X

На поиски нужных бумаг ушло около получаса. Все это время Николас, успокоившийся, но все еще сердитый в глубине души, делился планами по переустройству пароходства, прокладыванию новых маршрутов, строительству судов, но Юлия слушала его вполуха. Голова ее разрывалась от новых тревог, что, сливаясь со старыми, рождали все более скверные страхи. Теперь, когда Николас признался ей в намерении войной идти на кровных врагов, она думала о Жене с еще большей тревогой. Думала о том, каким безрассудным казалось решение ее приютить, когда положение самой Юлии было таким хрупким. Если ее убьют, как убили родителей? Если ее лишат имущества? Что будет тогда с Женей? Сможет ли она выбраться, найти новый приют?  А если ее найдут… Теперь это грозило не только свободе Юлии, но и репутации Николаса. Если по закону она была под опекой брата, то ее преступление могло бы сделать его подозрительным в глазах власти и дать хороший козырь в руки монополистов. Но еще хуже было другое – со вступления нового царя на престол страна находилась на положении усиленной охраны, что позволяло губернаторам своим распоряжением закрывать любые предприятия, замеченные в чем-то антиправительственном. Юлия сомневалась, что ее преступление приведет к репрессалиям против дела братьев, но если кто-то взялся бы раскручивать эту историю, она могла бы зайти очень далеко. Юлия могла не только Николаса и Илью лишить всего. Она могла уничтожить весь мирный ход своей жизни, потерять дом, свое призвание и свободу… Николас отбыл ближе к полудню, пообещав навестить сестру еще как-нибудь, если доберется до города. Напоследок он расцеловал Юлию в обе щеки, поправил заботливо ее пенсне и сказал – ласково, но настойчиво: – Подумай, Юля. Прошу тебя. На эти слова она лишь усмехнулась. Если бы он только знал, как много она думает, как много переживает… Проводив взглядом сани, что уехали в солнечный морозный день, звеня колокольчиками, Юлия ушла в дом. Стараясь не попасться на глаза Настасьи, что за прогул завтрака точно бы ее отчитала, она спряталась в библиотеке. Та встретила ее привычным запахом старой бумаги, танцем пыли, сияющей на солнце, и обволакивающей тишиной. Но если раньше спокойствие это ощущалось домом, защищенностью, то теперь, когда внутри все клокотало волнением, в безмолвии библиотеки это слышалось еще громче, резче, невыносимее.  Едва подойдя к полке, где хранились описи и каталоги, Юлия поняла, что на такую работу ее не хватит – запись книг требовала внимания к деталям, к повреждениям, а она сегодня думала беспрестанно о Жене и своем положении. Поэтому, потоптавшись у шкафа в нерешительности, Юлия решила заняться другим – письмами.  Они, пока не приведенные в порядок, хранились у нее в отдельном шкафу с маленькими ячейками. В каждой из них лежала переписка деда с каким-либо его знакомым, но система эта, созданная еще самим Горихвостовым, никуда не годилась. Во-первых, письма адресатов Юлиного деда и отпуски его собственных писем лежали часто вразнобой, где-то писем не хватало, отчего ход разговора совершенно терялся. Да и внешний вид бумаги при таком хранении никуда не годился – многие письма слипались, желтели, мялись, расплывались, отчего Юлия уже давно поняла, что метод нужно менять.  Решением проблемы стали конволюты. Восстановив полностью какую-либо переписку, разложив по порядку все письма адресатов, отпуски или подлинные письма деда, если таковые имелись, Юлия сдавала полученную папку в переплетную мастерскую, где для нее изготавливали крепкий конволют. В нем уже ничего не мялось и не терялось. Вот только чтобы качественно его сделать, нужно было сначала разложить все письма в верной последовательности. Но для того, как правило, требовалось не меньшее внимание, чем для работы с рукописями, поэтому сегодня Юлия выбрала для себя задачу полегче.  Во время путешествия в Россию она собрала много подлинных писем деда, и теперь ей предстояло дополнить ими собранные переписки, опираясь на отпуски. Так как те полностью копировали тексты отправленных писем, разложить все в верном порядке было совсем не сложно, но работа это была долгая и монотонная.  “Самое то”, – подумала Юлия, раскрыв перед собой на столе толстую папку. – “Иначе бы не добралась”. Час за часом она раскладывала письма, осторожно поднимая каждое, будто они были выточены из хрусталя. Для кого-то лишь бумажки, для нее они были ценнее всего на свете – письма деда и письма друга его юности, того самого Павла Ивановича Пестеля… Порой Юлии казалось, что его призрак ходил за дедом до конца его жизни, настолько часто и совершенно неожиданно порой Василий Иванович его вспоминал. Вот пришли они как-то с маленькой Юлей посмотреть на новый пароход Лавра Васильевича. Видят – идет рабочий парень с ящиком на плече, еле плетется, закрыв глаза и дыша тяжело, как загнанная лошадь. Прошел немного и упал, а ящик, тяжелый, с острыми углами, прямо на него. Толпа вокруг взволновалась, начала кричать наперебой десятками голов. Кто-то рявкнул громко, пытаясь найти врача, что у бедного парня раздробило плечо. А он сам лежал на земле с закрытыми глазами, будто мертвый. Отдыхал.  – Бедный человек, надорвался, – жалостливо говорил Василий Иванович, отворачивая внучку от печальной картины. – Помнится, мы в наше время буржуями на западе восхищались, да… А вот Павел Иванович наш всегда говорил, что они – хуже помещиков, ничего кроме денег не видят, люд простой загоняют, как кобыл. Вот и папка твой такой, прав был Павел Иванович… И так было часто. В Британии ввели дурной закон – а Павел Иванович говорил, что строй у них тоже несовершенный; в Америке вспыхнула Гражданская война – так все мы были против рабства, но Павел Иванович ярче всех его клеймил; в России плохо провели крестьянскую реформу – так он еще сорок лет назад говорил, что в руках дурной власти самое лучшее намерение выйдет криво! И Юлия видела, как бы дед ни любил остальных своих товарищей, Пестель прямо таки восхищал его.  – Они повесили пророка, – сказал как-то дед, вспоминая казнь товарищей. – Мы смотрели на шаг вперед, он смотрел на два; мы мыслили настоящим, а он будущим. Он был умнее нас всех, но никогда не смотрел свысока, лишь убеждал нас, медленно и спокойно, в своей правоте. Когда мы встретились, я думал французскими книжками и Радищевым, а после первого же разговора стал думать головой… Несколько лет до ареста Пестеля в двадцать пятом году они с дедом вели переписку. Сначала, годах в восемнадцатом-девятнадцатом, она была острой, с бесконечными спорами, а со стороны деда даже возмущениями – в голове его, землевладельца и офицера, долго не уживалась мысль об освобождении крестьян с землей, и уж тем более о нарушении присяги, о пролитии крови… Но Пестель, ломая под железную свою логику мягкий французский язык, доказывал ему напористо, что переворот в русской жизни необходим и, более того, неизбежен, а дед с каждым письмом отступал все больше перед его авторитетом. Поэтому письма их двадцатых годов были уже совсем иными, являя собой дискуссию равных и в главных вещах согласных друг с другом товарищей.  Но тексты их все еще горели огнем крамолы. Перекладывая их с осторожностью, Юлия не уставала поражаться находчивости деда, что за несколько дней до восстания весь архив свой отправил к родителям. Промедли он, и письма либо затерялись в урагане мятежа, либо попали в руки следствия и навсегда похоронены были в Третьем отделении. Но теперь они лежали целые перед Юлией, раскрывая историю не только личной дружбы и революционного товарищества, но и идейного становления одного офицера… Юлия задумывалась о том, как хорошо бы было перепечатать все это или еще лучше – описать в отдельной работе. Но дело бы это было тщетное – издать нечто подобное власть бы не разрешила. Да и помимо этого у Юлии было полно работы. Прежде чем браться за научные труды, нужно было успеть переписать, упорядочить всю библиотеку. И уложиться с этим делом в маленькую человеческую жизнь, ведь дело ее вряд ли кто-то станет продолжать… “И если меня арестуют, все это погибнет”, – подавленно подумала Юлия. – “Стоит ли это свободы девушки, которую я едва знаю?” Было бы настолько проще, если бы она хоть что-то о себе рассказала. Если бы Юлия могла сопоставить достоинства ее личности и личности деда, которым восхищалась. А то бог знает, в чем могла быть замешана эта совсем непримечательная с виду девочка… Юлия уже совсем отвлеклась от писем и лишь смотрела в стол, думая о своем, когда спустя несколько часов в дверь библиотеки сдержанно постучали.  – Да?  – Это Вадим, – раздался голос из-за двери. – Ребят привел.  Юлия сначала совсем не поняла, о чем он говорил. А потом в ее памяти вспыхнул разговор недельной давности, что проходил между ней, Вадимом и еще не арестованным Димой Калининым за пару дней до письма, затмившего все ее прошлые обещания. – Мы делаем кружок, – говорил тогда Вадим. – У нас есть несколько очень толковых ребят, но они сомневаются. Бояться, что за наши сходки, особенно за чтение запрещенных книг, нас могут арестовать. Чтобы преступить закон из принципа, им нужен толчок, вдохновение. Поэтому я прошу вас, расскажите им немного о Василии Ивановиче. Мне кажется, это может помочь.  