XII

Тревога за Женю за ночь перезрела настолько, что с утра Юлия чуть ли не побежала к себе, к подвалу. Расчесывая на ходу волосы и протирая глаза, изо всех сил стараясь не шуметь в спящем доме, она подняла доски и спустилась в темноту. Нащупала на столике лампу, зажгла ее и обнаружила всю ту же картину – такой, какой она оставила ее вчера. Еда стояла в тарелке нетронутая, вода тоже, как и книги, бумага, а Женя все так же лежала на том же боку, укрывшись с головой одеялом. Юлия на миг подумала даже, что она ушла и подменила себя муляжом, но, коснувшись ее плеча, ощутила всю ту же еле живую худобу.  “Она что, совсем не вставала?” – холодея, подумала Юлия. Чувствуя беду, женщина приоткрыла ночной горшок и увидела, что тот был пуст. И только теперь Юлия, что спросонья плохо соображала, поняла, что в комнате витает очень неприятный запах. Отвернув одеяло, она взглянула на простыню и увидела, что та, как и штаны девушки, была пропитана влагой. В ужасе Юлия открыла лицо девушки. То было бледным и серым, точно талый снег, черты его стали совсем плоскими и неживыми, губы посинели. Юлия отвернула одеяло дальше, приложила дрожащую руку к груди девушки, пытаясь понять, дышит ли она… “Как же я могла оставить ее”, – думала женщина, и отвращение к себе грызло ее изнутри. – “Она же еще вчера была больна”. Женя дышала. Очень слабо, будто жизнь трепетала в ней гаснущим огоньком, но дышала. Всмотревшись внимательнее в ее лицо, Юлия заметила, что веки ее с опущенными ресницами иногда дрожали, но это было все. Больше Женя ничем не выдавала в себе жизни, будто пряталась от преследователей, прикидываясь мертвой.  Полчаса Юлия провела в попытках привести ее в чувство: трясла ее за плечи, протирала лоб мокрым полотенцем, била осторожно по щекам, говорила с ней… Но все было без толку. Женя лежала, тихо дыша, и не подавала никаких признаков сознания. Даже когда на мгновение она открывала глаза, взгляд их был стеклянным.  Наконец Юлия сдалась. Морозя колени на холодном полу, она долго думала. Перебирала про себя слова Осипа – простуда, болезнь или заражение крови… Она взглянула на Женю, перевела взгляд на ее руку – забинтованную руку. “Была не была”, – решила Юлия. – “Все равно я не знаю, что еще можно сделать…”  Вытащив из-под одеяла худую и безвольную, как веревка, руку, Юлия положила ее себе на колени и стала медленно разворачивать бинт. На пугающую худобу запястья она старалась не обращать внимания, сосредоточившись на деле, но эти выпирающие вены и кости все равно протыкали ее взгляд, и сердце сжималось от отвращения и жалости одновременно.  Когда остался последний оборот, Юлия замедлилась на миг, боясь увидеть жуткую, загноившуюся рану. Невольно зажмурив глаза, она сняла бинт полностью и взглянула на руку девушки со страхом в душе… Но ничего не было. Несколько почти заживших порезов и коричневых шрамов – все. Никакого ужаса, ничего смертельного. Юлия с облегчением выдохнула и бережно убрала руку девушки обратно под одеяло. “Значит, болезнь”, – твердо сказала себе она. – “Значит, будем лечить”.  Вчерашний случай с Николасом научил ее запирать дверь. Настасью Юлия тоже предупредила, так что на все утро она спокойно удались на свою половину, где могла ухаживать за Женей – искупать свою вчерашнюю безответственность.  Первым делом она спустила сверху таз с водой, сняла с девушки грязные штаны, перебарывая брезгливость, и отмыла ее ноги. Затем постелила простынь, добавила к ней для надежности пару полотенец, и надела на Женю одну из своих нижних юбок. На ее рубашку, пропитанную потом, Юлия косилась долго, но все же решила ее не трогать пока – и так уж она слишком много вторгалась в интимное пространство Жени, и так ей неловко должно быть будет, когда она очнется. Разобравшись с гигиеной, Юлия принялась за лечение. Приподняв голову девушки, она влила в нее осторожно сначала чашку морса, затем микстуру Осипа и еще какое-то лекарство, которое нашла у себя. Затем размяла в тарелке гущу щей и по ложке, следя внимательно, чтобы Женя не подавилась, накормила ее, и только затем уложила на спину.  