XI

Юлия шла по вытоптанной дороге, что сияла мириадами снежинок. Валенки ее мерно поскрипывали, шуба заботливо согревала плечи. Зимнее солнце, бессильное делиться теплом, улыбалось ей, будто извиняясь, приветливым холодным светом, а когда Юлия улыбалась в ответ и выдыхала спокойно облачка пара, оно окрашивало их в теплый оранжевый цвет. Уходил последний час светового дня, и женщина, уставшая сидеть дома, где ее вечно манил к себе подвал, пошла бродить по окрестностям. Улица умиротворяюще дышала морозной бодростью. Лучи уже низко опустившегося солнца подсвечивали оранжевым уголки деревянных крыш, мягкие столбы дыма и ветви деревьев, покрытые снежными шапками, а вдалеке, на фоне бирюзового неба, возвышалась, согретая теплой желтизной краски, осанистая церковь с колокольней. Мороз щипал за щеки, обводил инеем оправу пенсне, и Юлия пусть так, телесно, но рада была почувствовать себя живым человеком, а не сосудом для волнений. Глухо, но приветливо здороваясь сквозь платок с укутанными по уши знакомыми, что попадались ей на пути, Юлия уже пошла к дому, как вдруг из-за спины ее окликнул привычно нетерпеливый голос. В следующий миг Лариса уже схватила подругу под руку и произнесла, тяжело дыша: – Неужели ты выбралась из дома? Вот это чудо! Юлия улыбнулась. Нет, все-таки Лариса была самой прелестной женщиной из всех, когда она знала. Особенно теперь, когда мороз разгладил, разрумянил ее лицо, обычно наряженное от тревог, стало видно, сколько благородства было в нем, сколько доброты скрывали темные глаза, что теперь сияли ласковыми искрами. Пряди черных волос, что выбились из-под меховой шапки, замерзли инеем на морозе, словно паутина, придавали ей непривычной легкости, и Юлия, обрадованная ее, как казалось, игривым настроением, прижалась к подруге плечом. Та в ответ улыбнулась.  Но тут в уголках ее губ сверкнуло знакомое смятение, отчего Юлия спросила с тревогой: – Что с тобой? – Обрадовалась тебе, – ответила Лариса, и улыбка ее сжалась еще сильнее, будто шагреневая кожа. Юлия поняла, что новое настроение, которое она приняла за веселую игривость, оказалось встревоженной взъерошенностью. И правда: волосы, не убранные под шапку, не до конца застегнутый ворот шубы, муфта, повернутая от себя потертой стороной… Все эти неровности были не в духе строгой Ларисы. – Нет, что-то стряслось… – настойчиво сказала Юлия. – Расскажи. Лариса остановилась, опустив взгляд на носки сапог. Юлия выжидающе посмотрела на нее, а когда та не ответила, шагнула ближе, вытащила руки из карманов и осторожно залезла ими в муфту Ларисы, сжав бережно ее горячие бархатные ладони. В прикосновении этом вдруг вспыхнуло что-то до дрожи личное, теплое… – Ты не напугаешь меня больше, чем уже напугала, – спокойно сказала Юлия, когда Лариса подняла на нее удивленный взгляд. – Рассказывай.  Лариса сжала ее руки в ответ, и сказала дрогнувшим голосом: – Несколько человек наших сегодня арестовали. Они пытались агитировать среди рабочих на кирпичных заводах, и даже получалось, но тут вышел большой провал... Теперь их, скорее всего, ждет высылка еще дальше… Хорошо, если не на каторгу.  – Боже! – взволнованно выдохнула Юлия. – Когда это произошло? – Сегодня. Я случайно узнала. Пошла в ломбард заложить часы и еще кое-что по мелочи, и… – Какой ломбард? – нахмурилась Юлия. – Я же говорила тебе, если есть трудности с деньгами, ты всегда можешь попросить у меня…  – Брось, – сказала Лариса, не сердито даже, а будто отмахиваясь, как от пустяка. – Мне не нужны твои деньги, и ты ничего мне не обязана. Ты бы знала, как мне стыдно даже от того, что меня содержит брат. Каждый раз тошно становится, как представлю, что он ради этих бумажек скачет по сцене перед царем в цветастых костюмах. Как бы я хотела снова зарабатывать сама, на уроках… Но Обнорский запретил, зараза.  – Ну видишь! – чуть ли не взмолилась Юлия, чье сердце разрывалось от желания помочь. – Не стыдно в таком положении просить помощи. Тебе не хватает средств, если закладываешь вещи в ломбарде! Лариса высвободила свою муфту и быстро пошла вперед. Юлия схватила ее под руку и пошла в ногу, едва поспевая за несущимся вперед раздражением.  – Я справляюсь, – раздраженно сказала Лариса. – Просто, – она понизила голос, – есть партийные задачи, на которые уходят деньги… Но это принципиальное дело, я не возьму на него рубля ни с Его Зазнайшества, ни, тем более, с тебя. Во-первых, потому что вы мне ничего не должны, а во-вторых, потому что деньги ваши – грязные. Юлия остановилась. Лариса дернулась вперед, но тут же, удержанная рукой подруги, вернулась, споткнувшись на месте. Обе взволнованные, они посмотрели друг на друга. – Прости, – сказала Лариса. – Я сгоряча… – Ничего, я тоже так считаю, – грустно ответила Юлия, и снова двинулась вперед, но уже медленнее. – Я привыкла думать, что моя работа эти деньги отмывает. Как и помощь хорошим людям… Неужели мои деньги, которые я жертвовала по вашим листкам, тоже грязные?  – Тише! – Лариса вынула руку из муфты и приложила палец к губам Юлии. – О листках не кричи – это преступление. Но да, ты права. Лучшего приложения этим деньгам не найти… – Так позволь помочь тебе! Ты же родной мне человек… Лариса покраснела еще гуще, пряча глаза за густыми ресницами. – Нет, – твердо сказала она. – Я написала статью для местной газеты. Отдам ее в печать газете Озимова и выкуплю все. Так что закончим об этом. Некоторое время они шли молча, прижавшись плечами подруга к подруге. Солнце село, небо у горизонта начало темнеть, сливаясь с мрачным деревом крыш. Бросая теплый свет на заборы, алые ягоды рябины, и переливающиеся сугробы, стали зажигаться первые окна. Из домов доносились отголоски разговоров, будто они перешептывались между собой и махали друг другу колеблющимися на ветру столбами сизого дыма.  – Так что с твоими товарищами? – спросила Юлия и почувствовала, как рука Ларисы напряглась.  – Когда я шла мимо их дома из ломбарда, все было кончено, – без всяких чувств в голосе сказала Лариса. Юлия прекрасно знала этот ее тон – спокойный и гладкий, как крышка гроба. – Скуратович стоял на крыльце и потешался, читая своим наши прокламации. Дверь была выворочена, на снегу были капли крови. Хозяйка сказала мне, что кого-то из мужчин ударили в нос, когда он пытался сбежать. Все их вещи, понятно, разворотили при обыске, все нелегальное вывезли. Я хотела собрать им хоть сумки в тюрьму, но Скуратович мне сказал в своей манере, что я за товарищами поеду, если еще раз он увидит меня рядом с этим домом… – Мерзавец, – прошептала Юлия жалко. Сил на злость не было, ведь грудь затапливала тревога. – А знаешь, как их вычислили? – спросила вдруг Лариса и посмотрела на Юлию. В глазах ее сверкнули искры бессильной злобы. – Они укрыли у себя беглого… – Что? – сердце Юлии ушло в пятки, а потом провалилось еще ниже – в подвал. – Да, представь себе. Вроде как тот человек сбежал из ссылки в соседнем городе и собирался уехать в Россию. Но своим появлением он провалил квартиру, где наши устраивали сходки. В итоге и его повязали, и их… Что с тобой? Юлия чувствовала, как пламя страха, что до этого мерно стачивало ее изнутри, теперь взорвалось во всю мощь. Кровь застучала в висках, прилила к щекам, и посреди морозной улицы она вдруг почувствовала себя, как в бане… Горящей запертой бане… – Все в порядке, – постаралась она не выдать страха. – А как это работает? Как человеку сбежать, чтобы его не поймали? В эту минуту они проходили мимо соседского дома, и знакомый пес, увидев их, вскочил на будку и оглушительно залаял. Несмотря на то, что Юлия помнила его еще щенком, она вздрогнула всем телом и прижалась ближе к Ларисе. Та посмотрела на нее пристально, как следователь. – Есть разные пути, – сказала она, гладя Юлино плечо. – Главное, чтобы в самом начале затерялся след, чтобы полиция не знала, в каком именно городе ты находишься. Иначе, имея приметы, найдет тут же.  – А если человек, например, не будет не выходить из дома? Лариса пожала плечами. – Не найдут, наверное. Но зачем тогда ему сбегать, подвергать опасности товарищей, если он не может работать?  – Опасности… – машинально повторила Юлия и отвернула лицо. Слезы застилали ее глаза, и огни улицы расплывались в яркие полосы. В голове горел образ – ее дом, пылающий, словно тот самый пароход… – Юля… Лариса остановилась и тронула ее за плечо. Юлия не шелохнулась. По горевшим щекам ее потекли слезы, а сердце колотилось так быстро, будто вот-вот могло порвать ее грудь изнутри. Ее арестуют… Также как товарищей Ларисы… Если уж они, опытные конспираторы, не смогли укрыть человека, то как она справится…  Мысли набухли страхом, стали такими тяжелыми, что хрупкое тело не смогло их удержать. Улица поплыла перед глазами, а затем рухнула во тьму, и все что осталось – это мокрые, холодные слезы, и холод, пропитавший колени сквозь шубу и юбку… Но вот, он ушел. Какая-то сила, мягкая, но властная, сделала Юлию невесомой, и та полетела, мерно покачиваясь, куда-то. Это было так спокойно, так умиротворяюще, что последние крупицы чувств растворились – остался только холод, а за ним, неожиданно, тепло… Такое горячее… – Юля! – раздался властный голос над ухом. Юлия открыла глаза, протерла их немеющей рукой и посмотрела удивленно на портрет, что висел перед ней, портрет себя маленькой, такой беззаботной, написанной, будто ангелочек. А под портретом было лицо Ларисы – серьезное и сосредоточенное.  – Мы здесь? – спросила неясно Юлия. Она лишь начала приходить в себя, и слова путались в ее голове, как и события… Вот они были на улице, а теперь она… где? В ее, Юлии, комнате? Ну да – вот ее портрет, вот там, в шкафу, старые игрушки, и голубые обои, книжный шкаф на месте… И легкие занавески с лавровыми веточками, и мягкий свет голубого абажура…  Вот только нет – теперь это не ее комната. Теперь здесь живет Лариса.  – Ты разревелась, потом упала в обморок, – пояснила она.  – А как я оказалась дома? – Я тебя принесла.  Юлия почувствовала, что щеки ее наливаются краской. Как бы она хотела, чтобы Лариса также, на сильных руках своих, вынесла ее из пожара жизни…  – Сними шубу, спаришься. Лариса потянула за ворот, но Юлия остановила ее. – Нет. Мне холодно… Ее и правда бил озноб, и Юлия, едва почувствовав силу в руках, вытащила их из рукавов и еще плотнее завернулась в шубу. Онемевшее тело постепенно оживало, а с ним просыпался притухший страх. Чувствуя, как сердце вновь начинает колотиться, Юлия задышала часто, но тихо, и, ища помощи, взглянула на Ларису. Та сидела на кровати тоже одетая. Не замечая испуга Юлии, она стянула шапку с мокрых от пота и растаявшего инея волос, и только потом взглянула на подругу, увидела ее умоляющий взгляд. И тут Юлия, чувствуя, что вот-вот задохнется, чувствуя жгучую потребность убежать, спрятаться даже в собственном доме, бросилась к ней, упала на ее колени, уткнувшись лицом в мех так сильно, будто хотела раствориться в нем, и расплакалась от бессильного ужаса. Словно зверек, что спрятался от хищника в неглубокой норе, она пыталась провалиться в этот мех, в это тепло, пусть и знала – оно ее не спасет… – Юля! – растерянно воскликнула Лариса и сгребла ее в объятья. – Птица моя! Неужели я так тебя напугала? – Нет, – всхлипнула Юлия. – Я просто не могу со всем этим… Беспокоюсь за вас, за брата…  – А что с твоим братом? Утром, кажется, был веселым… Захлебываясь слезами, Юлия скомкано пересказала подруге утренний спор. Румяное лицо Николаса, что в любую минуту теперь могло побелеть, его блестящие жизнью глаза, что скоро могло накрыть гладкое, мертвое сияние монет, запечатлелись в ее голове. Не в силах видеть этот образ, Юлия перевернулась на бок и открыла глаза, взглянув на Ларису. Та была вся красная. Ноздри ее раздувались от волнения.  – Обнорский… – прошептала она зло.  Юлия недоумевающе посмотрела на нее. – При чем он здесь? Лариса встрепенулась, будто сказала лишнего, и ответила, гладя Юлию по голове.  – Если ты думаешь, что твои проколы могут сказаться на репутации брата, то тут нужно бояться Обнорского, – пояснила она. – Он мастер подобных махинаций… Юлия сжалась еще сильнее. – Тогда, выходит, нам негде искать защиты… Ты же говорила, что только угроза Обнорского спасает нас от Скуратовича.  