Юлия тогда согласилась с радостью – она всегда любила гостей, что интересовались судьбой ее деда, будь это учащиеся, интеллигенция или ссыльные. Но теперь, когда Женя и Николас не выходили из ее головы, она едва ли чувствовала в себе силы, чтобы поймать то самое вдохновение, с которым обычно вела беседы… – Заходите, здравствуйте! – приветливо поздоровалась она с ребятами, пропуская их внутрь. – Присаживайтесь вокруг стола. Лучше поближе друг к другу. Проходя в библиотеку и удивленно озираясь по сторонам, ребята дружелюбно приветствовали Юлию и рассаживались на стулья. Молодых людей было шестеро. Все из местной семинарии, но одеты были совершенно по-разному – кто-то в сюртук подороже, кто-то в дешевый пиджак с заплатками, кто-то и вовсе был в косоворотке. Особенно выделялся полного телосложения молодой человек с бородой, большой головой и крепкой шеей, на котором сюртук сидел так плотно, что казалось – он либо вот-вот порвется по швам, либо придушит бедного юношу. Но как бы нелепо и неповоротливо он не выглядел в таком виде, лицо у него было очень доброе, открытое.  – Это Боря, – представил его Вадим, как всегда подтянутый и строгий. – Он теперь мой главный помощник. – Твоя склонность к нечаевщине меня пугает, – осторожно сказала ему Юлия. Вадим безразлично пожал плечами, Боря же, почтительно поклонившись Юлии, отчего старый сюртук его затрещал, ответил вместо товарища: – Вадим у нас главный не просто так. Все же его идеей был кружок, да и книги он достает. К тому же в разных теориях понимает гораздо лучше – он читал много того, что нам и не снилось… Вадим нахмурился и сказал сердито: – Например, двадцатую главу Исхода в Синодальной Библии… Не сотвори себе кумира.  Боря, не сразу уловив шутку в серьезных словах товарища, сначала смутился и покраснел, и лишь тогда неловко рассмеялся, когда остроту товарища подхватили другие ребята. Юлия ободряюще потрепала его по плечу и пригласила сесть рядом с ее местом, а сама пока открыла большой стеклянный шкаф и достала из него широкую бордовую папку и к ней небольшой рукописный журнал. Пока она искала нужные страницы, ребята по очереди ей представлялись, но Юлия, чья голова и так была забита именами, датами и тревогами, всех, кроме Бори, запомнила скорее по одежде.  – Значит, увлекаетесь крамольными идеями? – спросила она, по-учительски поправляя пенсне. Все семинаристы, кроме Вадима, потупились.  – Искать правду – это не крамольно, – возразил он.  – Мой дед, Василий Иванович Горихвостов, тоже так думал. Но если вам пока нужно разобраться в себе, узнать, в чем ваша правда, то он был уверен к тридцати годам, что нашел свою. И хотел донести ее до всех, внедрить высшую справедливость в саму суть русской жизни… Емко она рассказала о проектах отмены крепостного права, об идеях конституционного или республиканского правления, введения в стране избирательного права, гражданских свобод. Особенно она остановилась, конечно, на свободе слова. – О том, о чем мы говорим теперь, говорить нельзя, – честно призналась она. – И это несправедливо, что власть, которую мы не выбирали, запрещает нам высказываться, читать, думать инаково. Я очень прошу вас, никому не говорить о том, что вы услышите от меня. У меня нет цели на что-то вас агитировать. Мне лишь хочется поведать о прошлом… Восемь лет назад в либеральном салоне Юлия, еще совсем наивная, вздумала пересказать воспоминания деда. Тогда на нее донесли, но то было еще до “Народной воли”, до цареубийства, и к ее делу подошли снисходительно – она отделалась строгим внушением. Но темную камеру со скользкими стенами, где она провела два дня, клопов в подушке и давящее чувство оторванности от всего она помнила и по сей день, как и наглый, развязный тон жандарма, что вычитывал ей за культурную работу так яростно, будто она кого-то зарезала.  Повторения этого она не хотела, поэтому и приходилось оговариваться. Хотя теперь, когда она каждую минуту совершала преступление еще более тяжелое, оправдания ее казалась до боли смехотворными. – Мой дед состоял в Южном обществе декабристов – более радикальном и демократичном, – начала она свой рассказ. – Они много спорили между собой и с северянами о том, как будет выглядеть новая Россия, многие вопросы так и оставляли нерешенным, не зная, как повернется судьба… Но та, как оказалось, и вовсе не дала им возможности что-то изменить.  