Все это время девушка висела безвольно на Юлиных руках, но когда та уложила ее, по лицу Жени пробежала странная рябь и она неловко перевернулась на бок. Сложила руки крест-накрест перед собой и вновь стала неподвижна, как подбитая лань. Юлия заметила ее это странное движение, но значения не предала – вся мокрая, она слишком уж устала лазить туда-сюда, стирать вещи и двигать безжизненную девушку, чтобы основательно о чем-то размышлять… Наспех позавтракав тем, что для нее заботливо оставила Настасья, уверенная полностью, что хозяйка ее больна, Юлия оставила Женю на время и принялась за работу, но подвал не закрыла. В этот раз она взялась за книги, уж слишком они ее манили, но избавиться от мыслей о девушке до конца она так и не сумела. Перед Юлией на столе лежал журнал – большая опись всех книг библиотеки, а точнее третий ее том. Рядом расположилась небольшая тетрадочка для фиксирования записей или повреждений конкретной книги – такую Юлия заводила, если экземпляр представлял интерес. И то явно был такой случай, ведь перед ней лежал очень крепкий орешек… Это была копия “Путешествия из Петербурга в Москву”, написанная неплохим почерком, но все же от руки и порой так сбито и непонятно, что глаза уставали быстро. А ведь автор еще бесконечно правил свои ошибки переписчика и заметки эти, обычно крохотные, зажатые меж строк, нужно было отделять от комментариев Василия Ивановича, сличая написание отдельных букв. И все было бы не так сложно, не таким бы грозным противником казалась бы скромная тетрадка в заклеенном заплатками переплете, если бы мысли о Жене не отвлекали Юлию от методичного изучения текста. Она даже карандаш в левую руку взяла, чтобы следить за строками, чего раньше никогда не делала, боясь черкнуть что-то на хрупких от времени страницах, но и это не помогло. Лишние мысли упорно лезли в голову, протискиваясь через скрип пера и перезвон слов… “А если сказать Осипу…”, – думала Юлия. – “Нет, он может случайно ее выдать… Но как же все равно будет на это, если она погибнет…” Образ мертвой Жени, уже почти настоящий, все время возникал у нее перед глазами, и Юлия держалась изо всех сил, чтобы не расплакаться от страха и сострадания. Перебарывая себя, она утыкалась в текст и упрямо ждала полудня – того времени, когда она сказала себе в следующий раз проведать Женю… В последние минуты она поглядывала на часы после каждого прочитанного слова. И когда стрелки показали двенадцать, она первый раз, должно быть, за всю жизнь с охотой бросила работу.  Женя все еще была без сознания. Лоб ее был мокрым, тело, такое безжизненное внешне, на самом деле горело – у девушки был жар.  “Поднять бы ее наверх”, – думала Юлия, ежась от навязчивой прохлады подвала, но тут же ругала себя за беспечность. Наверху может и лучше было бы больной девушке, но никак не безопаснее.  Дав Жене микстуру, Юлия уложила ее обратно и села рядом. Не зная, что еще можно сделать, но и не в силах снова уйти, она смотрела на девушку, разглядывала ее. Женя все еще лежала на боку. Волосы ее, совсем жирные, превратились в темную тину, землистое, иссохшее лицо казалось совсем неживым, и очень не хватало на нем этих ярких голубых глаз, что хоть немного оживляли его…  Завороженная наблюдением, затопленная жалостью, Юлия прислонилась головой к стенке. Поднявшись рано, она жутко хотела спать, и только нервное возбуждение держало ее на плаву, но теперь, не находя себе занятия, она тихо задремала тревожным сном, в котором лицо девушки все время летало где-то рядом… Свернувшись к стене, Юлия уже совсем было заснула, как вдруг… Рядом раздался глухой звук падения. Юлия резко поднялась и с ужасом вдохнула воздух. Взгляд ее забегал по подвалу в панике, пытаясь понять, откуда выстрелил ей в голову чужеродный звук, и вдруг остановился на маленькой тени, что застыла на ящике. Желтые глаза любопытно взглянули на Юлию, и та с облегчением сползла по стене.  – Мошка, дурочка моя… – прошептала она, протягивая руки. – Иди сюда.  Пестрая кошка мягко спрыгнула с ящика и посеменила к Юлии, но на полпути остановилась и, наклонив голову, взглянула на Женю. Подошла к ней медленно, запрыгнула на матрас, понюхала ее волосы, лицо. Потом села, обвив белые лапки хвостом, и замерла, будто думая о чем-то, а затем перекатилась на спину и легла, прижавшись к Жене пушистым бочком.  Юлия удивленно посмотрела на кошку, и на сердце у нее отчего-то стало легче. Мошку она любила всей душой со дня появления ее в доме Горихвостовых. Тогда она была маленьким, полуживым котенком, которого мать даже вылизывать отказалась, настолько он был слабеньким. Но Юлия, лишь увидев жалкий, едва дышавший комочек мокрого меха, принялась его выхаживать, и тот превратился во взрослую, красивую кошку с блестящей шерстью. Наблюдая теперь за тем, как урчащая Мошка прилегла рядом с Женей, Юлия подумала с робкой надеждой, что и у той был шанс выбраться, выздороветь. Недаром же Мошка, что всегда гуляла где-то сама по себе, пришла сегодня сюда, прижалась к девушке целительным бочком.  — Лечи ее, Мошечка, – сказала Юлия, ласково почесывая кошку между разноцветными ушками. – Кроме нас с тобой некому… Появление Мошки было добрым знаком, и Юлия, немного им успокоенная, вернулась к своим делам. Следующие три дня она провела разрываясь между миром над полом, где нужно было держать лицо, ничем не выдавая своего волнения, и тесной коморкой под ним, где она пыталась лечить и приводить в чувство слабеющую с каждым часом девушку. Если бы не Мошка, что стала ей хоть какой-то поддержкой и, осознав шестым кошачьим чувством важность этого дела, не отходила теперь от Жени, Юлия давно бы сошла с ума, ведь девушке и правда становилось хуже… Это было странно. Очень странно. Она не кашляла, у нее не был заложен нос, ее не рвало, как при отравлении, но жар не спадал, будто тело, что лежало неподвижно, как мертвое, все это время боролось с чем-то внутри себя, ничем не выдавая этой борьбы, словно не желая сор выносить из избы. “Глупый революционный стоицизм”, – думала Юлия, вспоминая, как неохотно Осип и даже Лариса делились с ней наболевшим. – “Он что, в крови течет, если даже физически проявляется?” Улучшений не было. Женя лежала все такая же бледная день за днем, Юлия все также за ней ухаживала, Мошка все также урчала у нее под боком, но все было без толку. И когда Юлия, ложась спать, закрывала глаза каждым вечером, мысль, которую она отчаянно в себе давила, вспыхивала ярко в ее голове. Женя могла умереть в любую минуту.  Мысль эта разрасталась быстро, как сорняк, и скоро в голове кроме нее и пустоты ничего не осталось. Утром четвертого дня Юлия поднялась с кровати совершенно разбитая и неожиданно поняла, что изнурительная забота о больной в купе с тревогами высосали из нее все желание жить. Обессиленная, она прижала колени к груди, уткнулась в них лбом и просидела так несколько минут. И в это время вспомнила, как очень давно уже переживала потерю в этой самой комнате. Как именно здесь полтора десятка лет назад остекленел на ее глазах взгляд Василия Ивановича… А теперь, спустя столько лет, это тихое убежище могло принять еще одну жертву… Юлия вскочила на ноги, смахнула слезы, а вместе с ними и упаднический дух. Нет, она не должна была этого допустить! Ни за что. Сжав волю в кулак, она энергично, чтобы не потерять настроя, привела себя в порядок и спустилась в подвал к Жене. Так выглядела еще хуже, чем прежде. Щеки ее совсем впали, кожа посерела и выглядела неживой, а грудь еле-еле вздымалась, но Юлия, не теряя присутствия духа, повторила уже вошедшие в привычку действия. Накрыв девушку мягким одеялом, она погладила ее по голове и сказала тихо: – Ну что же с тобой делать… И вдруг сверху раздался оглушительный стук. Вовсе не вежливый, а настойчивый. Гневный.  “Полиция”, – тут же подумала Юлия, и сердце ее упало в пятки. Дрожа всем телом, она вскочила, потушила лампу, выкарабкалась, ободрав об доски руки, из подвала. Стараясь не шуметь, закрыла люк, задвинула кровать – делала все как можно быстрее, ведь каждый миг промедления жилкой пульсировал у нее в голове. Увидев краем глаза растрепанное свое отражение, остановилась на миг, вдохнула и выдохнула пару раз перед зеркалом и медленно, стараясь побороть дрожь, двинулась к через библиотеку к двери в гостиную… А в нее все еще кто-то настойчиво стучал. – Юлия Лавровна! – раздался взволнованный голос Настасьи, и женщина чуть не упала от облегчения. – Подойдите, бога ради! Юлия знала этот ее тон. Настасья пыталась казаться спокойной и кого-нибудь со стороны могла бы этим обмануть, но не свою хозяйку, потому что слышала каждый день обычный сварливый и уверенный голос кухарки, который теперь был по сути чуть ли не умоляющим и дрожал страхом. “Если притворяется, значит, все-таки полиция или жандармы”, – мрачно подумала Юлия, отпирая дверь. Она пыталась придумать, что будет делать и говорить, если они попытаются проникнуть в комнату, но собственных мыслей слышно не было, ведь сердце колотилось так, будто не оно было в ней, а она в нем, как звонарь, что стоял в колоколе… Отворив дверь, она первым делом увидела побледневшую Настасью, но, не успела та и слова вымолвить, как Юлия уже поняла, в чем дело.  За спиной кухарки, расположившись элегантно в мягком кресле, сидел чужой человек и смотрел на нее с мягкой улыбкой. Если бы Юлия не видела его до этого много раз, она не сразу поняла бы, что перед ней мужчина преклонных лет – настолько подтянутой была его небольшая стройная фигура. Даже морщины на выбритом его лице были ровными, будто их расчертили по линейке, отмеряя расстояния от точеных скул и прямого носа, чуть подкрученного снизу, точно клюв. Подстриженные аккуратно волосы человека, белоснежные и гладкие, не напоминали вовсе неопрятные седины стариков, а в купе с немного смуглой кожей производили приятное, даже экзотическое впечатление, которое, впрочем, успокаивали глаза – вежливо и невозмутимо смотревшие сквозь стекла очков на серебряных цепочках. Их холодный блеск сочетался с серыми жандармскими погонами, серебряным аксельбантом, синим мундиром и даже стушевывал угрожающее значение этих атрибутов внешней интеллигентностью. Но стоило Юлии взглянуть на стул рядом, где вместе с шинелью висела портупея с закрепленными на ней кобурой и саблей, и впечатление это разбилось вдребезги. При виде хозяйки дома человек поднялся и поприветствовал ее вежливым поклоном. Юлия ответила ему тем же. – Его Высокоблагородие вас хотел видеть, –  пробормотала Настасья, потупив взгляд в пол. Юлия быстро погладила ее по плечу, успокаивая, и сказала: – Спасибо, можешь идти. Настасья, совсем оробевшая, ушла на свою половину. Юлия заперла за ней дверь и взглянула на гостя вопросительно. – Рад видеть вас, Юлия Лавровна, – учтиво, без тени издевки, в отличие от Скуратовича, проговорил он и легко улыбнулся. Голос его был мелодичным, приятным. – Мне лестно, – сказала Юлия, присаживаясь в кресло напротив. – Но прошу меня простить – я не могу ответить вам тем же, господин Обнорский.  Полковник понимающе наклонил голову. Юлия смотрела на него, пытаясь скрыть волнение. Не каждый день к ней заезжал начальник губернского жандармского управления.  – Что поделать – работа у нас не самая приятная, – сказал он спокойно с полуулыбкой. – Но нужная, думаю, вы это понимаете.  Юлия промолчала. Ей бы жилось лучше, если бы Скуратович пару в месяц не вторгался в ее дом с обысками.  – Мне так нравится ваша скромность, – продолжил Обнорский, ничуть не смущенный отсутствием ответа. – Редкое качество для современных женщин, по крайней мере, тех, с кем я вынужден иметь дело по долгу службы.  – Нередкое, – тихо возразила Юлия. – Как человек, что вращается в подобных кругах, могу заверить вас, что вы путаете отсутствие скромности с наличием чувства человеческого достоинства. – Может быть, – легко согласился Обнорский, поправляя очки. – В любом случае, вас я очень уважаю. Поэтому я прибыл сюда сегодня, чтобы принести вам мои искренние извинения за то ужасное оскорбление, что вашему дому нанес мой подчиненный… При упоминании Скуратовича по лицу Обнорского впервые пошла рябь раздражения, но уже через миг он вновь был спокоен. Юлия, ошарашенная его поступком, сжалась от плохого предчувствия. – Я говорю совершенно искренне, – вкрадчиво произнес Обнорский, видя ее недоверие. – Как начальник жандармского управления, я не могу позволить, чтобы мои люди вели себя подобным образом и лично несу ответственность за все их бесчинства. Поэтому еще раз прошу у вас прощения за произошедшую сцену – я сделаю все, чтобы подобное не повторилось вновь… “Неужели испугался братьев?” – подумала Юлия. Обнорский всегда был вежлив и учтив, но чтобы извиняться – это даже для него роскошь.  – Спасибо вам за участие, но я не думаю, что вы сможете помешать господину Скуратовичу. У него был глупый, на мой взгляд, но формально законный повод провести обыск у моего жильца. Не можете же вы запретить ему выполнять свою работу? – Я могу запретить ему перегибать во время выполнения своей работы, – подчеркнул Обнорский. – Вы знаете, за все годы службы я не видел такого, уж простите меня, нахального человека. У него хорошее чутье, он хитер, но совершенно невыносим. Сколько он служит у меня? Немногим больше года? – Юлия кивнула ему. Скуратович появился в городе вскоре после 1 марта. – Да, верно. И всего за год он запомнился всем как нечто очень громкое и сметающее все на своем пути… Скуратович склонился к Юлии и сказал ей тихо: – Справедливости ради, это даже работе мешает. Скуратович, как ураган, грозен, но слишком заметен и предсказуем. Уверен, вашим друзьям не составляет обычно труда обманывать его. Последние слова Обнорский произнес чуть ли не с удовольствием, будто ему нравилось, что его подчиненного облапошивают. Опустившись обратно на спинку кресла, он продолжил в обычном тоне: – Впрочем, я рад, что хоть так его проступки становятся мне известны. Если бы не возмущение Ларисы Васильевны, я бы о них не узнал… Юлия удивленно подняла брови.  – Простите, вам сказала об этом Лариса? – Да, вышло случайно. После того позорного инцидента Скуратовичу еще хватило самоуверенности вызвать и поднадзорного Каца, и поднадзорную Юргенсон к нам в управление за оскорбление жандармских чинов. Повезло, что я был на месте и смог прервать этот фарс. Немного нужно таланта, чтобы осудить людей, которых же сам вывел на эмоции… Юлия нахмурилась. Ни Лариса, ни Осип не рассказывали ей об этом – наверное, не хотели пугать, да и Обнорский уже помог им все уладить. Вот только зачем это было ему… На ум приходили слова Ларисы и Скуратовича о том, что тому выгодно было сохранять иллюзию покоя в вверенной ему губернии, но не ценой же таких унижений перед подшефными? – Я тоже считаю, что порой он действует грязно, – сказала Юлия, прощупывая почву, и когда на слова ее Обнорский лишь ободряюще улыбнулся, продолжила уже смелее: – Вы знаете, что он хотел завербовать Осипа Соломоновича в шпионы? Улыбка сползла с лица полковника, и на лицо его пала тень. – Да, мне об этом известно, – сказал он, и нота возмущения проскользнула в гладком его голосе. – И это совершенный беспредел. Могу вас заверить, что в нашем управлении нет сведений, которые позволяли бы применить к вам и вашим жильцам такой некрасивый способ слежения… Юлия прекрасно знала, что шпионов в городе много – небольшая жандармская команда могла следить за всеми и везде не иначе как через десятки нечистых глаз. Оттого негодование Обнорского поначалу показалось ей фальшью, но чем больше