Лариса крепче сжала ее в объятьях и погладила тихонько по волосам. – Я просто рассуждаю, пока бояться нечего, – спокойно пояснила она. – Но не думай, что мы должны искать опору в жандармах. Они люди беспринципные. На них надеяться, все равно что лисе надеяться на капкан. Мы друг другу, подруга подруге должны быть опорой. Знаешь, как погано мне было бы без тебя? Когда меня вывезли силком из России, вынудили оставить партию и товарищей, народ оставить, я чувствовала себя такой потерянной. Во мне сила била ключом, но не находила исхода, и я думала, что она меня разорвет на части! А потом появилась ты, и мне сразу стало спокойнее… Хотя бы от мысли, что даже среди тех, кого я раньше называла не иначе как праздно шатающейся интеллигенцией, есть достойные люди…  Юлия горько усмехнулась. Придвинувшись чуть ближе, она скинула на кровать шубу, расположилась поудобнее на коленях подруги и положила голову ей на грудь. Лариса же бережно укутала ее мехами, и Юлия, согретая теплом ее шубы и тела, почувствовала себя уютно, будто Кай в объятьях Снежной Королевы.  – Ты бы знала, как ты важна для меня, – сказала она. – Ты моя опора… – Знаю, – тихо сказала Лариса. – Если тебя еще что-то тревожит, ты можешь мне рассказать… Юлия закрыла глаза. И вот снова она так сказала… Будто нарочно. Будто знает… А может это она сама так кричит о тайне всем своим поведением, что для Ларисы, опытной революционерки, все уже ясно?  Юлия взглянула Ларисе в лицо и вдруг, за внешней сосредоточенностью усмотрела что-то новое, но очень знакомое. В ее молчании, в складке губ, во взгляде, что таил неясный стыд, к ней вдруг пришло землистое, осунувшееся лицо и пронзительно-голубые глаза… – Ларис, – сказала Юлия тихо. – Можно задать личный вопрос? – Можно. – Если сильный человек молчит, ему плохо? Взгляд карих глаз, что разрывались голубизной, дрогнул.  – Если сильный человек молчит, ему стыдно. Лариса улыбнулась без глаз, натянуто, и больше ничего не сказала. Лицо ее дернулось, будто она не хотела больше говорить об этом, а взгляд убежал в сторону. Словно ища, чем себя занять, она убрала со щеки Юлии прилипшую прядь и сказала невпопад: – Мне так нравятся твои волосы. Тоже бы хотела подстричь их, но для конспирации плохо. Стриженые женщины превосходно запоминаются.  Лицо ее вновь стало строгим – так было всегда, когда она говорила о деле. Юлия, успокоенная уверенностью подруги, мягкой силой рук, что обнимали ее, улыбнулась. – А мне нравится, когда ты говоришь о политических делах, – сказала она, гладя плечо Ларисы. – Я ничего в них не понимаю, но рядом с тобой я чувствую себя, как за каменной стеной. Лариса посмотрела на нее, и искры в темных глаза задрожали. Медленно она коснулась лица Юлии холодными пальцами, и та почувствовала трепет ее руки. – Не порти мне картину, – сказала Юлия, легко улыбнувшись. – Я ее сильной зову, а она дрожит, как осиновый лист. Лариса сначала побелела даже от изумления, а затем, коснувшись ладонью щеки Юлии, прижалась лбом к ее лбу и искренне расхохоталась. Юлия тоже не сдержалась, и рассмеялась вместе с ней, и ее смех, тонкий, как ручеек, нежно смешался с мелодичным хохотом Ларисы. Слившись в один теплый меховой ком, они долго не могли успокоиться, да и не успокоились до конца – таким живительным казался этот смех посреди тревог их жизни, что сложно было остановиться. – Как же я тебя обожаю! – утирая слезы, проговорила Лариса. – Ужас просто…. Когда лицо уже заболело от смеха, Юлия уткнулась головой Ларисе в плечо. Та, успокоившись наконец, тихо спросила: – Ну сегодня-то ты останешься у меня?  Юлия едва не согласилась, но подвал успел ухватить ее за язык. Она не видела Женю с утра – вдруг ей стало хуже, вдруг ей не хватило еды или воды, нужна какая-то помощь? Может керосин в лампе закончился? Или стало слишком холодно?.. От мыслей этих мигом потяжелела голова, и Юлия уже хотела было перекатиться вслед за ней в сторону комнаты, но тут вспомнила слова Жени: она ведь просила прийти не раньше утра…  Тем более что с Ларисой было так хорошо... Остыв немного, Юлия уткнулась еще сильнее в пушистый мех ее шубы, и, почувствовав себя защищенной, отбросила все лишнее, будто было утро и она не хотела просыпаться в полный тревог мир, отчего заворачивалась еще сильнее в одеяло и ныряла обратно, в сладкий сон… И когда Лариса, не получив ответа, спросила ее еще раз, Юлия покорно кивнула. Но вслух ничего не сказала, будто боясь, что засыпающая совесть услышит ее и проснется…