные годы, мы бы и думали о чем-то другом, – зло сказал он. – Но увы – его безрассудность слишком хорошо научила рассудку нас.  Юлия разочарованно отвела взгляд в сторону. Порой слишком ясно становилось, отчего Николас не приезжал к ней – слишком уж разными они были людьми. Он был холодный и прагматичный, она – мечтательная даже в тридцать своих лет. И все потому, что его вырастил отец, а ее – дед… Но все же одно было общим – это воспитание матери, когда обоим привила с детства, что семья превыше мелких склок. Пару мгновений они не смотрели друг на друга, потом Николас сел рядом, взял Юлию за руку и посмотрел на нее примирительно. Та взглянула на него в ответ и спросила, улыбаясь: – И куда ты бороду отрастил, ужас же? Николас неуверенно провел рукой по лицу. – Да, я согласен, – внезапно согласился он. – Но теперь у нас царь с лопатой-бородой, надо следовать моде… Юлия поморщилась. – Нашел, кому подражать… Как ему моду диктовать, если он от страха перед террористами из Гатчины не вылезает? – На будущее! – уверенно ответил Николас. – Вот он вылезет, а тут я такой красивый!  Взмахнув рукой, Николас встал в эффектную позу и замер, будто актер на сцене. Юлия восторженно зааплодировала, но тут же одернула себя, вспомнив, что под ними спал уставший с дороги, больной человек… – Давай не будем ссориться, – сказала она брату. – Пойдем лучше чаю выпьем… Николас достал из кармана часы на золотой цепочке и взглянул на них, хмурясь. – Если честно, времени чаи гонять у меня нет, – расстроенно сказал он. – Мне нужно забрать бумаги из кабинета отца, и потом я поеду в банк… – Так ты приехал по делам… – разочарованно сказала Юлия. Обида колыхнулась в ее сердце. – Мог бы просто написать, я бы выслала… – Не мог, – возразил Николас. В глазах его плеснулась грусть. – Именно потому не мог, что хотел тебя увидеть – пусть даже по такому поводу… – Юлия улыбнулась. – Так что, хозяйка, пустите меня? – Конечно, – тепло ответила Юлия. Пока она приводила растрепавшиеся волосы и помятую одежду в божеский вид, они болтали о бытовых своих делах: Юлия рассказывала о книгах, о письмах деда, о недавно отысканном Монтескье, о разборках со Скуратовичем; Николас говорил о делах пароходства, о своем сыне Гордее, которого брат на лето всегда отправлял пожить к тетке. Так, слово за слово, они двинулись к кабинету, прошли через коридор, украшенный акварелями деда с сибирскими пейзажами, поднялись по лестнице и там на половине пути столкнулись с Матвеем. Теперь он был одет в темный сюртук и блузу с бабочкой, отчего выглядел чуть более солидно, чем обычно, когда носил романтические белые блузы. Да и выражение лица его казалось спокойным – не то, что вчера. Правда, присмотревшись, Юлия увидела, что глаза его были опухшими, будто заплаканными. – О, новое лицо! – радостно воскликнул Николас. – Вы у нас кто? Матвей посмотрел на него растерянно, переложил портфель в левую руку и протянул правую.  – Матвей Александрович, – с легкой улыбкой представился он. – Учитель латыни и греческого в гимназии. – Интеллигенция – похвально, – с уважением заметил Николас, снимая перчатку для рукопожатия. – Николай Лаврович Горихвостов, брат Ее Величества, – Юлия закатила глаза, – и скромный судовладелец. Пока Николас и Матвей обменивались любезностями, Юлия пристально наблюдала за молодым человеком. Была все же в его взгляде, в его движениях какая-то потерянность, скованность. – Матвей, все в порядке? – осторожно спросила она. – Скуратович не слишком сильно тебя напугал вчера? От упоминания фамилии офицера Матвей вздрогнул. – Нет-нет, – тихо сказал он, съежившись, будто держал себя изнутри. – Все хорошо. – Точно? – настойчивее спросила Юлия, положив руку на плечо молодому человеку. – Выглядишь неважно… – Возможно… Но переживать вам нечего. Я правда лишь немного испугался… – Хорошо, – сказала Юлия, потрепав его по плечу. – Ладно, беги на занятия. Удачи тебе! – И вам, Юлия Лавровна, – улыбнулся Матвей и скрылся на лестнице. Юлия обеспокоенно вздохнула, глядя ему вслед, потом обернулась и с удивлением увидела, что Николас смотрит на нее с многозначительной улыбкой. – Что? – напористо спросила Юлия. – Ничего, – усмехнулся Николас. – Ни-че-го. Смерив его подозрительным взглядом, Юлия прошла на верхний этаж и отперла кабинет отца.  