она вглядывалась в лицо его, выражение которого было полно подавленного визгливого возмущения, столь свойственного внешне интеллигентным людям, тем сильнее она понимала, что игра, которую он ведет, имела более глубокий смысл. А что, если к нему наведался Николас? Юлия задумалась. Если все было так, как рассказывала Лариса, если Обнорский и правда держался за связи, чтобы избежать перевода, то он и Николаса вряд ли бы решился злить. Тем более что тот, стремясь оградить сестру и семью от скандала, и сам мог бы что-то предложить Обнорскому… Но даже если это были ее фантазии, другого объяснения поведению Обнорского, его желанию ее успокоить, будто он не жандарм, а ее воспитатель, она не находила. – В любом случае, уверяю вас, никаких шпионов в вашем доме не будет, а Скуратович получит за свою выходку выговор, – продолжал Обнорский. Юлия, почувствовав себя увереннее, слушала его с легким превосходством. – Он ценный человек, но совершенно не знает, как соблюдать в работе равновесие. Слишком много времени тратит на ничтожнейшие случаи, к примеру, на терроризирование таких безобидных людей, – он посмотрел Юлии в глаза, – как вы. Я стараюсь с этим работать, но без толку. Вы знали, что несколько дней назад он снова собирался к вам? – Юлия покачала головой. – А он собирался, и из-за этого чуть не, простите за грубое слово, прошляпил действительно важный случай. К нам обратилась одна купеческая вдова: ей показалось, что она видела несколько раз рядом с домом человека, чьи черты были очень похожи на описанный в газете портрет одного беглого ссыльного… – Юлия нахмурилась. – Скуратович от этой перепуганной старушки отмахнулся, сказав, что если кажется надо креститься, и если бы я тогда не подъехал в управление и не заставил бы его под угрозой отставки проверить этого субъекта, тот он бы от нас ускользнул… Юлия уже слышала эту историю от Ларисы, а потому легко отпустила нить рассказа после слова “газета”. Какая же она глупая – вот ведь бы хороший способ узнать о Жене еще что-нибудь – род занятий, фамилию хотя бы… Обнорский тут же перестал быть ей интересен, и, улучив паузу в его рассказе, она сказала, театрально потирая лоб: – Ваше Высокоблагородие, мне нездоровится… Если вы приехали, чтобы успокоить меня – вы это сделали, и я очень вам благодарна. Но теперь я хотела бы побыть одна в покое. Обнорский понимающе склонил голову и поднялся плавно из кресла. Юлия встала вслед за ним, он поцеловал почтительно ее руку и откланялся. – Счастлив знать, что инцидент исчерпан, – сказал полковник, застегивая шинель. Та села по его собранной фигуре плотно и красиво, да и была она нового прямого кроя, а не как у Скуратовича – николаевского. – Надеюсь, что в будущем уберегу вас от повторения подобного, так что спите спокойно. Обнорский легко и очаровательно улыбнулся, но взгляд его был холоден. Неспешно он надел портупею, кобура и чехол сабли прижались плотно к его телу, и когда он взглянул на Юлию вновь, та почувствовала себя мышью под взором медленного, гладкого, грациозного питона… – Вы говорили Ларисе Васильевне, что Скуратович хочет вас заместить, это верно? – спросила вдруг женщина.  Обнорский прищурился. – Да, это правда, – сказал он с легкой улыбкой. – Он приехал сюда год назад из Петербурга. Там, видимо, карьера его не задалась, вот он и захотел получить теплое место в не самых теплых краях. – Юлия нервно улыбнулась остроте. – Но я сделаю все, чтобы у него это не вышло. Это выгодно как мне, так и вам. Согласитесь, я приятнее, чем он? Пока я на посту, можете жить спокойно и не бояться его вторжений – это не повторится.  Юлия сомневалась. До этого Обнорский не сильно горел желанием ее защищать, вот только теперь отчего-то решил поиграть в Фемиду. Но она ему не верила. Он стал начальником при ней, и она видела его за работой. Видела, как он подсылал к ее знакомым шпионов, инициировал внезапные обыски, раскалывал безобидных людей многочасовыми допросами. Да и сложно было предположить, что в город, где жило так много ссыльных, поставят охранять порядок безобидного котенка.  