Под внимательными взглядами ребят, Юлия развернула альбом на первой странице. Дед ее рисовал всю свою жизнь и оставил десятки работ. Особенно он любил акварель. – Масло, карандаш – это скука смертная! А акварель она хороша, она подобна войне, – посмеивался он, – один неверный мазок и кончено!  Неудивительно, что с таким подходом к искусству рисовал он тоже не натюрморты с пейзажами. Василий Горихвостов объездил всю Европу, каждую страну, что волновалась в эпоху забвения Наполеона – Испанию, Неаполь, Грецию; а потом завершил свой блистательный тур по революциям участием в восстании против русского царя. И с каждой такой заварушки он привозил альбом, полный не рисунков, а впечатлений, полный огня, крови и пороха. Полный мыслей и чувств ищущего сердца… Юлия достала альбом 1825-1826 годов. Открывал его портрет не старого еще человека, пухлощекого, с воздушными светлыми волосами, но совершенно плоским, уставшим взглядом. Нарисован он был подробно, красиво, но как-то тускло, разочарованно… – Царь Александр Павлович, – пояснила Юлия. – Дед знал его лично, а во время войны с Наполеоном, после того как сбежал из плена, пользовался его расположением. В ранние годы он царя обожал до безумия – они оба были молоды, и Александр казался ему воплощением чаяний России, тем энергичным героем, что спасет ее от застоя. И от того на фронтах он сражался за своего императора так отчаянно, как только мог. Но вот Наполеон был побежден, Европа усмирена, а в России все также было тихо. Никаких реформ, никакого движения и царь, молодой старик, который не то что не хочет преобразований, но и править-то устал… Такое положение вещей не могло не будоражить радикальные умы, но все обострилось еще больше, когда Александр внезапно скончался… Юлия перевернула страницу, и от гротескного различия портретов на развороте ребята удивленно переглянулись. Справа был изображен также детально и похоже светловолосый мужчина с мясистым лицом, что имело неумное, обиженное выражение. А рядом быстрыми, ярко-синими пятнами изображен был не человек скорее, а воплощение подавленного гнева, в котором лишь по форме усов да ледяному взгляду можно было узнать нового императора… – После смерти бездетного Александра его наследником должен был стать, – Юлия указала на аккуратный портрет слева, – его брат Константин Павлович. Но тот был женат на женщине недостаточно высокого происхождения, а поэтому не смог бы передать престол своим детям. Из-за этого Александр по тайному завещанию сделал наследником другого брата – Николая,  но власть и общество узнали об этом слишком поздно, когда присяга Константину уже была принесена. Когда была объявлена переприсяга, когда народ, удивленный ею, заволновался, члены тайных обществ поняли – пришло время действовать… – Ваш дед был на Сенатской? – не выдержал Боря. Большие глаза его слезились от нетерпения, но Юлия мягко осадила его пыл. – Нет, – легко и хитро улыбаясь, сказала она. – Он был из южан, из офицеров Черниговского полка…  Ребята, пораженные, подались к ней ближе, но в этот момент дверь тихо скрипнула, и все они вздрогнули от испуга. Боря даже закрыл лицо руками, а Юлия, перед глазами которой всплыла ухмылка Скуратовича, все сжалась внутри от страха.  Но это был лишь Матвей, что осторожно проскользнул в комнату и спросил тихо: – Я могу тоже послушать?  Юлия с облегчением кивнула, но пока он ставил себе стул рядом с Борей, следила за ним не отрываясь.  “Шпионить пришел”, – сказал резкий голос Ларисы в ее голове, но женщина от него отмахнулась. Матвей же сел спокойно, взглянул на нее карими своими глазами и приготовился слушать как ни в чем не бывало.  – Восстание северян в Петербурге на Сенатской площади, как вам известно, было быстро подавлено, – снова заговорила Юлия. – Император Николай, – она указала на портрет справа и заметила краем глаза, как Матвей нахмурился, – взошел на престол. И поэтому южане поняли, что им нужно действовать стремительно, иначе они не только оставят без ответа кровь товарищей, но и упустят шанс для революции, последний, быть может, на много лет вперед… Юлия перевернула Николая, и ребята, снятые с мушки его ледяного взгляда, выдохнули. Но тут же подались вперед, увидев большую многофигурную иллюстрацию. На ней перед жарким костром сидел непринужденно человек с бумагами в руках и, приоткрыв рот, будто говоря что-то, смотрел в огонь горящим взглядом, пока мысль скользила по открытому его лицу и обволакивала всех, кто сидел рядом. А эти люди, чуть меньше освещенные пламенем, но тянувшиеся к нему пылающими от волнения лицами, одетые в шинели да потертые кивера, были простыми солдатами, которым скоро предстояло ринуться в неравный бой… – Сергей Муравьев-Апостол, – представила героя рисунка Юлия. – В беседах с простыми вояками он был лучшим, и если у Пестеля мой дед учился идеям, то у него – народному языку, мышлению. Служа в одном полку, они дружили, часто спорили о всяком, но вечерами всегда шли вместе говорить с солдатами – объясняли им, почему вредна деспотия, почему люди друг другу – братья, почему народ должен править сам… – И солдаты их понимали? – удивился один из ребят.  