С виду здесь ничего не изменилось, и Юлия, шагнув за порог, в очередной раз почувствовала, что вот-вот сюда зайдет Лавр Васильевич, сядет величественно за массивный дубовый стол. Сядет строго по центру, чтобы раскидистые оленьи рога, висевшие сзади на стене, обрамляли его голову, точно корона. И, расположившись прочнее, он, патриарх дома, важный, пузатый делец в дорогом костюме из хорошего сукна, окинет властным взглядом свои богатства – бесчисленные бумаги, чертежи, чеки, векселя, ассигнации, что пылились в огромных шкафах и обеспечивали его состоянием. И вздохнет умиротворенно: в этом кабинете не было ничего лишнего, ни картиночки, ни портрета, ни какой-нибудь вазы, разве что карта Сибири на стене выделялась хоть немного, но не более – места здесь было оставлено лишь для делового человека и его работы. – Ты же все переложила, да? – спросил Николас, осматривая один из шкафов.  – Привычка библиотекаря, – пожала плечами Юлия, перебирая ключи от шкафов. – Если бумаги классифицированы, их легче сохранить.  – Но труднее использовать. Найдешь одну папку с банковскими бумагами? – Найду, конечно. Какой год? Николас на миг замялся, но ответил: – Семьдесят второй.  Юлия, что уже опустилась на колени перед нижними ящиками одного из шкафов, резко повернула голову и взглянула на брата с ужасом. Тот взирал на нее молча, твердо, без тени ободряющей улыбки. – Что ты задумал? – холодея, спросила она. Юлия поднялась с пола и подошла к брату вплотную. Тот был чуть выше, поэтому посмотрел на нее сверху вниз, но без тени превосходства – со страхом, сожалением, и твердо произнес: – Выйти из монополии. Юлия отшатнулась. В нос ей ударил резкий запах дыма и яркая вспышка, сверкнувшая перед глазами, откинула ее назад, заставив тяжело опуститься на стул. Страх сковал ее всю, как в тот день, когда она, парализованная ужасом, лежала на мокрой палубе и смотрела на стену огня, что подбиралась к ней… – Зачем? – прошептала Юлия, схватившись за голову. – Ты богат, чего тебе не хватает?.. Николас присел перед ней на колени, взял за руки.  – Богатство – это не все. Нужно развитие, покорение новых горизонтов… Нужны смелые проекты, роскошные суда, растущие прибыли… А монополия давит, Юль. Она хочет, чтобы никто не высовывался, не отбирал кусок хлеба у другого, не делал ничего хоть сколько-то смелого. Она полезна, когда вы все только начинаете рост, но потом она давит честную конкуренцию, давит свободу. Тебе ли не знать ценность свободы? – Николас отвел взгляд. – Да и ты знаешь, не больно мне хочется ежедневно жать руку иссохшим от собственных пороков кощеям, что виновны в смерти наших родителей… Юлию передернуло. – Вот именно, Коля, – тихо сказала она. – Ты прекрасно понимаешь, чем это закончилось в прошлый раз… Так зачем пытаешься порвать с ними снова? – В этот раз может быть по-другому, – улыбнулся Николас, сжимая ее руку. – А даже если не будет, мне тридцать – самое время рисковать! Юлия взглянула на него с ужасом. – У тебя семья, – лицо брата помрачнело. – У Ильи тоже…  – Ладно, перестань. Я пошутил. Нам ничего не грозит – они не осмелятся повторить то же самое во второй раз, иначе это будет слишком подозрительно… – Смеешься?! – Юлия вскочила со стула, Николас поднялся за ней. – То есть когда отец вышел из монополии, а через полгода погиб вместе с матерью, взорвавшись на новом пароходе – это не было подозрительно?!  – Было, конечно было! – разозлился Николас. – Но ты одного не понимаешь Юлия – я и так в опасности. Все время в опасности! Когда через пару дней после смерти родителей ко мне пришел Сухомлинов, когда он предложил мне вернуться в монополию, когда он мне дочь свою предложил в жены – он знал, что я, напуганный юноша едва за двадцать, побоюсь ему отказать и еще по меньшей мере несколько лет буду плясать под его дудку. Но я вырос, как человек и как делец, и больше его не боюсь. И он знает об этом. Так скажи мне, Юлия, что будет более подозрительно – если я выйду из объединения, меня тоже взорвут, и всем будет очевидно, кому это выгодно, или если я продолжу с виду плясать под дудку монополии, но буду сопротивляться ей скрытно, и, когда меня однажды найдут мертвым, Сухомлинов на похоронах прочитает трогательную речь о том, как он любил своего зятя и как подло его убили неизвестные конкуренты?! Юлия почувствовала, как у нее подкашиваются ноги, и села, совершенно потерянная обратно на стул. Николас, покрасневший, разгоряченный, выдохнул и присел рядом с ней. Несколько минут они молчали, слушая бой часов. – Как Герда отнеслась к твоему решению? – наконец спросила Юлия. Николас раздраженно вздохнул. – Если бы твой муж обвинил твоего отца в убийстве его отца и захотел бы с ним порвать – как бы ты к этому отнеслась?  – Плохо. – Вот именно, – горько сказал Николас, потирая подбородок. – Но ее отношение – это полбеды… Хуже другое. Когда Сухомлинов заваривал все это в прошлый раз, он не мог знать, как мы с Ильей, наследники отца, ко всему этому отнесемся – вернемся ли в монополию или станем играть по-своему. А теперь у него есть прекрасный козырь в виде внуков. Они еще маленькие, и если мы с Ильей преставимся, их деды по материнской линии, что Сухомлинов, что Репнин, отец Илюшиной жены, быстро приберут пароходство к рукам…  – Боже… – выдохнула Юлия. – Так теперь они могут действовать еще смелее?  – Во-первых, да. Но есть кое-что похуже… Николас пододвинул другой стул, сел рядом с сестрой и взял ее за руки.  – Я поэтому хотел с тобой поговорить, – признался он. – Ситуация для меня, для Ильи тоже, наверное, сложилась опасная и безвыходная. Ты же понимаешь, что до сих пор находишься под нашей ответственностью, да? Это грозит тебя двумя вещами. Во-первых, со стороны Сухомлинова логично будет предположить, что для сохранения капитала мы в обход своих детей перепишем его на тебя или, что еще вероятнее, сделаем тебя опекуном над их имуществом, – Юлия выдохнула с ужасом, и Николас поспешил ее успокоить: – Мы так не сделаем, но он может так подумать. А во-вторых, если он вдруг решит разобраться с нами не смертоубийством, а деликатнее – возбудить процесс за мошенничество, хищения или что-нибудь еще, ведь дело наше грязное, тут накопать можно, тень его может пасть и на тебя, Юля… – К чему ты клонишь? – устало спросила она. Голова ее звенела, раскалывалась – как же Юлия не любила, когда дела братьев вторгались в ее жизнь… – К тому, Юль, – ответил Николас, сжимая ее руки, – что тебе нужно от нас отделиться. Тебе кажется, что ты со своим домом, с отцовским наследством – независимая мадам, но закон так не считает. Тебе нужно замуж, Юля. Ради твоей же безопасности. Юлия взглянула на брата с недоумением, а затем, осознав смысл его слов, вырвала свои руки и гордо подняла голову, отмахиваясь от оскорбления. – Мы уже говорили об этом, – твердо сказала она. – И мой ответ – нет. Я не собираюсь, как вы с Ильей, торговать своим счастьем перед врагами!  – Я же не прошу тебя выйти за кого-то определенного! Просто выйди, чтобы обрести независимость от этой семьи. Выйди за того, кто тебе по душе, хоть за этого учителя… Юлия чуть не задохнулась от возмущения. – Матвей мне никто, мы знакомы неделю! – гневно сказала она. – И я говорила, что против любого замужества, ты должен прекрасно об этом помнить… – Я помню, но не понимаю! Ты можешь найти подходящего тебе человека – какого-нибудь профессора, библиотекаря, коллекционера, такого же повернутого на старых бумажках. Дом все равно останется у тебя, твоя работа останется, Юля…  – Ты так уверен? – горько улыбнулась женщина. – После свадьбы я стану собственностью мужа. Мое имущество станет его имуществом. Этот дом, которому я посвятила годы жизни, все наследие деда достанется ему. И откуда я могу знать, что даже просвещенный человек на завтра не сопьется, не продаст это все за долги, не проиграет в карты? М? – У меня есть хорошие юристы, Юля. Мы подпишем бумаги так, что все останется тебе при любом раскладе… – Вот только если у меня будут дети, если они будут голодать, я все равно буду вынуждена пожертвовать всем, что имею. Да и задумайся – даже если никакой беды не будет, дети непременно отнимут у меня все. Каждый год быть беременной, мучиться от этого состояния, потом нянчить все большее и большее число малышей – это же адский нескончаемый труд! Где среди него найти место для той работы, что мне по душе? Ты думаешь, это просто, переписывать библиотеку с тысячами книг? Сортировать письма? Изучать рукописи? Заботиться, чтобы все это не погибло? Нет! Это работа, и она требует времени, усилий. Она несовместима с ролью матери семейства. Никак! Я уже не говорю о том, что с виду все дозволяющий муж мой может оказаться деспотом и просто запретить мне работать… Оторвать меня от призвания, от того, что жизнь мою наделяет смыслом! – А может, это и к лучшему? – не выдержал Николас. – Не думаешь, что тебе пора перестать витать в облаках? Я до сих пор уразуметь не могу, с чего ты решила, будто сомнительное прошлое деда и его безумные мечты – это твое  призвание? Юлия поднялась медленно и взглянула на брата сверху вниз.  – С того что я – Горихвостова, – жестко ответила она. – И всегда буду Горихвостовой. Потому что пока мир вокруг сходит с ума, пока мои братья в грязном мире капитала рискуют шкурами и сами ходят по головам, пока народ умирает от бедности, пока людей наказывают за инакомыслие, пока власть отгораживается от общества и ничего не хочет менять – у меня есть отдушина… Я храню память о человеке, что до самой смерти не смирился с порядком вещей. Также как с ним не собираюсь мириться я.  Тяжело дыша, Юлия посмотрела на брата. Тот сидел, весь бледный, теребя золотые кольца на руках. Лицо его выражало то ли гнев, то ли отчаяние.  – Что еще скажешь? – спросил он после недолгого молчания. – Не думала вслед за дедом вступить в какое-нибудь тайное общество? Пойти бомбы бросать в царей – тебе же они так не нравятся? Или памфлетики печатать? Вон у меня на кораблях недавно развели агитацию среди матросов – пишут в бумажках своих, мол я народ граблю, мол я на спинах мужиков своих капитал сколачиваю! Ты тоже, наверное, так считаешь? Юлия промолчала.  – Так чего же ты тогда за книгами сидишь? – еще более раздраженно сказал Николас. – Иди на баррикаду! Стреляй иди по помещикам, по буржуям вроде меня! Промывай мозги народу! Делай революцию! Отчего нет? – Оттого, что я знаю, как бывает, когда идешь против порядка, – тихо сказала она. – И я боюсь. Боюсь бесчинства государства, боюсь подлости его выкормышей… Я помню, как ты выносил меня на руках их пожара, как мы смотрели на горящий в темноте пароход… Как Илья рыдал, какое мертвое лицо было у тебя… Как я впервые почувствовала, что в большом мире нет справедливости. Что никто не сможет меня защитить, если я стану противиться его порокам.  Юлия замолчала. В горле была горечь, глаза щипало, и невыносимая пустота высасывала из нее жизнь. Как он, переживший все то же самое, мог не понимать ее? Почему не отказался от этой игры в хищников и жертв, почему обрекал семью на копошение в этих нечистотах, на бесславную смерть в них… Почему, стремясь всех спасти от ошибок деда, ни разу не задумался о том, какой моральной ценой это обернется?.. Николас поднялся и обнял ее. Юлия прижалась лбом к его мягкому плечу и сказала сдавленно: – Будь осторожен, пожалуйста. – И ты, коза моя, – с тревогой ответил Николас. – Все равно мне тебя не переубедить.