XIII

Она видела лишь руки. Руки с зелеными венами на кистях, тонкими пальцами с широкими костяшками и скромным обручальным кольцом. Все остальное размывалось слезами, что текли неудержимым потоком, заливая шею и ворот блузы, застилая взгляд. – Прошу, помогите мне, – молила Юлия, сжимая худые руки в своих и смотря на них так, будто с ними и говорила. – Это опасное дело, но я не справлюсь сама… – Но что случилось? – Умирает человек… Она столкнулась с Осипом в дверях своей комнаты. Напуганный ее бегством, он пошел за ней и, конечно, должен был обо всем догадаться. Поэтому стоило Юлии его увидеть, как все сомнения рухнули. Она не могла доверять тайну Жени никому. Но теперь, когда речь шла о жизни девушки, да и она сама уже раскрыла себя, ей оставалось только довериться товарищу. Едва услышав роковые слова, Осип нахмурился и спросил строго: – Гноящиеся раны? Заражение крови? – Да, наверное… – смутилась Юлия. – Жар, лихорадка… Она не приходит в сознание несколько дней.  – Ясно. Осип дернулся к двери, но Юлия удержала его.  – Она беглая каторжанка.  – Я уже понял, – пожал плечами Осип. – Поднимусь за лекарствами и вернусь… – У вас могут быть неприятности… – Да что вы, в самом деле! Разве может это быть важнее человеческой жизни?! – рассердился Осип, но вспомнив, что Юлия была вся в слезах, совершенно потерянная, смягчился: – Не волнуйтесь. Подлатаем ее, только дайте мне время… Как же было приятно доверить тяжелое дело кому-то. Раньше она понимала, но не чувствовала душой речи Ларисы и Осипа про важность товарищества в революционной работе, про ценность единомышленников, но теперь, когда Осип не просто согласился, а без раздумий бросился ей помогать, душа успокоилась. Да, Юлия совершала преступление, но сразу легче становилось, когда она видела, что не только для нее поступок этот казался правильным. И уж тем более ей нравилось, что рядом оказался знающий человек,  доктор, пусть и ветеринар. Вот только не прошло и пяти минут с возвращения Осипа, как Юлия стала ходить за ним хвостом. Первое облегчение прошло, и за ним поднялось подозрение. Она смотрела, как Осип спускается в подвал, как он склоняется над девушкой, смотрит рану, подсвечивая ее ужасные разрывы лампой, и чувствовала, что-то не так. Присев на ящик, Юлия внимательно следила за ним, ловя каждое движение. Вот Осип раскрыл сумку с инструментами, протер руки, раздвинул края раны щипцами, и рука его отчего-то дрогнула, вот он нахмурил слегка темные брови, вот взгляд его, и так тяжелый из-за широкого и темного нижнего века, помрачнел еще больше. И вдруг он поднялся стремительно, сделал шаг к Юлии, и та, испугавшись вдруг, подалась назад.  – Прошу прощения, здесь очень тесно, – сказал Осип, по-своему истрактовав ее жест, и отступил на шаг. – И слишком холодно для больного человека, и воздух плохой. К тому же несколько ран точно придется зашивать, поэтому нам необходимо поднять ее наверх, к свету… Юлия вскочила, чуть не ударившись головой о доски сверху. – Нет, – тихо сказала она. – Это небезопасно. Осип терпеливо вздохнул. Контраст в его глазах между линий белков и темными нижними веками стал еще заметнее, отчего взгляд его казался очень усталым.  – Это верно, – ответил он. – И я понимаю, что вы хотите ее защитить. Но если мы ее не поднимем, через день-два защищать будет некого.  Юлия молчала. В голове ее всплыло белое, усатое и хитрое лицо Скуратовича, его рассказ о том, как он пытался завербовать Осипа в шпионы и как тот случайно прокололся… И вот теперь он просил ее вытащить Женю из убежища.  – Я знаю, о чем вы думаете, – сказал Осип. – Но, как говорят в нашей среде, проверяй, да доверяй. Если бы я был шпионом, то вы бы уже были раскрыты. Так что если вы доверяете мне, то доверяйте до конца и помогите мне ее вытащить. Не дожидаясь ответа Юлии, он осмотрел бегло девушку, завернул ее в одеяло и поднял на руки. Затем кивнул в сторону люка. – Вылезайте наверх, – сказал он. – Я передам ее вам снизу.  Юлия повиновалась. Лишенный упрека, ровный, даже по-еврейски деловой тон Осипа немного успокоил ее, но его вмешательство все равно было чем-то неправильным. Поэтому когда Юлия села на пол и приняла из рук товарища Женю, почувствовала на себе невесомую тяжесть ее легкого, как перо, тела, и услышала очень тихое, но все же дыхание, ей стало спокойнее, как матери, которой вернули на грудь еле живого новорожденного ребенка… А может, это и правда было так? Женя ворвалась в ее жизнь внезапно, Юлия ничего даже не успела узнать о ней, но уже столько нервов и сил вложила в хрупкую ее жизнь, что на каком-то животном уровне к ней привязалась. И когда она укладывала ее в постель, переворачивала бережно на живот, касаясь хрупких, как у куклы на