Юлия покачала головой. – Немногие, – с горечью сказала она. – Но южане пыталась искать пути. Муравьев-Апостол, – она указала на бумаги в его руках, – написал совершенно особое произведение. Как думаете, в форме чего можно было донести для простого богобоязненного человека свои идеи? Ребята задумались и замолчали. Юлия по очереди посмотрела на каждого из них, и вдруг встретилась глазами с Матвеем, что смотрел на нее, прося возможности ответить. – Думаю, это еще школа Лютера, – сказал он, когда Юлия жестом позволила ему помочь ребятам. – Нет более совершенной формы для пропаганды, чем катехизис.  Семинаристы, удивленные таким очевидным ответом, зашептались, а Юлия ответила с улыбкой. – Да, верно. Он написал “Православный катехизис”, где в форме вопроса и ответа писал о том, что Бог создал человека для веры, счастья и свободы, и оттого цари – богоотступники, ведь отбирают у людей и то, и другое, делая их рабами своей воли. И потому долг каждого христианина – противиться тирании… – Но как это возможно? – не выдержал Боря. Лицо его пошло красными пятнами. – Разве может и государство, и те, кто выступают против него, исходить из одной веры?.. Мой отец, священник, всегда говорит, что только безбожник может выступить против богоугодной власти… – Муравьев и об этом писал, – ответил вперед Юлии Вадим. – Он объяснял солдатам, что царская власть, любая, искажает суть христианства, чтобы через бога подчинить себе человека, тогда как он должен идти только за богом, а не за тем, кто оскверняет его имя на земле.  – Да, все так, – подтвердила Юлия. – К тому же многие солдаты были уверены, что идут воевать за Константина против его брата-узурпатора. Многие и вовсе пошли, ведомые толпой… Когда стали известны вести из Петербурга, когда офицерам удалось отбить у войск арестованного Муравьева, действовать следовало быстро. Было не до долгих бесед и споров – нужно было убедить солдат в праведности дела и пустить их вперед. Немедленно. – Юлия вздохнула. – И беда была в том, что даже сами лидеры выступления не знали толком, зачем…  Юлия перевернула страницу и открыла, к удивлению всех, не рисунок, а карту. Конечно, она была кривая, приблизительная, но безнадежную картину показывала точно.  – Восьмерка? – удивленно спросил один из ребят. – Они шли восьмеркой? Почему не на Петербург? – Они оказались в безвыходной ситуации в окружении царских войск, – пояснила Юлия. – Им приходилось лавировать, чтобы не попасться властям, тем более что точного плана – куда идти, зачем, лидеры создать не успели… Оставалось только идти вперед, держать оборону из последних сил. Юлия стала медленно листать страницы с эпизодами восстания, рассказывая истории нескольких дней мытарств черниговцев. Вот солдаты идут строем по заснеженной дороге. На лицах их напряжение, тревога, кто-то уставился неуверенно под ноги, кто-то оборачивается назад, а кто-то – в числе них офицеры, друзья деда, Кузьмин и Соловьев, – смотрят вперед, прямо и уверенно… Вот на другой изображены крестьяне – глядят исподлобья, с недоверием на Бестужева-Рюмина, что широким жестом зовет их присоединиться к полку. А позади него солдаты-черниговцы выносят на глазах возмущенной бабы из избы бочонки с водкой…  – Разброд и неуверенность росли с каждым днем, – говорила Юлия. – Офицеры полка хотели лучшего, но понимали, что скоро их ждет смерть. Их вела только одна надежда, что другие части, узнав о восстании, поддержат мятеж, что солдаты войск, брошенных против них, опустят штыки и побратаются с ними. Мой дед до последнего дня пытался говорить с крестьянами, с солдатами, надеялся, что искра, оброненная восставшими, не затухнет… Но увы.  