Скорее уж он был элегантной борзой, тонкой и грациозной, но оттого не менее опасной, прекрасно берущей след… Но что-то его спугнуло. Наблюдая, как интеллигентный старый полковник медленно уходит со двора, наклоняясь, чтобы не задеть шапкой ветви рябины, Юлия вдыхала морозный воздух и чувствовала себя ужасно глупой. Скуратович, Обнорский, брат, даже Лариса со своими подозрениями про Матвея – все будто пытались ей что-то внушить, но она упорно ничего не понимала. Кроме того, что в подвале ее лежала больная девушка. Несколько минут Юлия простояла на крыльце. Было облачно, но светло, с неба лениво спускались редкие снежинки. Деревянный забор, деревья и кусты во дворе дома спали под снежными шапками. Из сарая доносился равномерный стук топора и ворчание Ильича, а где-то вдалеке раздавался величественный благовест. Все было спокойно этим тихим утром, и так хотелось рухнуть лицом в сугроб, позабыть обо всем, вновь стать снежинкой, одной из многих… Белизна снега сменилась желтизной газет. Даже после введения новых правил о печати, совершенно драконовских, запретивших писать о политике хоть немного оппозиционно, Юлия все равно скупала прессу – помимо изданий, что вели ее друзья, он была подписана на пару консервативных газет, чтобы следить за новостями хотя бы с точки зрения государства. И сегодня ее интересовали именно эти издания, а точнее колонки в них, где указывались приметы разыскиваемых преступников… Хранились газеты в кабинете ее отца. Вытащив последние номера, Юлия села за стол. Возбуждение подзуживало ее изнутри – она и дверь забыла прикрыть, и одну из стопок в шкафу чуть не опрокинула, но совершенно не обратила на это внимания.  Упав в отцовское кресло, она открыла газету и, надорвав от волнения пару хлипких страниц, открыла колонку розыска, провела пальцем по ряду фамилий.  Мужчины, мужчины, мужчины… Женщины вовсе не попадались, будто их и не было. Юлия уже хотела разочарованно закрыть газету, как вдруг взгляд ее упал на одну заметку: “Е.А. Григорович…” Юлия замерла. Несклоняемая, бесполая фамилия, да еще и этот инициал “Е.” Она поправила пенсне и вчиталась в мелкие буквы: “Е.А. Григорович. 21 год, беглая каторжанка, разыскивается. Приметы: небольшой рост, рыжие волосы, голубые глаза, веснушки, телосложение худое. Говорит с малороссийским акцентом”.  Юлия обессиленно упала на спинку кресла и закрыла рот рукой… Вот она, в газете – не призрак, а живой человек. Человек, которого ищут. Почему-то теперь, когда мир доказал ей существование этой девушки, Юлии стало легче. Всего 21 год… Нет, нельзя было позволить ей умереть – Жене еще нужно было жить и жить… Юлия просмотрела еще пару газет, в надежде найти что-то новое, но описание повторялось – видимо, оно было написано полицией. Когда она уже складывала номера на место, в коридоре послышались неторопливые шаги, и скоро в дверном проеме возникло благодушное лицо Осипа.  – Добрый день! – приветливо сказал он.  – Добрый!  В первый раз за несколько дней Юлия улыбнулась искренне, хотя сама не знала, чему радовалась. Все время, что Женя не приходила в сознание, женщина ходила по дому тенью, и вот теперь только немного очнулась.  – Как вы поживаете? – спросила она участливо. Осип тяжело вздохнул, снимая шапку. – Да не жалуюсь. Друга вот только все еще держат в тюрьме. Жаль его, хороший человек. Да и новости теперь не от кого узнавать… “Новости…” – задумчиво повторила про себя Юлия. Заперев шкаф с газетами, она подошла к Осипу, оперлась как можно более непринужденно плечом о дверной косяк.  – Осип, а вы не знаете, кто такая Евгения Григорович? – осторожно спросила она.  – Знаю, – тут же ответил он, и сердце Юлии остановилось. – Да я, кажется, говорил вам…  – Нет, – Юлия едва держала себя в руках. – Я случайно услышала лишь это имя совсем недавно. Расскажите, прошу вас! – Вы побледнели… – Прошу!  