шарнирах, плеч, укутывала их по бокам, чтобы не касаться ран, одеялом, ей становилось невероятно спокойно. Чтобы Женя могла дышать, Юлия повернула ее лицо к себе, посмотрела на веки, что казались такими пугающе круглыми из-за худобы лица, и почувствовала, что очень бы хотела теперь увидеть взгляд голубых глаз. Хотела бы успеть разгадать его, пока он не угаснет. С доводами Осипа относительно доверия Юлия согласилась, да и никогда бы она раньше не подумала, что усомнится в этом невозмутимом, надежном человеке. Но теперь она сидела на стуле, наблюдала, как Осип колдует над ранами, как подергивается Женино лицо, и чувствовала что-то еще более непонятное. Непонятное, но знакомое. Долго она водила взглядом по комнате, пытаясь поймать это чувство, как мельтешащую бабочку в стакан, чтобы рассмотреть получше. И вдруг она заметила на подоконнике горшок с отцветшей розой. И вспомнила… – Ну-ка подай тяпку, Юленок. Юля, совсем маленькая, протянула деду длинный инструмент, что был раза в полтора выше нее. Стоял май месяц, на улице было тепло, светло, первая зелень пробивалась повсюду. Дом Горихвостовых, освободившийся от снега, горел ярко оранжевыми досками, и на его фоне трепетали нежно салатовые листики распускающейся сирени. Небо было голубым и казалось таким высоким после долгой зимы, что Юля, поднимая над собой тяпку, застыла завороженная его недостижимостью.  И тут дед тихо стукнул ее по лбу.  – Не зевай, – проворчал он в усы, забирая тяпку. – В бою зевать нельзя… – А с кем мы в бою?  Василий Иванович пожал плечами.  – С бабушкой твоей. Но то был не бой, а скорее соревнование. Казалось оно заранее выигранным, ведь жены Василия Ивановича уже четыре года как не было в живых, но на деле победить старушку оказалось не так уж и просто. Со дня, когда Горихвостовы переселились в новый дом, она все и везде засаживала цветами. Пока Василий Иванович, убежденный огородник, ворчал на ее бесполезные сорняки, она упорно продолжала каждый год выращивать пышные малиновые розы, пятнистые гвоздики, белоснежные гортензии и огненные красно-оранжевые лилии. Последние деду не нравились особенно сильно. Вечерами он мог по часу стоять над лилиями в саду и рассматривать их с самым возмущенным видом. А когда бабушка в кружевном чепчике сидела в кресле на крыльце за вязанием, он и ее осыпал упреками, но та лишь улыбалась в ответ. И вот после ее смерти с каждым годом цветы, никем не высаженные, вымирали. Они пытались сеяться самостоятельно, но были слишком уж нежными, обласканными для такого примитивного выживания. На третий год не взошли и лилии. Напрасно Василий Иванович каждый день приходил на место, где они росли, и огибал его с напускным удовлетворением. У лилий своих сил, чтобы прорасти и позлить его, уже не было.   И вот на четвертый год, едва только сад начал оживать, он разбудил Юлю с утра со словами: – Хочешь со мной цветы посадить? – Так ты же их не любишь, – протирая глаза, ответила она. – Не люблю. Но без них пусто, глаза ничего не мозолит. Нужно непотребство это на место вернуть.  Несколько весенних дней они возились в саду за высадкой цветов. Дело было нелегкое, для обоих малопонятное, но чем больше дед и внучка проводили за ним времени, чем больше земли размазывали по лицу, утирая пот, чем больше выкапывали ямок и утрамбовывали в новые дома маленьких росточков, чем больше таскали леек и сыпали удобрений, тем быстрее росло удовлетворение от проделанной работы. И когда совсем небольшая полянка была высажена цветами, в центре которых пробивались ростки тех самых лилий, Юля и Василий Иванович присели на крыльцо совсем довольные.  – Ну наконец-то ваше помешательство окончилось, – сказал раздраженно Лавр Васильевич, возникший за их спинами. Как обычно в полдень он вышел на улицу покурить. Затянувшись дымом жирной сигары, он выдохнул его и пробормотал непонимающе в усы: – Да что не так с этой семьей…  Юля и Василий Иванович только плечами пожали. Следующие дни они провели, пристально наблюдая за цветами и радуясь тому, как быстро те рванули вверх. Вот только идиллия длилась недолго. За первыми теплыми майскими днями налетела внезапно снежная буря, а за ней подкрались тихо две морозные ночи. Как бы Василий Иванович и Юля не старались укрыть цветы от холода, добрая половина их перемерзла, а затем, когда снег поплыл, корни многих растений сгнили от переизбытка влаги.  