XIV

Юлия любила человеческое общество, и особенно – легкую обстановку прогрессивных салонов, где можно было свободно обсудить в дружеской беседе любые вопросы. Из-за работы и привычки к затворничеству, она, правда, редко выбиралась на такие встречи, а теперь и вовсе всю дорогу, трясясь на извозчике, корила себя за пустую трату времени. Она должна была быть с Женей, да и была только с ней мысленно. И какую пользу мог принести этот прием в нынешнем ее состоянии? Юлия была не в себе – она едва спала, голова была мутная, не соображала совершенно.  “Не до умных разговоров теперь”, – понимала она, вглядываясь в мутный туман и пытаясь понять, был ли он настоящим или это пелена бреда застилала ее глаза. Юлия надеялась, что сегодня ее трогать не будут – хотелось отсидеться уголке для вида и вернуться уже поскорее домой. Но только она подъехала к воротам, один вид жилища Виноградова – ярко-малинового дома с белыми колоннами – развеял немного ее тоску. А когда в теплой прихожей ее встретил с распростертыми объятиями хозяин дома, высокий, чуть полный, но статный и холеный блондин средних лет в изумрудном сюртуке, она и вовсе растаяла от его располагающей улыбки.  Арсения Павловича Виноградова не любить было невозможно. Банкир, биржевик, игрок во всех смыслах этого слова, он с показным безразличием к богатству зарабатывал баснословные деньги, а затем с искренним прямодушием тратил их как на блеск большого дома и собственной фигуры, так и на разнообразные благие дела. Будучи самым незамшелым членом городской думы, он всегда выступал за строительство школ, больниц, благоустройств города, а когда местное купечество сопротивлялось его идеям, тратил на народные нужды и свои средства. Но обычно он их берег для дел, которые государство обделяло вниманием – поддержку местных ученых, издателей, коллекционеров, а то на и вещи не совсем законные или вовсе запрещенные – в том числе, поддерживал монетой нелегальные издания и даже деятельность революционеров, часто помогал им связями.  – …Я слежу за судьбой Калинина, ваш мальчик в хороших руках, – говорил он, поднимаясь с Юлией по лестнице на второй этаж. – Пока ему ничего серьезного не грозит, но если что я говорил с Зелинским: у него небольшая клиентура нынче, он с радостью возьмется за это дело, а расходы я оплачу… – Удобно ли… – смутилась Юлия. Виноградов отмахнулся, порозовев от удовольствия. – Оставьте! Сколько уже ваших жильцов прошло через мои руки – я всегда рад помочь. Тем более вы немаловажный человек в нашей культурной среде, и совершенно невозможно ставить вас под удар из-за амбиций не самых честных людей…  Он многозначительно взглянул на Юлию и галантно открыл перед нею дверь в обеденный зал. Выполненный в белых тонах, но разбавленный орнаментами зеленых лиан и лиловых цветов, небольшой по размеру, но уходящий в бесконечность благодаря большим зеркалам, он был ярко освещен газовыми светильниками. За длинным столом уже собралось приличное общество – мужчины разных занятий в солидных костюмах, женщины одетые по последней моде. Навстречу Юлии поднялась жена Виноградова – стройная женщина в золотом платье со строгим силуэтом, турнюром и драпированным цветными тканями подолом. Хотя лицо хозяйки светилось нежным радушием, рядом с ней Юлия почувствовала себя неловко – она никогда не носила фигурных корсетов и каркасов под юбки, не заплетала высоких причесок, предпочитая свободные платья и свою стрижку, что делала ее похожей на мятежную курсистку. Вот и теперь она была одета в жилет мужского кроя и простое голубое платье, расшитое в тон мелкими цветами, а волосы ее украшала не шляпка, а гарибальдийка. И если обычно ее сил хватало, чтобы с достоинством преподносить окружающим свой не самый привычный внешний облик, то теперь, разбитая, она едва не удержалась, чтобы не уйти прочь, когда взгляды гостей обратились к ней. В основном то были ее хорошие приятели, но теперь, когда в душе она хранила большую тайну, в их учтивом внимании ей померещилась опасность.  – Уже побоялся, что мы вас не увидим, – пожимая Юлии руку, сказал длинноволосый, бородатый человек в круглых очках, за которыми блестели большие медовые глаза. – Осип Соломонович давеча был у меня и сказал, что вы больны…  – Это так, – солгала Юлия, кланяясь другим гостям. – Голова мутная. – О-о, извечная болезнь книжных червей, – кивнул собеседник, и улыбка проглянула за его длинными усами. – Нужно вам больше отдыхать в приятной компании.  Человека этого звали Петром Яковлевичем Озимовым. Юлия познакомилась с ним еще в начале 1870-х, когда он был переведен из восточносибирской ссылки, куда был отправлен за печать пары крамольных рассказов, в ее город. Представлял собой Озимов реликт времени Чернышевского и первых землевольцев – еще не до конца народника, но уже и не демократа, еще не практика, но уже и не просто теоретика. Лелея образ социалистического будущего, построенного на почве русской общины и традиционной соборности в купе с разумом новой интеллигенции, он развивал его в своих трудах и художественных работах, а чтобы иметь средства на жизнь вел сразу две местные газеты, где, несмотря на лютующую цензуру, порой проскальзывали вещи тонкие и неприятные для власти. А помимо них это были просто чудесные издания о делах сибирского края, где печатались не только новости, но и добротные научные статьи. Юлия даже хранила в глубине души мечту однажды написать туда что-то о своем деде, но пока боялась навлечь беду и на себя, и на доброго старика Озимова, что к ней, как к внучке декабриста, относился с трепетной симпатией.  Если другие социалисты, что появлялись в доме Виноградова, часто не ладили с либеральной частью его публики, Озимова любили все. Вот и теперь он сидел в окружении местной интеллигенции и, пока не вошла Юлия, говорил о чем-то с профессором Морозовым – седобородым и худосочным пожилым господином, что расположился рядом, опершись на трость. – Госпожа Горихвостова, друг мой, скажите нам свое мнение, – обратился он к Юлии, приглашая ее сесть напротив. – Вышла совершенная оказия. Несколько дней назад мне телеграфировали, что, пока я был экспедиции, троих моих студентов из Петербурга арестовали… – За что же? Морозов снял очки и нервно принялся протирать их. Озимов следил за ним с легкой улыбкой. Виноградов, подошедший с супругой, встал сзади, а за его спиной возник адвокат Алексей Владимирович Зелинский, стройный мужчина лет тридцати в яркой бабочке, хороший знакомый Юлии, что поздоровался с ней кивком головы. Все трое прислушались к разговору.  – Повод пустяковый, – посетовал Морозов. – Главное – студенты прекрасные. Сибиряки, будущие географы и этнографы, гордость нашей малой родины! Вы не представляете, какая радость меня берет – пока у нас университет только выпекается, я могу хоть в столице обучать думающую сибирскую молодежь… – Профессор, – со снисходительной улыбкой обратился к нему Виноградов, – ваши студенты состарятся в тюрьме, пока вы их хвалите… – Я перехожу к сути. Они у меня толковые молодые люди, занимаются делами землячества, сочиняют, пишут… И жили они втроем, снимали квартиру. И решили как-то издавать в этой квартире рукописный журнал… – Ох, – вздохнул Зелинский, складывая руки на груди. – Нет-нет, не подумайте! Ничего крамольного – просто их местное издание, шутливое, о делах их квартиры, об общем быте, студенческих посиделках. Одним словом – самодеятельность! Но тут какой-то белоподкладочник на них донес. Полиция конфисковала эту их самодельную газету и арестовала всех троих, так как они посмели написать там заметку о том, что в будущем они хотят работать на благо родины, но родиной назвали не всю Россию, а только Сибирь. Если я верно понимаю, в этом рассмотрели выступление против строя и сепаратизм!  Виноградов переглянулся с Зелинским и спрятал улыбку в бокале с шампанским. Юлия лишь сочувственно покачала головой – неуемный патриотизм профессора забавлял и ее, но студентов было жаль.  – О чем же вы спорили? – участливо спросила она. Профессор Морозов на миг застыл, вспоминая, пока Озимов не подсказал осторожно: – Про ведомости… – Да, благодарю, мой друг, – надевая обратно очки, ответил Морозов, и вновь обратился к Юлии: – Господин Озимов, человек, что все время ходит по лезвию ножа со своими публикациями, не хочет печатать у себя в газете весть об этом вопиющем случае. Я понимаю, что любовь к малой родине – в некотором роде пошлость для космополитов вроде вас, но учитывая, сколько сил вы отдали нашему краю, удивлен, как безразлична вам судьба его людей… Морозов разгорячился не на шутку, как с ним часто бывало. Этот маленький человек имел внутри неисчерпаемый запас энергии, что позволял ему бросаться из одной экспедиции в другую, из поморской избы в бурятскую юрту, а между поездками преподавать сразу на несколько кафедр и писать научные труды. Пытаясь усмотреть, откуда в нем, шестидесятилетнем, брались на все это силы, Юлия находила лишь один источник – искреннюю приверженность областничеству и любовь к Сибирскому краю. Вот только любовь эта часто была слепа и застилала этому умнейшему человеку глаза на очевидные вещи. – Позвольте оправдаться, профессор, – сказал Озимов спокойно, подтвердив подозрения Юлии. – Вы, в силу своей страсти к единомышленникам и земляками, кое-что упустили в их деле. Я навел справки через знакомых в Петербурге. Кажется, ваших молодых людей арестовали не за областнические взгляды. Юлия Лавровна, вы помните Александра Александровича? Присутствующие недоумевающе нахмурились, подумав, что речь идет о царе, но Юлия тут же развеяла их замешательство. – Квятковского[1]? Конечно.  Квятковского Юлия знала давно еще подростком – он учился в одной гимназии с ее братьями, и те были очарованы его начитанностью и серьезным умом. Правда в гостях у Горихвостовых он был всего пару раз – Лавру Васильевичу слишком уж думающий юноша, что невольно и его сыновей тянул за собой в лабиринты умственных поисков, был не по душе. “В облаках витает – будущий крамольник”, – выговорил он сыновьям, и те с этих пор начали видеться с Квятковским только в гимназии. С Юлией же они говорили лишь один раз, когда ей нужно было донести от переплетчика до дома связку тяжелых папок, Александр, оказавшийся поблизости, вызвался ей помочь, а затем всю дорогу до дома с увлечением расспрашивал ее о деде. Вот только продолжить знакомство не получилось – вскоре юноша уехал в Петербург, поступать в институт. И уже спустя много лет Юлия, меря шагами коридор, где они когда-то тепло попрощались в первый и последний раз, мяла в руках газету, в которой написано было о казни двух народовольцев – Квятковского и Преснякова… – Так вот, – продолжил Озимов. – Ваши студенты, профессор, расписывая достоинства сибирского края, упомянули, что он богат на отважных людей. И в числе них обозначили Александра Александровича Квятковского. Они написали, что это был храбрый человек, что искренне желал блага России. Так не кажется ли вам, профессор, что вы несколько неверно понимаете мотивы власти в этом деле? И вы, Юлия Лавровна, что скажете? Пока профессор не мог прийти в себя от возмущения, Юлия ответила спокойно, пытаясь отогнать напавшую на нее меланхолию: – Думаю, вы правы. Областничество вряд ли беспокоит власть так сильно, как увлечение молодых людей революционными фигурами…  – Я бы сказал еще увереннее, – вступил в разговор Виноградов, покручивая в руке бокал, – она не видит под вашими воззрениями почвы. – Иначе бы вы сидели в тюрьме вместе с вашими молодыми друзьями, – добавил Зелинский. Профессор возмущенно поднялся.  – Ну вы посмотрите, европейское общество собралось, – обиженно сказал он. – Вы читали мою статью, что выходила в журнале господина Озимова? Сибирь – это уникальное пространство, это микрокосм со своей природой, со своей культурой и экономикой, с такими богатствами – материальными и духовными – что у нас больше возможностей создать свою государственность, чем у поляков, итальянцев и сербов вместе взятых! Это ли не угроза? Угроза! Особенно теперь, когда по всей России растут заводы, а с нас дерут ископаемые, пока землю нашу заселяют бедными крестьянами и уголовниками. Что им карбонарии с бомбами – вот если полстраны поднимется на дыбы, вот это будет угроза!  