Юлия перевернула страницу, и ребята ахнули. Вадим задышал часто от возмущения, а Матвей, на чьих глаза давно появились слезы, коснулся пальцами губ. На работе изображен был бой при Устимовке. Юлия всегда смотрела на работу эту с мрачной гордостью – хотя рисунки деда и отдавали неловкой лубочностью, все-таки он был прирожденным художником и чувства свои передавал даже слишком пронзительно. Вот и на этой работе, нарисованной снизу вверх, будто художник лежит на земле, проваливаясь за спины рвущихся в атаку солдат, был изображен Муравьев-Апостол, что, широко раскрыв рот, звал товарищей за собой. За ним были сами солдаты – испуганные и решительные, устремленные вперед и падающие на землю, изрешеченные картечью… А между десятков спин героев и лиц трусов, вдалеке – верные царю войска, что палили из пушек по расстроенному полку… – Под Устимовкой, – пояснила Юлия, – восставшие столкнулись с царскими войсками. Те завели их в ловушку и без предупреждения открыли огонь из артиллерии. Сначала ядрами, – ребята вздохнули, – потом картечью… Полк быстро рассеялся. Его держал только командный голос Муравьева, но тот был тяжело ранен… – Ваш дед тоже? – нетерпеливо спросил один из ребят. – Почему на рисунке он будто лежит на земле… Юлия промолчала. Под взглядами ребят она встала из-за стола и достала из шкафа маленькую шкатулку. Отложив в сторону крышку, она явила свету золотой наперсток, к которому прикреплена была цепочка с лорнетом. – Нет, – сказала она, передавая шкатулку по кругу, – ранен он не был. Случилась очень нелепая история. Дед очень любил всякие… выходки, – Юлия невольно улыбнулась. – Еще до войны двенадцатого года, когда он только поступил на службу, еще молодой и совсем, будем честны, безрассудный Васька-Горихвостка очень любил потешаться над судьбой, крутя на среднем пальце заряженный пистолет. И вот однажды он случайно нажал курок и на глазах гостей одного из самых блестящих салонов Петербурга отстрелил себе фалангу пальца… Ребята не сдержались от нервных смешков, даже вечно серьезный Вадим улыбнулся. – Стоит ли говорить, что случай этот деда ничему не научил, – улыбнулась Юлия. – После того, как рана зажила, он прикрепил к пальцу-культе наперсток, а к нему – цепочку, на которую надел лорнет. Эта его выдумка всем очень нравилась. Только одна девица при виде него сказала шепотом, что господин это “блестит глупостью”. И в ту минуту дед понял, что его холостая жизнь окончена… Ребята снова рассмеялись. От этих романтических историй все немного успокоились, но Юлия, дав место душевному отдыху, вернула всех в двадцать шестой год. – Так вот цепочка эта вновь сыграла злую шутку. Дед не расставался с ней никогда даже на поле боя. И в решающую минуту после первого залпа, когда он хотел выйти вперед солдат за Муравьевым, один из черниговцев зацепил ее штыком. Дед потерял равновесие, пытаясь удержаться на ногах, споткнулся о павшего товарища, упал и в этот момент раздался второй залп. Солдаты, бросившиеся назад, втоптали его в землю, – Юлия снова указала на рисунок. – Муравьев-Апостол впереди всех и падающие сослуживцы – это последнее, что он запомнил, прежде чем потерять сознание. Очнулся он уже под стражей, весь в синяках, со сломанным ребром и разбитым носом… – А остальные черниговцы? – спросил, бледнея, Боря. – Восемь человек были убиты, десятки ранены, – ответила Юлия. – Почти тысяча солдат была взята в плен, среди них несколько офицеров. Вспоминая погибших товарищей, дед всегда говорил со слезами на глазах, что хотел бы весь полк схоронить под Устимовкой. Что им, особенно солдатам без роду и племени, лучше бы было в земле, чем в руках врагов… Юлия вновь перелистнула страницу, но долго держать ее не стала, увидев, как побледнели ребята. На рисунке изображены были солдаты, которых прогоняли через строй. Худые, обнаженные по пояс, они сгибались от боли, ползли на коленях, истекая кровью от ударов черных шпицрутенов. Тех, кто не мог идти, волочили за собой безразличные офицеры, и уже сложно было отделить грязную плоть от шматков порванной ткани. – Больше ста человек прогнали через строй, – тихо сказала Юлия. – Потом отправили на каторгу. Деда не прогоняли, он был благородной крови, и он до конца своих дней винил себя в том, что не принял страшной кары с товарищами.  