Но Юля и Василий Иванович не унывали. Некоторые цветы распустились прекрасно в жарком июне, и главное – среди них были те самые огненные лилии, что заполнили сад дурманящим своим ароматом. Хотя от всей большой клумбы в живых остался лишь маленький уголочек, Юля была счастлива и не уставала смотреть на цветы из окна своей комнаты. А Василий Иванович снова стал каждый вечер выходить во двор, бродить с недовольным видом вокруг клумбы и ворчать:  – Ну и аляпистые все-таки эти цветы… Радости Юли не было предела. Порой, когда она выходила крыльцо и видела, как старое кресло бабушки покачивается на ветру, ей даже казалось, что та снова была здесь и любовалась цветами. А когда однажды девочка проходила утром мимо дверей и услышала мерное постукивание спиц, сердце ее замерло одновременно от суеверного страха и радости. Неловко перебирая маленькими ножками, она выбежала на крыльцо и хотела уже броситься бабушке на колени как в старые добрые времена, но, подкравшись поближе, увидела не маленькую старушку, а пышнотелую розовощекую женщину с русыми кудрями и ласковым лицом – свою матушку, Карину Сергеевну.  – А ты чего тут сидишь? – удивленно спросила Юля. Мама ее, что после последних родов уже несколько лет мучилась от болей в спине, никогда не сидела на сквозняках, и тем более на улице. Но теперь она расположилась в кресле свекрови, закутанная в несколько платков, и спокойно вязала чепчик.  – Отец твой попросил, – ласково ответила Карина Сергеевна, обнимая дочь мягкой рукой. – Надо за работниками приглядеть.  И только теперь Юля увидела, что в саду копошились люди. Одни рыли длинные ямы, другие носили большие пышные кусты, и их стараниями через несколько дней вокруг дома были высажены высокие изгороди кустовых роз с роскошными, ненастоящими будто, цветами. Посадку их заказал Лавр Васильевич, что желал облагородить дом перед лицом высокопоставленных гостей, и в последующие недели он выходил на крыльцо с видом полного довольства человека, что уверился во всемогуществе богатства. Вот только Юля и Василий Иванович были мрачнее тучи. Их маленькая клумба уцелела, но была спрятана теперь за бездушными розами, пристыженная их беспорочностью. Юля все еще любила ее безмерно, но как же обидно было видеть ее, выращенную неумело, но с такой любовью, в окружении цветов, которые холили и лелеяли мастера своего дела. Жуткая ревность поднималась изнутри при одном взгляде на пышные кусты, на садовника, что подстригал их с безразличным видом, когда где-то в тени его работы блекли цветы, выращенные таким большим трудом, выращенные с душой… И вот спустя много лет та же детская обида поднялась в груди. Она была незатейливой, но ведь именно такие простые и примитивные, как ровное лезвие, чувства и резали острее всего. Осип, разумеется, лучше знал, что делать. Но ведь она пыталась… Изо всех сил души. Женя была ее цветком. Безмолвным и неприхотливым на первый взгляд, но очень нуждающимся в заботе, выращенным без всяких знаний, но в любви. И так обидно было видеть теперь, как уверенные, но чужие руки управляются с ней гораздо лучше. И еще страшнее было представлять, что она, Юлия, уже могла допустить ошибку, что могла стоить ее цветку жизни. Но когда сердце ее сжалось от страха, в голове вспыхнул огнем надежды образ пылающей лилии, сумевшей, несмотря на всю их с дедом нелепость в садоводстве, прорасти и распуститься. Так может и для Жени не все было потеряно… “У нее ведь рыжие волосы…” – невпопад подумала вдруг Юлия. Поверить в это было сложно – неделями, должно быть, немытые локоны темно-коричневого цвета ничем не выдавали настоящего своего оттенка. Юлия взглянула на девушку, на бесцветное ее лицо и попыталась мысленно окрасить пряди, что обрамляли его, в рыжий. И вдруг в голове ее что-то прекрасно сошлось… Ну конечно, зачем было быть ярким и выразительным лицу, если в образе девушке уже горели ее волосы… Сидя на стуле, Юлия прислонилась виском к комоду. Перед глазами ее возник образ девушки с ярко-рыжими локонами, что пылали на солнце. Отвернувшись от Юлии, она смотрела вдаль, на заснеженную тайгу, и голубое небо, казалось, отражало ее ясный взгляд. Мягкие лапы сосен, сочно-зеленые, касались бережно огненных волос, и блестящий снег под ногами девушки таял от горячих ее шагов… Юлия и сама не заметила, как задремала. Ее разбудил Осип, что тихо потрепал женщину по плечу. Совершенно разбитая, Юлия открыла глаза и взглянула на него пустым взглядом. Дело уже шло к вечеру, в комнате было сумрачно. На комоде стояли две лампы, что освещали Осипа с закатанными рукавами в белом переднике. За ним на кровати все так же на животе, накрытая одеялом по плечи, лежала Женя. У головы ее, свернувшись в клубок, тихо спала Мошка. Неуклюже поднявшись на ноги, Юлия подошла ближе и склонилась над девушкой, услышав слабое и неровное дыхание. Лицо ее было мокрым, блестящим, морщины, что казались глубже из-за неяркого света, придавали ему старости и изможденности. Напуганная этой переменой, Юлия отвернула одеяло и увидела широкие полосы бинтов, что скрывали раны Жени, и та неизвестность, которую они вновь породили, разбередила ее сердце еще больше. – Она будет жить? – сдавленно спросила Юлия, когда Осип, что ушел умыть лицо, вернулся в комнату.  – Не знаю, – честно признался он, промакивая впалые щеки полотенцем. – Думаю, это все же заражение крови. Я дал ей лекарства, чтобы пробудить организм, и ее жар – хороший знак. Он показывает, что тело снова начало бороться с болезнью. Но кто победит – это вопрос. Юлия нащупала под одеялом горячую руку и нервно сжала ее. Ей казалось, что сама вот-вот сгорит изнутри… Осип принес из библиотеки еще один стул, поставил его рядом с Юлиным и тихо постучал, приглашая ее сесть. Не отпуская Жениной руки, женщина села и посмотрела на Осипа умоляюще. – Если она переживет эту ночь, будет легче, – вкрадчиво сказал он. Юлия кивнула, сдерживая слезы. – Я посижу с ней на случай, если станет хуже.  – И я, – твердо сказала Юлия. – Больше я ее не оставлю.  Они просидели очень долго в тишине. Порой Осип вставал, чтобы померить Жене температуру или послушать ее дыхание. Юлия в эти минуты следила за каждым его движением, точно он вот-вот должен был открыть ей какую-то тайну, но он каждый раз садился молча на место. Сама она все это время держала Женю за руку. Нащупав на запястье пульс, что бился мерно, словно стучала секундная стрелка, она все погружалась в эту пульсацию жизни, будто цепляя ее своей рукой и мыслью за остальной мир. Комната в сумраке, длинные тени на стенах, Осип, чье застывшее лицо, покрытое масляным светом, напоминало восковую маску – все казалось нереальным. Когда из двери, ведущей в библиотеку, раздался стук и голос Настасьи, Юлия услышала его, как из наглухо закупоренной банки. Осип поднялся с места, ушел поговорить с кухаркой, но женщина все сидела, сгорбившись, как горгулья на крыше готического собора, и всматривалась в бледнеющее лицо. – Я сказал Настасье, что вы очень сильно заболели, – шепотом сказал Осип, когда вернулся. – Опрометчиво, – глухо ответила Юлия. – Она теперь все сделает, чтобы сюда ворваться…  – Я убедил ее, что вы спите, поэтому до утра нас не побеспокоят.  Юлия растерянно кивнула, и вдруг перед глазами ее возникло строгое лицо подруги, что, сжав губы, смотрела на нее с осуждением. – А Лариса? – спросила Юлия. – Мы скажем ей? Как приятно было говорить “мы”, задавать вопрос не себе, а другому. – Лучше не надо, – к разочарованию женщины ответил Осип. – Вы правильно сделали, что никому не говорили. Секрет, который знают двое, уже трудно назвать секретом. С каждым новым лицом в этой истории вы будете рисковать все сильнее… – Но Ларисе же можно доверять. Она крепкая, как кремень.  – И сама же признает, что даже самые сильные люди ломаются. Да и к тому же, – Осип тяжело вздохнул, – она вам говорила о сестре, не так ли? Юлия кивнула, холодея. – Я не силен в душевных расстройствах, но сам что-то подобное за ней замечал. Вы никогда не находили, что она порой ходит веселая и довольная, а спустя полдня может впасть в ужасную истерику? Что порой необоснованно срывается на всех?  – Думаю, у нее такой характер… – опасливо произнесла Юлия. – Она же в своем уме, верно? – Должно быть, так, – пожал плечами Осип. – Но еще в России я знал ее другой – более энергичной, менее приземленной. Строгой, но мягкой в душе. А тут она будто заледенела… – Может быть, с вами, но не со мной, – улыбнулась Юлия.  – Возможно. Я не хочу обижать Ларису, не хочу накликать на нее беду. Но если руководствоваться расчетом, что в деле конспирации должен стоять превыше всего, я бы не доверил такую тайну даже самому хорошему человеку, если бы тот был душевно болен. Юлия закрыла лицо рукой и кивнула. – Все так сложно, – прошептала она. – Как вы так живете? – Привыкаешь со временем. Человек ко всему привыкает. Вы же глядите по сторонам, когда идете по дороге, чтобы вас не сбил экипаж? Вот и подпольщик идет точно также, посматривает, не увязался ли за ним шпик, нет ли поблизости жандарма, не выбили ли товарища окна в конспиративной квартире, чтобы предупредить об опасности. Такие привычки со временем становятся естественными, ты перестаешь бояться. – Сами привычки, возможно, но страх… Неужели человек способен к нему привыкнуть? Осип поставил локти на колени, подпер кулаками подбородок.  – А что есть страх? – спросил он со вздохом. – Страх боли, страх смерти, страх унижения одного человека? Не песчинка ли это в бесконечном количестве судеб, что гораздо хуже, чем наши?.. – Философия – это чудесно, но не все ей подвластно. – Юлия сжала сильнее слабую руку Жени, чувствуя ее пульс. – Когда в твоем доме умирает человек, когда со смертью его все может рухнуть, никакие измышления не помогут… Осип внимательно посмотрел на нее, и этот пытливый взгляд согрел сердце. Все-таки две горгульи на крыше смотрятся не так мрачно, как одна.  – Да, вы правы, – сказал он. – Наверное, для людей моей профессии, обоих моих профессий, такое отношение к своей судьбе – тоже привычка. Когда ты несколько лет учишься среди трупов людей и зверушек, потом ежедневно входишь в дома, где уже витает призрак смерти, потом каждый день теряешь товарищей, своя судьба становится безразличной. Да, это определенно привычка. Даже не знаю, хорошо ли иметь ее или худо. Вроде и легче, но будто какая-то часть тебя отмирает. – Если это рудимент, почему бы ему не отмереть? Неужели вас не печалит, что пока вы с товарищами боретесь за будущее, забыв о страхе, остальная страна трепещет перед властью? Неужели не хорошо было бы всем избавиться от страха, обрести силу, чтобы покорить себе время?  Осип усмехнулся. – Хорошо звучит, но очень опасно. Даже жутко. Во что превратится человечество, если не будет бояться вовсе? В тучу самоубийц, что переубивают друг друга и глазом не поведут… Когда теряешь страх за себя и других – теряешь человечность, свет во тьме. Забываешь о том, что люди, их жизнь, их счастье – твоя цель, а не разменная монета. А это решающий долг революционера – помнить о том, кто рядом.  – Помнить, но идти на жертвы? – хрипло спросила Юлия. Чтобы не потревожить Женю, говорить приходилось шепотом, и в горле скоро пересохло. – Разве это не противоречие? – Верно, и оно нерешаемо, – также хрипло отозвался Осип. – По крайне мере, я для себя ответа не нашел. Просто нельзя заигрываться с человеческими судьбами, нужно всегда держать это в голове. На последнем слове Осип закашлялся. Юлия принесла из библиотеки графин и два граненых стакана на жестяных подставках, налила в них воды и протянула один товарищу. Тот запил беседу и продолжил все также шепотом: – Я могу попробовать навести справки среди знакомых. Быть может, кто-нибудь ее примет. Если вы боитесь за себя, за дом, за родных – то не нужно рисковать. Любой человек, что сталкивался с насилиями полиции, поймет вас. Юлия покачала головой. – Нет, – сказала она, вновь взяв Женю за руку. – И дело не в том, что мне стыдно сдаться. Ее спасла какая-то организация. Они же, наверное, должны переправить ее дальше. Поэтому я не могу отдать ее чужому человеку, даже если он будет надежен. Да и знаете… – Юлия почувствовала, что вот-вот заплачет. – Я не хочу ее отдавать.  Запивая хрип водой, она долго и сбивчиво рассказывала о том, как девушка появилась в ее доме, как почти не говорила, оставаясь безразличной и холодной, как затем заболела и перестала приходить в себя, как Юлия пыталась ее лечить… Все это время Осип подливал ей воду из графина и слушал внимательно с грустной улыбкой.  – Я понимаю, что вы к ней привязались, – сказал он, когда Юлия кончила. – Но ваш героизм, что теперь кажется очень верным, может обернуться ужасными бедами для вас и вашей семьи. Помощь ближнему – это чудесно, но порой от благих порывов бескорыстной души страдают те, кто дорог нам больше всего. Те, кто не выбирал нашего геройства.  Юлия посмотрела на Осипа, в глазах которого стояли слезы, и поняла наконец, к чему он вел.  – Есть вести? – тихо спросила она, устыдившись своей бравады. Осип покачал головой и отхлебнул воды. Кадык его нервно дернулся. – Нет, – утирая бороду, ответил он. – Дело в том друге, которого арестовал Скуратович. Он переписывался с ней, а я через него узнавал новости. И вот теперь он в тюрьме, а я совершенно ничего не знаю. Я попытался впервые за все время написать напрямую, но не знаю, ответит ли… – Мне очень жаль… – прошептала Юлия.  – И мне. Только наметился какой-то исход и вот. – Исход? Неужели вам удалось помириться? Осип тихо рассмеялся.  – Нет, конечно нет. Но я предложил развод, и она согласилась… – Осип! – Юлия выдохнула изумленно. – Но как же, если нет оснований?  – Основания можно придумать, – пожал он плечами. – Мы решили все грехи валить на меня. Все равно я больше жениться не собираюсь, не хочу обрекать еще кого-то на страдания. А Лила еще может выйти замуж, найти девочкам хорошего отца. – Лучшего, чем вы? – горько спросила Юля. – Вряд ли… – Нет, не смешивайте, – отмахнулся Осип. – Вы можете считать меня сколько угодно хорошим человеком, но хорошим отцом и мужем меня это не делает. Забавно будет доказывать в суде выдуманную измену, но знаете, если смотреть на это философски, измена с моей стороны была. Но не с другой женщиной, а с моим делом, которое я поставил выше тех, кого люблю. – Ваши родные должны понять… – Ничего они не должны. Я нес и несу до сих пор ответственность за них. Вы вот всю жизнь независимы, имеете дом, деньги. Вам сложно, должно быть, понять, как чувствует себя обычная женщина, что целиком зависит от мужчины. Лила ведь до нашей встречи не была эмансипе. Ее отец был простым капитаном, интересовали ее светские салоны и музыка. Да, она была умной, мыслила очень трезво, чем и привлекла мое внимание, но все эти нелегальные сходки, вечеринки, где ругали власть, запрещенные книги – плод моего влияния. Я самоуверенно думал, что развиваю ее, вытаскиваю из среды, что желала сточить ее ум, словно волна. И считал, что у меня это вышло. Но чем больше мы жили вместе, тем яснее становилось, что ей это неинтересно. Особенно отчетливо я это понял, когда родились девочки… Осип забрал у Юлии стакан, и, держа его и свой рядом, усмехнулся.  – Сразу двое, – улыбнулся он. – Близняшки. Какова была вероятность? Лила подумала, что это хороший знак. Что теперь-то мы тихо заживем семьей без всяких партий, пропаганды, сомнительных знакомств. А меня так потрясло, что она не хотела всего этого… Будто бы глаза открылись. Но мне казалось, что все это пустое – так, капризы. Мне нужно было работать, я за работой ничего не замечал. И вот только тогда, когда меня арестовали, я понял, какую беду навлек на Лилу и девочек… Осип покачал головой. Голос его от долгого шепота совсем износился. Юлия подлила ему в стакан воды, побуждая продолжить. Сказать ей было нечего, внутри была пустота. – Это же такой ужасный выбор – либо уехать с мужем в ссылку, не зная, что ждет вас на новом месте, доберетесь ли вы, как обустроитесь, либо остаться в России на произвол судьбы без средств к существованию. Хорошо, что Лилин отец еще жив. Он хороший старик, хоть как-то смог ее содержать. Если бы не он, не знаю, что бы было…  Осип глотнул воды и прошептал с надрывом. – Когда ты в таком положении, даже работать стыдно. Ходишь, учишь государство гуманизму, клянешь его за то, что народ бросает на произвол судьбы, а сам-то…  – Глупости говорите! – сердито прошептала Юлия. – Разве можно это сравнивать? Судьбу одного человека, который пытается хоть что-то сделать для народа малыми своими силами, и власть, которая имеет все, но продолжает топтаться на месте из-за нерешительности или безразличия? Согласитесь, вы бы не стали винить солдата за то, что он оставил семью, если бы тот погиб на войне за свою родину? Юлия взглянула на Осипа вопросительно, а тот на нее неожиданно лукаво, с легкой ухмылкой. – Что вы улыбаетесь? – спросила Юлия.  – Да ничего. Просто не со мной вам говорить о родине… Юлия наконец поняла его, смутилась и не нашлась с ответом. – Знаете, это ведь тоже источник терзаний. Когда ты живешь на чужой земле, невольно задаешься вопросом – а имеешь ли ты право судить, что лучше для нее и ее людей. Имеешь ли право вторгаться в их в жизни, пытаться перевернуть их ради неясных идеалов? – Вы так говорите, будто росли не в России, будто не считаете себя ее частью. Но это же неверно. Вы в народ ходили, работали, лечили скот, крестьян… Я скорее вас назвала бы русским человеком, чем какого-нибудь министра.  – А крестьяне бы с вами не согласились, – улыбнулся Осип. Он оглянулся по сторонам, будто боялся, что их подслушивают, а потом прошептал еще тише: – Помните, Лариса Васильевна первые дни нашего знакомства кляла меня, на чем свет стоит? Это я ей тогда умудрился признаться, что не люблю русского крестьянина… Да-да, не удивляйтесь! Я люблю ученую молодежь, люблю рабочих, но не крестьянина. Потому что как бы не был порочен город, он – земля, вавилонская башня, отражение всего нашего света. Он показывает человеку разнообразие, через него учит терпению, а потом и принятию инаковости других. А деревня – это колба. Что в нее что посадишь, то и будет расти из века в век. Потом это что-то заплесневеет, начнет гнить, но не изменится, потому что негде взяться в этой замкнутой колбе струе свежего воздуха. Мне жаль русского крестьянина, но я не люблю его. Нигде, как в деревне, я не слышал столько обидного, оскорбительного о себе. Но притом я понимаю, что именно такие люди – это народ России, большая его часть. Вот и выходит, что я борюсь, жертвую, а сам не знаю, для кого…  Несколько минут они молчали, задумавшись о своем. Юлия сжимала руку Жени, отсчитывала удары ее сердца. – И я не знаю… – вдруг сказала Юлия. – Я же ничего о ней не знаю. Даже не уверена, хотела бы она моей помощи. Но я просто делаю то, что правильно. Разве это не главное – поступать по совести? Осип кивнул. – Да, вы правы. Но знаете, это так сложно – черпать силу из себя. Все-таки когда рядом есть тот, кто с тобой согласен, кто тебя принимает, ты уже чувствуешь себя увереннее… Осип откинулся на спинку стула и прижал затылок к стене. Юлия, не выпуская руки девушки, сделала также.  – Товарищество – великая вещь, – с улыбкой сказал Осип. Взгляд его стал далеким, будто он был где-то на собрании партии или вечеринке, а не в одиноко стоящем на краю сибирского города доме. – Только мысли о друзьях помогают мне справляться со страхом возвращения в Россию. Время ссылки выйдет и кроме них у меня уже ничего там не будет, если конечно, всех не пересажают… – А дочки? – Не знаю. Если Лила выйдет замуж, будет лучше, если они забудут меня. Так душевная боль будет меньше.  Юлия вздохнула. – Может, у вас еще живы родители?  Осип беззвучно рассмеялся.  – Они-то живы, но я для них мертв. – Неужели, из-за ссылки? – нахмурилась Юлия. – Все проще. Осип расстегнул верхнюю пуговицу на рубахе и достал из-за ворота длинную цепочку, на кончике которой блеснул серебряный крест.  – Крещеный еврей – не еврей, – просто сказал он. – Тут палка о двух концах – ты уже и своим чужой, и чужим еще не свой. Поэтому, наверное, я так долго держался за Лилу – я перешел в православие ради нее и только для нее я оставался всегда своим… Но теперь и она стала чужой… Юлия взглянула на Осипа с жалостью, и обида на женщину, которую она никогда в жизни не видела, поднялась в душе.  – Ваша работа очень важна, – сказала она горько. – Я понимаю, что вашей жене тяжело, но разве не должна она понять? Разве не за ум и самоотверженность она вас выбрала? – Она меня не выбирала, она меня полюбила, – улыбнулся Осип, устало потирая лоб. – Вы мыслите о любви слишком уж рационально. Конечно, если бы все было так просто, она выбрала бы себе военного или чиновника, что смог бы обеспечить ей достойную жизнь. Но ей попался мечтатель, увы. А с мечтателем жизнь спокойной не бывает… Вот ваш дед, например? Ваша бабушка была с ним счастлива? – Да, – без раздумий ответила Юлия.  – Она сама это говорила? – Нет, конечно. Но она всегда так смотрела на деда, на нас всех – с такой любовью… – Любить и быть счастливым – разные вещи. Можно быть самым несчастным, замученным созданием на земле и жить только лишь одной любовью. Не той эгоистичной, что как раз дает счастье, а любовью отдающей, любовью-долгом, которой очень просто восхищаться со стороны, но которой очень тяжело жить… – Но бабушка понимала, что дед не мог поступить иначе, – возразила Юлия так горячо, как позволил ей шепот. Говорить было тяжело, спорить тем более. – Он ведь хотел как лучше, и она его в этом поддерживала… Осип на ее напор лишь усмехнулся. – Повторю вопрос: она сама это говорила?  Юлия задумалась. – Нет, наверное, нет… Но она же могла сказать, возмутиться, если ей это было не по душе… – Могла ли? Не все же такие упрямые и пробивные, как моя Лила…  – Осип основа заговорил тише, – Или как Лариса… – Юлия усмехнулась. – Многие женщины искренне уверены, что их долг быть с теми, кому они были обещаны перед Богом. И их немая самоотверженность восхищает и пугает одновременно.  Юлия задумалась. Попыталась вспомнить, чтобы бабушка когда-то говорила о себе и своих желаниях, но не могла… Она и говорила-то мало. Чаще всего молчала и улыбалась кротко, будто в ней не осталось ничего за годы стойкого сопротивления бедам кроме светлой печали… – Но он все равно любил ее, ценил… – опустошенно прошептала Юлия. – Никогда не говорил об этом, но она знала. Умела читать его чувства.  – Но вряд ли она выбирала такое мученичество… – увидев рассерженный взгляд Юлии, Осип осекся и добавил: – Конечно, это не делает вашего деда плохим человеком. Если бы я так думал, то сам бы пошел и повесился. Но так грустно сознавать, что от наших поступков страдают первыми не цари, не министры, не буржуа и не помещики, а те, кто нас любит. И что им остается либо мученически терпеть все лишения, либо выбросить нас из своего сердца и заклеймить лицемерием все, что мы считали правильным.  Юлия кивнула. – Отец тоже говорил об этом, – сказала она, поглаживая пальцами руку Жени. – И это правда. Наверное, если бы каждый из нас был героем, человечество бы не выжило… Осип тихо рассмеялся. – Это точно, - сказал он. – Нужно давать место нормальности. Без нее никуда.  Еще долго они сидели в темноте и переговаривались шепотом. Было в этом что-то располагающее друг другу – быть связанными заботой об одной жизни, ночным бдением, тревогами и откровениями, которые стыдно, возможно, было бы высказать при свете дня. Но теперь они могли говорить спокойно. Никто кроме них самих и Жени, что тихо дышала под одеялом, не слышал их.  Юлия рассказала Осипу о планах братьев и угрозе жандармерии. Тот нахмурился, но когда она закончила, ответил довольно спокойно: – Разборка ваших братьев выглядит опасно, не спорю, но не думаю, что вас это коснется. Мне кажется, Обнорский побоится вашего брата, а Скуратович вовсе так не действует. Он обычно прет в лоб, прямо… – Но Обнорский прямо сказал, что он собирался подослать к нам шпиона…  – Может быть, это бахвальство. Единственный, кто может у нас оказаться шпионом, – это Матвей. Но он появился у нас так не вовремя, что даже Скуратовичу, как бы не были неизобретательны его методы, это бы показалось глупостью.  