Профессор раскраснелся, но тона не потерял – говорить он умел, недаром учился усмирять мятежное студенчество столиц. Виноградов примирительно протянул ему бокал шампанского. – Тише мой друг, а то вы призовете дух опричнины, – многозначительно сказал он. – Никто здесь не спорит, что наш край по вине властей долго был в спячке. Но взгляните, чем мы все с вами заняты теперь: городские думы, банки, просвещение, да те же университеты, где вы преподаете – это все чистейшая Европа! А наша ниточка связи с ней – это Россия. Не будем же мы жить в юртах и землянках да охотиться на оленей! Ключ к нашему развитию – в цивилизации, если только строить ее по уму… – Вот именно, – возразил Морозов. – По уму, не подражая слепо моде. У России свой путь, а у нас может быть свой. Тем более что не вы, европейское общество, а местные простые люди ко всяким новшествам относятся с подозрением… Вот те же земства, – он обратился к Зелинскому, – вы так ратуете за их развитие в наших краях, хотя даже думы у нас едва приживаются, а от адвокатов, даже самых образцовых, вроде вас, местные воротят нос, потому что реформы эти проведены по российскому образцу, а не по-нашему… – От реформ воротят нос, потому что они пахнут маслом, а не делом, – отозвался Зелинский. – И потому что власть наша, боясь крамолы везде, не желает твердо проводить их на неспокойных землях. А где проводит, делает это неумело – думаете, у нас бояться адвокатов из-за немецкого слова, а не по вине крохоборов, что наживаются на бедных людях и не несут никакой кары, ведь правительство не ловит этих жуликов? Я согласен с господином Виноградовым, что дело здесь как раз во власти – если она будет говорить с обществом и действовать ему на пользу, а еще лучше – допустит его до управления, мы все заживем лучше.  – И поэтому Квятковский для них опаснее самого ярого областника, – мягко вернул разговор в прежнее русло Озимов. – Не думаю, что многие здесь одобрят методы известного общества, не будете вы согласны и с его социалистическими идеалами, но некоторые цели революционеров – политические свободы, народное представительство – у многих вызовут сочувствие даже в высших кругах...  – Ерунда. От звука знакомого голоса Юлия дернулась. Кружок, столпившийся вокруг Морозова и Озимова, как по команде развернул головы назад, где до того никем не замеченный расположился новый гость. Опершись локтем на комод и держа руку за полой сюртука, что виднелся за распахнутой шубой, Николас стоял невозмутимо в стороне, покручивая в руке цилиндр, и посматривал с шутливым вызовом на Озимова. Улыбка пряталась в его роскошных усах. Пару мгновений гости рассматривали его с изумлением, пока Виноградов не ожил первым. – Батюшки! – воскликнул он, и с распростертыми объятиями направился к Николасу, блистая белыми зубами восторженной улыбки. – Душа моя, я искал вас везде, едва получил весть о вашем приезде, но так и не смог найти адреса! Как вы так удачно попали на прием? Виноградов радушно обнял Николаса, горячо расцеловав того в обе щеки. Тот сдержанно потрепал партнера по плечу. Он улыбался, но в глазах его был непривычный холод. Юлия нахмурилась: Николас и Виноградов были давними партнерами – иначе и быть не могло, ведь последний слыл главным кошельком города. Их связывала многолетняя дружба, что не оборвалась и на расстоянии, и такая встреча со стороны брата не могла не вызывать тревоги. – Я и не думал, что у вас прием, – тем временем ответил Николас, проходя от Виноградова, немного озадаченного, к кружку. Ответив на рукопожатия и приветствия, он поцеловал Юлии руку и незаметно подмигнул ей. – Я бы, Арсений Павлович, желал поговорить с глазу на глаз и остаться незамеченным, но у вас тут возник такой занятный разговор. Опять они обижают вас, профессор?  Морозов тут же растаял. Николаса он обожал – и как друга, и как человека, что спонсировал и снабжал транспортом его экспедиции, и как идейного соратника.  – Так что же, по твоему мнению, ерунда? – заинтересованно спросила Юлия. Николас сбросил на руки лакея шубу, сел напротив и взглянул на нее пытливо.  – Политика, – просто ответил он. – Политика – это чушь. – Господа, сворачиваемся, – с улыбкой, но настороженно произнес Виноградов. – Я еду закрывать городскую думу, нас обличили!  Раздались неловкие смешки, не более. Хозяин дома вдруг растерял внимание гостей, все они смотрели на Николаса. Тот, подтянутый, уверенный, невольно притягивал к себе взгляды, хотя Юлия этого настроения его боялась – редко такое случалось, что брату хотелось едко поспорить с кем-то, для того должна была быть веская причина.  – А мне всегда казалось, что политика – это жизнь, – хмурясь, возразил Озимов. – Политика – это ничто. – Николас провел рукой, будто пытаясь схватить воздух. – Где она лежит? Ее можно пощупать? Нет. Это всего лишь призрак, выдумка...  – И все же ради нее умирают осязаемые люди… – Они умирают не из-за политики, – Николас достал из кармана пачку ассигнаций и сжал ее в ладони, – а ради этого, ради осязаемых благ, ради еды в животе и крыши над головой. И не нужно говорить мне о высоких материях, творчестве, свободе и прочем. Вы читали последние работы о мозге? Уверен, пройдет пара десятков лет, и будет доказано, что все наши самые высокие стремления – это лишь игры тела. Суть всего, что происходит в нашем обществе – экономика. – Николай Лаврович, вы стали марксистом? – с легкой усмешкой спросил Зелинский. – А если говорить серьезно, это естественно – ставить свою сферу во главу угла. Но я же начинаю вам доказывать, что весь мир вращается вокруг юриспруденции?  – Потому что это было бы глупостью, ведь суд был выдуман человеком. И выдуман опять же для чего – охранять свою голову и нажитое добро. Видите закономерность?  Зелинский возмущенно покачал головой, но Николас лишь усмехнулся. – А вот власть видит, поэтому она и власть! – Он обернулся к Озимову. – Ваших революционеров начинают бояться лишь тогда, когда за ними появляется хороший ресурс. Посмотрите на себя, – Николас обратился уже ко всем, – тут едва ли найдется и пара человек, что решатся лезть на баррикады, но все вы имеете претензии к власти. И как хорошо вам живется в эпоху, когда в нашем обществе есть безумцы, что будут устрашать власть и гибнуть, пока вы, чтобы добиться послаблений для себя, подкидываете им монету… А власть это видит, и этот союз отважных, но бедных, с трусливыми, но богатыми, ей вряд ли по душе, вот она и волнуется. Но в то же время не лютует слишком сильно, ведь понимает, что боевая сила из вас, просвещенного общества, не выйдет… Николас с обвинительной интонацией, достойной Цицерона, и спокойствием мертвеца завершил свою речь и сделал глоток шампанского. Взгляда Юлии он избегал, а та взирала на него с недоумением, как, впрочем, и все остальные.  – То, что ты говоришь, может и справедливо, – начала она, стараясь сохранять спокойствие, – но выходит так, будто ты, видя лишь мелочные интересы, и вовсе исключаешь за выгодой простую человеческую доброту, стремление к прогрессу, свободе? Неужели это всегда противоречивые вещи?  – Разумеется, нет, – невозмутимо ответил Николас. – Но благие намерения невесомее воздуха, а мир – это материя. И менять материю может лишь другая материя.  – Кажется, вы все же читали Маркса, но не дочитали, – мягко сказал Озимов. – Человеческий мозг – это тоже материя, а идеальное – продукт сложной деятельности этой материи. Так почему же оно, будучи порождено материей, не может менять мир? Николас взглянул на Озимова снисходительно. Виноградов, что стоял за спинкой его кресла, уже несколько минут с интересом наблюдал за своим партнером, а Юлия – за ним самим.  – Что вы здесь делаете, господин Озимов? – спросил вдруг Николас. – Почему не в столице, не в Учредительном собрании, не наблюдаете с балкона Зимнего, как Его Величество восходит на гильотину? Почему Робеспьер сделал революцию, а вы были изгнаны за тысячи верст? – Николас сделал паузу. – Не потому ли, что законы более суровые, неподвластные человеческой воле движут историей?  – Так что же нам, лежать и лить слезы? – наклонившись к плечу Николаса, спросил Виноградов. – Нет. Но нужно оставить увлечения глупостями! Николас резко поднялся, едва не выбив бокал из руки Виноградова. Выйдя на середину круга, он выпрямился, окинул взглядом гостей, на миг задержавшись на Юлии, и вновь заговорил, но уже тоном внушительным: – Здесь собралось весьма пестрое общество: либералы, демократы, социалисты, областники – кого только нет! Вас объединяет одно: вы все до одного – мечтатели, что грезят неосуществимым будущем, оторванным от реальной жизни, пока в ваших руках находится ценнейшее сокровище… Какое же, профессор? Морозов оглянулся неуверенно по сторонам и ответил: – Сибирь? – Именно, – торжественно произнес Николас. – Мы живем на богатейшей, но непаханой земле, мы имеем золото, уголь, полноводные реки и огромные леса, а самое главное – людей! Для России мы край дикарей и изгнанников. Но я вижу иное.  – Пелена воспоминаний размыла взгляд брата, и Юлия, осознав, к чему он ведет, почувствовала, как в груди поднимается ураган. – Я потомок декабриста Василия Горихвостова. Он положил благополучие свое и семьи на достижение неясных идеалов свободы – это привело лишь к тому, что мой отец, а затем мы с братом вынуждены были годами бороться за достойную жизнь. И мы ее построили!  Николас сжал перед собой кулак. Голос его обретал все больше силы и энергии, мысль неслась вперед, будто локомотив, и Юлия с беспокойством сжимала подол платья. – Я вижу вокруг себя идейных соратников! – продолжал Николас. – Сибирь – это родина людей, что видят мир отчетливо. Наши грезы, наши высокие идеалы уже разбиты – им нет места в суровом краю. Нас не пленит героика, нас будоражит жажда осязаемого дела. Мы, будто американские колонизаторы два века назад, только начинаем искать свой путь на новой земле, но впереди нас ждет великое будущее, большие проекты, экономические прорывы! В отличие от вас, профессор, я вижу нашу силу не в духовности, а нашей породе. Но я полностью согласен с вами, что мы имеем под ногами прекрасную почву. Нам не нужны простые мечтания о братстве и равенстве – без опоры в материи они всегда были бесплодны. Прогресс! – Николас выдохнул это слово с восторгом, чуть ли не прокричал его. – Вот что обеспечит нам процветание! Железные дороги, порты, пароходы, промышленность, освоение земель новейшей техникой, рост городов, торговли – вот что сделает Сибирь “землей солнца”! Во время речи брата Юлия несколько раз переглядывалась с Озимовым и видела, что они думали об одном – на чьих спинах все это будет построено. Но не успел Николас закончить, как ему, опередив остальных, возразил Виноградов: – Пока наши друзья-социалисты вас не распяли, – все также доброжелательно начал он, – возражу, что вам, имея такую материалистическую точку зрения, надо бы принимать во внимание европоценричность нашей экономики. Правительство – на западе, крупнейшие страны-партнеры – на западе, рынки – там же, как и наиболее выгодные заказы. – Юлия заметила, как в глазах Виноградова мелькнуло опасение. – Вы же сами входите в крупную монополию, что в том числе имеет интересы и представительство в России и использует эти ресурсы, когда, уж простите, местные проекты проваливаются. Господин Сухомлинов – умнейший человек, он понимает толк в амортизации… – Господин Сухомлинов – сморчок делового мира, – зло проговорил Николас. Кружок охнул. Впервые за день, если не за все встречи Юлии с Виноградовым, улыбка сползла с его лица, и его спокойное выражение с непривычки очень смутило женщину, но еще сильнее ее потрясли слова брата. – Я работаю с ним уже десять лет, и за это время понял одну вещь. Мы оба мыслим деньгами. Но он мыслит ржавой монетой в своем кармане, а я – будущими золотыми горами. Для Сухомлинова наш край – это болото, где можно заниматься примитивными операциями, вводить простейшие удобства, выполнять кое-как государственные заказы и уже заколачивать на этом баснословные деньги. Он не видит смысла развивать экономику Сибири – чем наш край беднее, неразвитее, тем больше он может заработать на нем и тем меньше умственных усилий он на это потратит. Я же хочу пойти по иному пути – пути экономических союзов и сложных проектов, что сделают наш край сокровищницей