Юлия указала на рисунок, который открыла минуту назад. Ни одного человека не было на нем – лишь пустая виселица на фоне голубого неба, а на ней надпись “К вечному их посрамлению” и фамилии – Кузьмин, Щепилло и Муравьев… – Они погибли во время восстания? – спросил Боря. – Щепилло погиб, – ответила Юлия. – Брат Муравьевых, Ипполит – застрелился, Кузьмин тоже. Деду всегда тяжело было рассказывать о них, поэтому он отшучивался. Говорил, что они молодцы – сами себе нашли пулю, не ждали царской милости. Ведь на Муравьева и Бестужева власть поскупилась… – Их повесили? – спросил один из ребят. – Да. И деда до конца жизни это возмущало. Он считал, что его товарищи были достойны хотя бы пули. Юлия замолчала ненадолго, вспоминая лицо деда в такие минуты: хмурое, раздраженное на первый взгляд, но со второго – отчаянно-печальное, злое от бессилия изменить хоть что-то. – Большинство солдат сослали служить на Кавказ, – продолжила она. – А дед, как и все, кто участвовал в выступлении сознательно, пошли по этапу на каторгу, в Сибирь. Но это уже другая история… Юлия передала ребятам альбом, чтобы те могли полистать его сами. Пока семинаристы, затаив дыхание, рассматривали рисунки, женщина отвечала подробно на их вопросы. Кого-то интересовали боевые действия, кого-то разведка, кого-то судьбы восставших, и ребята задавали вопросы наперебой, только Боря сидел рядом с Юлией тихо. Порываясь порой что-то спросить, он сдерживал себя, но на глазах его предательски выступили слезы.  Только минут через сорок, когда в беседе возникла паузы, он повернулся к Юлии и спросил тихо: – Ваш дед жалел? Жалел об этой крови? Ведь столько людей погибло зря… Юлия посмотрела на молодого человека внимательно, взвесила все и ответила: –  Он понимал, что иначе быть не могло. Что это был единственный их шанс на восстание, единственный шанс что-то изменить, и они не могли его упустить, – женщина вздохнула, вспоминая деда, что каждый декабрь бродил по дому совершенно потерянный, без сил даже хмурить седые брови. – Но конечно, он жалел. Еще во время следствия он каялся за смерти однополчан. Каялся за то, что без точного плана повел их на смерть, надеясь лишь на восстание других частей… – Но он же понимал, что борьбы без крови быть не может? – хмурясь, спросил Вадим. – Он понимал, что их подвиг станет вдохновением для потомков? Юлия покачала головой. – Нам легко говорить спустя полвека. Но он видел лишь кровь товарищей, бессмысленно пролившуюся, видел новое царствование, что было еще хуже предыдущего – как он должен был понять, что принес в этот мир вдохновение, а не смерть?  – Он отрекся от своих взглядов? – спросил Матвей. – От взглядов – нет, но от методов – да. В последние годы он боялся даже призрака насилия, считал, что любое восстание губительно, а к светлому будущему нас могут привести лишь реформы и компромиссы. – Это подло, – неожиданно зло сказал Вадим. Юлия опешила – ей показалось, что она ослышалась. – Прости? – Это подло, – твердо повторил Вадим, сжимая в кулак смуглую руку. – Кровь уже пролилась, люди погибли. Как можно отречься от их подвига, как можно бросить борьбу, оставить жертву сотен солдат бессмысленной? Юлия посмотрела на него растерянно – уж от кого, но от Вадима она такого не ожидала. Пару секунд она не могла найти ответа, не могла найти того слова, что ярче уже описанных ею мытарств Черниговского полка показало бы причину поворота, произошедшего в сознании Василия Ивановича. Но тут к ней на помощь неожиданно пришел Матвей. – Разве это плохо, что человек меняет свои взгляды? – спокойно спросил он. – Мы существа думающие, развивающиеся. Разве не естественно для нас искать правду, сомневаться, принимать идеи и отвергать их? Узкие глаза Вадима превратились в черные щелки.  – Из-за таких людей мы и видим вокруг себя идейный бардак, – сказал он. – Ни одна идея не существует в чистом виде. Христиане – лгут, раболепствуют и убивают. Революционеры – бросают оружие, предают друзей. Стоит жизни сказать свое слово, и каждый гнет идеальные доктрины под себя. Разрушает их. Тем самым доказывает другим, что они ничего не стоят. Лучше уж не принадлежать ни одной идее, чем вечно менять сторону.  – Не думаю, что Василий Иванович поменял сторону, – задумчиво ответил Матвей. – Он лишь прибавил к своим идеям ту, которой его научила жизнь. Разве это дурно? – Дурно. – Когда Вадим сильно хмурился под его кожей появлялись какие-то бугры, будто гнев бурлил под ней. – Если ты выбрал сторону, то следуй ей до конца. – Да разве человек так может? – Может, да слаб для того.  – И что же делать? – искренне удивился Матвей. – Ни во что не верить? – Да, – твердо кивнул Вадим. – Если не можешь быть преданным идее – не причисляй себя ни к одной! Все молча смотрели на Вадима. Матвей тоже. – А у тебя выходит быть преданным?  – спросил он тихо. – К какой идее причисляешь себя ты? – Ни к какой. – Так ты нигилист? Вадим вскочил, Матвей машинально поднялся вслед за ним.  – Выходит так. Но я не лицемер.  