Юлию его слова хоть немного успокоили. Теперь, если бояться снаружи было нечего, можно было сосредоточиться на Жене и ее здоровье. Часов до трех ночи они с Осипом сидели у постели девушки вдвоем, тихо переговариваясь. Все это время Юлия считала медленный пульс и гадала, что принесет ей эта ночь… Часа в три глаза начали слипаться. Завязался ленивый спор: оба хотели остаться у постели больной: Осип – как врач, Юлия – как опекун. Она в конце концов и победила: все-таки идти ей, по легенде, больной, из своей комнаты было некуда. Осип, настояв на том, что в случае чего Юлия должна немедленно его позвать, осмотрел Женю в последний раз и ушел к себе, пообещав утром вернуться.  Юлия заперла за ним дверь библиотеки и вернулась к Жене. Та была совсем худой, и между ней и стеной оставалось много места. Скинув туфли, Юлия забралась туда, устроилась полулежа на подушке. Взяла Женю за запястье, что снова чувствовать биение ее сердца. Без Осипа время тянулось невыносимо. Темнота проглатывала каждую уходящую минуту, стрелка часов на стене, казалось, не двигалась вовсе, и Юлия только по пульсу Жени отмеряла время. Очень быстро ее начало клонить в сон, но спать было нельзя. Кризис мог подкрасться в любую минуту.  – Какая же ты молчунья… – прошептала Юлия. – Я так с тобой с ума сойду. Давай хоть поговорим… Женя молчала, уткнувшись щекой в подушку, но Юлию это не смутило. Ее разум в темноте начал плыть в очень странную сторону. – Ты же была на Каре, верно? – шепотом спросила она. – А мой дед в Зарентуе… Он пробыл там недолго, все пару месяцев, но навсегда запомнил, какого это, спускаться под толщу земли, ползать там, как червь, и работать, как вол… Жуткий труд. Вас тоже, наверное, заставляли работать?.. Женя молчала. – Наверное, да, – сама себе ответила Юлия. – Иначе зачем нужна каторга? Но такой труд для женщин… Немыслимо… Хорошо, что ты сбежала. Моего деда тоже хотели освободить… У него был товарищ Иван Сухинов – внешне робкий, но решительный человек. Он пытался всех вытащить, но его раскрыли. Несчастный герой… Застрелился… А потом еще несколько человек расстреляли – жуткая история. Но зато потом деда с товарищами перевели на Петровский завод – там было полегче. Знаешь, на этом заводе теперь не работают каторжники. Хорошо, да? Мои братья даже закупают там детали для пароходов… Дед бы конечно их выпорол за такое. Там было проще работать, но управленцы попадались разные. Дед всегда говорил, что это самое страшное в любом наказании – зависеть от воли другого человека. – Юлия вспомнила историю, рассказанную Осипом, и по коже ее прошла дрожь. – Ты, наверное, согласишься… После того, что с тобой сделали… Женя была настоящей конспираторшей – молчала, как рыба.  Юлия все сильнее сходила с ума, но продолжала болтать. Рассказывала о деде, перескакивая с истории на историю, о своей работе. Порой Женю спрашивала о чем-то, но та по-прежнему была нема… Так, в монологе сумасшедшей, прошла ночь. Женя не проснулась, но дышала. И даже, как показалось Юлии в сумрачном свете пасмурного утра, стала немного румянее, чем прежде. И она была права – полусонный Осип, что спустился с утра вниз, подтвердил, что девушке немного полегчало. Но когда он сказал, что Юлия может ее оставить, та заупрямилась.  – Нет, – твердо сказала она, проверяя по второму кругу, зашторены ли все занавески. – Я ей нужна.  – А разве вы не должны быть сегодня у Виноградова? Озимов сказал, что они очень тебя ждут… Юлия, едва соображая, нахмурилась. Из дома она выбиралась нечасто и всегда помнила, если обещала кого-то навестить, но с Женей она не могла думать ни о чем другом. Будто раздирая пальцами замерзшую землю, она открыла, наконец, воспоминание о том, что обещала своему приятелю побывать на его званом обеде. Открыв записную книжку, она сверила число – и точно, это было сегодня.  – Поспите, – сказал Осип. – А потом отправляйтесь, развейтесь… Подозрительно будет, если вы перестанете появляться в обществе.  Юлия отстраненно кивнула. За неимением другой кровати, она легла с Женей на то же место. Заснуть долго не могла – разум ее, мутный, но собранный, уже настроился бодрствовать до последнего и не хотел сдаваться. Только лишь через час или полтора Юлия наконец провалилась в глухой сон.  Длился он, казалось, бесконечно, пока настойчивая рука не потрясла ее за плечо. Еле открыв глаза, опухшие от слез и ночного бодрствования, Юлия убрала с лица разметавшиеся волосы и посмотрела на часы. Те показывали полдень. Обед планировался в два – нужно было собираться. И Женю пока оставить на Осипа.