Осип посмотрел на нее с докторским вниманием. – Я расскажу, но такая возмутительная, страшная история, что я не хотел бы… – Говорите!  Юлия даже ногой топнула. Топнула так сильно, что отбила пятку. Она злилась редко, но теперь не могла себя сдержать. Осип, такой безобидный человек, невольно стал тем козлом отпущения, что направил на себя весь ее гнев, накопленный за дни молчания.  – Хорошо, – робея под напором женской ярости, сказал он. – Вы не знаете эту историю, потому что власти сделали все, чтобы она не ушла далеко – закрывали газеты, которые ее публиковали, арестовывали лиц, что пытались предать беспредел гласности. Мне сообщил о ней один товарищ из Иркутска в кодированной переписке. Это произошло полгода назад примерно, в одной из тюрем Кары. Тогда губернатор приехал проверить местные порядки. Та девушка, Евгения, чем-то не устроила его – то ли она перед ним не встала, то ли дала ему пощечину, разные ходили слухи… Главное, что ее слишком жестоко наказали за такой нелепый проступок. Вот все и встали на ее защиту… – Как наказали? – холодея, спросила Юлия. Осип покраснел и потеребил нервно бороду. – Стоит ли говорить… – Стоит, – железно произнесла Юлия, хотя сама она уже поняла. Эта болезнь, нежелание лежать на спине, затравленный вид – все говорило об одном… – К ней применили телесное наказание, – сказал Осип с придыханием. Лицо его исказилось, будто слова обжигали его горло. – Высекли розгами… По слухам, сто раз.  Осип замолчал, весь красный, будто сам это сделал и стыдился теперь своего поступка. Юлия отшатнулась от него, ударилась плечом о косяк. В глазах потемнело. Чувствуя, как подкашиваются ноги, она оттолкнула ошарашенного Осипа в сторону, и, врезаясь в углы, бросилась вниз.  – Юлия Лавровна! – крикнул он ей вслед. – Куда вы? Она едва расслышала его слова, ведь в висках громко стучала кровь. С каждым ударом все более резко, оглушительно… хлестко… Глаза застилала пелена, она не видела ничего перед собой, отталкивала кого-то с дороги, не разбираясь, бежала, не запирая даже дверей… Дом, ее родной дом, вел ее, иначе бы она уже потерялась в его коридорах, ведь из головы вытеснила все картина горячей, разодранной, пульсирующей плоти… Ей казалось, что она приноровилась открывать подвал, но теперь она разодрала руки по локоть, пока поднимала доски. Спрыгнув вниз, Юлия зажгла лампу, обнажив узость могилы, бросилась перед Женей на колени. Резко сорвала одеяло, перевернула ее на живот и провела рукой по спине через рубашку.  Она почувствовала неровность, что-то бугристое, будто под тканью было кружевное белье или корсет. Но это было не то. Просунув руки под живот девушки, Юлия расстегнула рубашку и начала медленно ее стягивать. Женя, что лежала, повернув голову в бок, поморщилась. Юлия остановилась и вздохнула. Закрыла глаза и медленно, осторожно оторвала ткань, будто снимая бинты. Когда та отлипла от кожи, и повисла на ее руках, в ноздри ударил тяжелый запах. Юлия со страхом открыла глаза и, содрогнувшись всем телом от увиденного, выдохнула: – Господи! Спина девушки вся была в алых полосах. К середине они превращались сначала в коричневые шрамы, потом в незажившие раны, вокруг которых болтались белые обрывки кожи. А посередине, наверху лопаток, была сама большая из них – черная, с гноящимися краями, она зияла, глубокая, пробитая прутом до мяса, и тянулась краями вверх, будто желая вывернуть девушку наизнанку.   Эта рана и не думала заживать. Большая и бугристая, казалось, она жила сама по себе, росла и высасывала, будто паразит, жизнь и маленького, хрупкого тела. А может, это Юлия хотела все видеть так, ведь невыносимо страшно было признать, что рана не была чем-то, от чего можно было избавиться, не была врагом, а была частью искалеченной девушки, что вот-вот могла умереть в ее доме из-за человеческой жестокости…