Собранный, прямой и сжатый, как пружина, Вадим стоял не двигаясь и смотрел на оппонента со сдержанной угрозой. Все, включая Юлию, затаили дыхание, только Матвей был спокоен. Снятый сюртук его висел на спинке стула, и теперь молодой человек, белокожий, был в одной лишь невесомой рубашке с бабочкой, и светился легкостью нежного ветра, тогда как Вадим, весь в черном и смуглый лицом, казался твердой скалой.  – А ты, товарищ флюгер, кем будешь? – спросил он. Матвей улыбнулся. – А не меньший никто, чем ты, – ответил он. – Но пока ты стремишься все отринуть, я все принимаю… – “Принимать все” значит “не принимать ничего”. – Вероятно, так и есть, – просто согласился Матвей. – Но не в этом ли прелесть познания человечества – узнавать его через чужие, бесконечно разнообразные мысли? Разве не честно это – признавать за всеми право говорить и думать по-своему? И разве не хорошо в решающую минуту выбирать не среди своих скудных мыслей, возможно порочных, а среди необъятного множества идей, накопленных людьми?  – Это хорошо, когда речь идет о культурах, религиях. О чем-то безобидном, – на миг взгляд Вадима остекленел. – Тогда хорошо выбирать, искать свое место… Но! – прежний напор вернулся к нему. – Идеи же бывают губительны. Хорошо бы было, если бы Спартак предал рабов и пожал руку Крассу? Если бы Христос бросил камень в блудницу? – Вадим поморщился. – Людей делают великими высокие идеи и преданность им. Если ты нашел идею и уверен, что она совершенна – следуй ей, убивай и умирай за нее, меняй ради нее мир. Но не трогай до тех пор, пока не уверишься, что она – та самая. Иначе, – Вадим указал на альбом, – принесешь только горечь и разрушение! – Но разве может идея быть совершенна? – тоже распаляясь, но скорее от наивного возмущения, спросил Матвей. – Идеи создают люди, а люди не безупречны – они ошибаются, они боятся, они испытывают влияния. Так как менять мир к лучшему, если нет ни одной кристально чистой мысли, что помогла бы нам в этом? Вадим нахмурился еще сильнее и, миг подумав, ответил: – Не будь в мире ни одной верной идеи, он не достоин бы был того, чтобы его спасать. Юлия от ужаса округлила глаза, а Матвей спросил тихо: – Но все же ты считаешь, что такая идея есть? – Да, – ответил Вадим. – Это социализм, и если и он не верен, то… – Остановимся здесь, – прервала его Юлия, нервно кутаясь в платок. Поднявшись вслед за Вадимом и Матвеем, она забрала у них инициативу, и молодые люди, осажденные, сели. – Оставьте эти споры для кружка. Говорить о социализме очень опасно, а у меня есть люди в этом доме, за которых я несу ответственность, – лицо спящей Жени возникло перед ее глазами. – Мы не можем их подставлять подобными разговорами, ясно? Вадим и Матвей, взбудораженные спором, покорно кивнули. Остальные ребята посматривали на них с беспокойством, но без страха. – Думаю, мы нашли тему для первого спора в кружке, – примирительно улыбнулся Боря.  – Не опасно ли? – спросил семинарист в пиджаке с заплатками. – Конечно, опасно, – отозвался другой, в косоворотке. – Но люди вон, под штыки шли. Какие мы мужчины, если даже слово боимся сказать?  Ребята его слова восприняли с воодушевлением – послышались предложения, что еще можно обсудить, почитать и Юлия, успокоенная села на место. Свою роль она выполнила. – Тогда с кружком решено, – подытожил Вадим. – А там уже решим, где собраться. В отличие от Матвея, что покраснел сильно, и бегал взглядом, размышляя о чем-то, Вадим уже снова был непоколебим. Но вдруг, словно вспомнив о чем-то, он задышал чаще, что было с ним редко, и исподлобья взглянул на Юлию. – И к вам мы еще зайдем, Юлия Лавровна, – будто извиняясь, сказал он. – В следующий раз постараемся без споров. – Да спорьте бога ради! – примирительно сказала Юлия. – Дед мне говорил, о том, как они спорили в свое время. Ваш диспут так – бриз в ярости урагана... Вот и нашлась новая тема для беседы. Влившись, словно буйный ручеек в спокойную реку, в привычные рассказы о прошлом, Юлия выдохнула свободно и вновь начала рассказывать ребятам о том, как Пестель убедил ее деда, некогда крепостника до мозга костей, в необходимости освобождения крестьян с землей. Но все то время, пока говорила, думала: ведь правоту декабристов о необходимости развивать промышленность, освободить крестьян – доказало время, преимущества республик – доказали Франция, Америка. Быть может, поэтому ей так просто было сочувствовать деду и его товарищами и так тяжело присоединиться к тем, кто боролся с самодержавием, с элитами сегодня? Ведь то была не проторенная дорожка, не глубокая колея, а бурьян, за которым пока не видно было будущего, не видно правоты, что светом своим затмила бы ложь, кровь и смерть…