прогресса! Напряжение умственных сил необходимо, если мы хотим жить не в диких краях, а в Эльдорадо! Кружок слушал Николаса завороженно – кто-то с восторгом, кто-то настороженно, кто-то с исследовательским интересом. Профессор улыбался, гордо кивая головой, Озимов гладил усы, внимательно следя за Николасом, Зелинский стоял неподвижно, закрыв рукой рот. Юлия боялась смотреть на брата и наблюдала за Виноградовым. Тот оставил на столе бокал и стоял напротив Николаса, нервно теребя запонки. Лицо его было как никогда мрачно – он догадывался о намерениях Николаса, и Юлию от одной мысли, что те могли уже стать известны кому-то, бросало в дрожь.  Брат окончил свою речь. Областники и местные дельцы бросились к нему с овациями. Профессор расцеловал его в обе щеки. Сам Николас был весь красный, но лоснился от всеобщего внимания и восторга, пока не увидел рядом мрачного Виноградова. – Сухомлинову известно о ваших планах? – сухо спросил он.  Все затихли. Николас бережно убрал руки профессора со своих плеч, повернулся к партнеру и сказал вкрадчиво, с достоинством льва: – Нет. Я выхожу из монополии.  Кружок охнул снова, Юлия оцепенела. Виноградов, что уже обо всем догадался, покачал головой. Лицо его было каменным. – Как я уже сказал, делами пароходства мои планы не ограничиваются, – продолжил Николас. – И если вам интересен рост, а не прозябание, я приглашаю вас в партнеры. Да, вряд я буду с постоянством Сухомлинова доставлять вам золотые горы – но в будущим это окупится… – Если ваши планы не обваляться раньше, – потирая переносицу, ответил Виноградов. – Монополия – гарант стабильности… – И стагнации. – Не обязательно… Виноградов хотел добавить что-то еще, но тут вспомнил, что вокруг него, затаив дыхание, молчало его общество. Подойдя к оробевшей супруге, он бережно взял ее за локоть и сказал: – Свет души моей, присмотри за нашими друзьями. Нам с Николаем Лавровичем нужно побеседовать тет-а-тет. Вы были правы, – обратился он к уже к Николасу, – это должен был быть конфиденциальный разговор.  По-свойски взяв партнера под руку, Виноградов увел его из зала. Николас ушел за ним без возражений и, прежде чем скрыться за дверью, нашел взглядом Юлию и еле заметно кивнул ей. Только здесь с нее спало оцепенение. Дрожа всем телом от страха, она поднялась и хотела пойти за ним, но кто-то мягко удержал ее за локоть. – Не нужно вам лезть в их дела, – тихо сказал Зелинский. – Целее будете.  Несмотря на все усилия Виноградовой, общество, рассевшееся за столом, было втрое меньше того, что около получаса назад слушало речь Николаса – многие дельцы, заинтересованные его выпадом, собрались в коридоре, где ожидали с нетерпением, чем окончатся переговоры. Вокруг хозяйки дома оживленную беседу вели от силы несколько человек. Остальные же, разбившись на кучки, обсуждали случившееся. Юлия, что не могла думать ни о чем, кроме того, что брат ее все же решился на отчаянный шаг, а когда отвлекалась от этих мыслей, вспоминала о Жене, отчего ей становилось еще паршивее, отстраненно слушала Зелинского. – Я никогда не любил Сухомлинова, – признавался тот. – Он жуткий ретроград и плохо влияет на Арсения Павловича. Вы помните последнего еще лет десять назад?  Он тогда был за земства, за самоуправление, за созыв парламента и принятие конституции. Ныне же он поменялся – Сухомлинов его убедил, что все это только расшатает Сибирь и сделает неустойчивым рост его капиталов. Вот и осталось человеку с добрым сердцем вздыхать по полумерам вроде монархии английского типа, а большего он боится… – Как думаете, Сухомлинов опасен? – не дослушав, спросила Юлия. Зелинский задумался, поглаживая бородку. – Он интриган, безусловно. И очень осторожный интриган. Поэтому я бы рекомендовал вам не лезть в их склоку, а лучше и вовсе встать под защиту достойных людей. Он накрыл руку Юлии своей. Женщина посмотрела на него устало и еле заметно усмехнулась.  – И кто же может меня защитить? Зелинский немного выпрямился и посмотрел на Юлию решительно. – Например, я. Юлия убрала руку и взялась за бокал. – У вас есть ваши клиенты, – сказала она, делая глоток шампанского. – Кстати, вы знакомы с делом Калинина – мальчика, арестованного в моем доме? Зелинский разочарованно вздохнул, но тут же напустил на себя прежний невозмутимый вид.  – Калинин… да, Виноградов его упоминал. Честно говоря, я не понимаю, почему его до сих пор не выпустили. Я открывал материалы дела – единственное, в чем его обвиняют, это в чтении антиправительственных стихов, но это глупость. Все свидетели подтверждают, что он читал оду “Вольность”. Уж простите, но в ней из вольного – только название. Большим ретроградом Пушкин кажется только в его стихах про Польшу, но этот гимн идеям просвещенного абсолютизма, что еще полвека назад на то время изжили себя, никого не способен поднять на бунт. С тем же успехом можно было посадить в замок Екатерину Великую!.. Зелинский продолжал рассуждать про Пушкина, но Юлия слушала его вполуха. Он был прав. Даже усердие Скуратовича не объясняло этой странности. – А вы можете помочь мне встретиться с ним? Последний раз я видела Диму при аресте, но свидание меня не пустили – я же ему никто… – Можно попытаться, – кивнул адвокат. – Но я бы на вашем месте кончал эту эпопею… Слишком опасно в вашем положении рисковать собой, принимая в доме неблагонадежных… – В этом городе невозможно с ними не пересекаться, – отстраненно ответила Юлия. – Верно. И обычно за это не карают. Но если кто-то намеренно захочет вас потопить, у него будут все козыри на руках. Юлия поежилась и подумала о Жене. Как же не вовремя она появилась в ее жизни, в какую опасную пору…  Ее замешательство заметил Озимов – он сидел напротив и тихо переговаривался со своей женой, рано постаревшей женщиной с большими грустными глазами, но порой посматривал на Юлию и Зелинского и слышал, должно быть, их разговор.  – Не сгущайте краски, мой друг, – обратился он к последнему. – Нынче времена непростые, но несправедливость против простого честного человека все равно едва ли пройдет – общество защитит.  Озимов ободряюще улыбнулся, Юлия ответила ему тем же, но покоя его слова не принесли. Она уже не была ни простым, ни честным человеком. С опаской женщина взглянула на дверь. Николаса и Виноградова не было уже почти час, а от успехов их переговоров могло зависеть многое – и судьба Николаса, которому тяжело было бы идти не только на Сухомлинова, но и на Виноградова сразу, и ее собственная судьба, ведь именно Арсений Павлович был узлом значительной части ее связей.  Вдруг в коридоре послышалось оживление. Головы гостей повернулись в одну сторону, Юлия вытянулась на месте, ожидая с замиранием сердца появление брата. Но уже по топоту, что раздался за дверью, она узнала совсем другого человека и похолодела.  – Только не он, – устало выдохнул Зелинский. – Вот же вездесущий бес. Дверь распахнулась. На пороге, отряхивая снег с шинели и сияя аксельбантом, возник Скуратович. Лицо его было красным от мороза. Облизнув губы, он с любопытством побежал глазами по залу. Виноградова, ужасно бледная, поднялась ему навстречу.  – Верно говорят, чем дольше вино настаивается, тем оно лучше, – проговорил Скуратович вместо приветствия. – В последнее время Арсений Павлович немного сдал позиции, и я уж было расстроился. Но выходит, чем больше дней утекает порознь, тем слаще и терпче встреча… – Что вам угодно? – нетерпеливо спросила Виноградова. – Муж ныне ведет важные переговоры… – Я не к нему, – отмахнулся Скуратович, оттирая растаявший снег со лба.  Взяв хозяйку за руку, он фамильярно поцеловал ее, и Виноградова едва сдержалась, чтобы не скорчить гримасу.  – Просто рад вновь быть в вашем доме, – улыбнулся Скуратович. – Тем более, без обыска – вот это да! Жандармы за его спиной захихикали.  – Так что вам нужно? – Не что, а кто, – ответил Скуратович. Уперев руки в бока и прищурившись, он обвел взглядом зал, будто прицеливаясь. Юлия похолодела и вцепилась неосознанно в подол платья.  “Если он был у меня, если нашел Женю, если Осип нас сдал…” – тут же закружились мысли в голове. И тут Скуратович остановился на ней взглядом. Холеное лицо его просияло, а Юлия едва не упала в обморок. Отмеряя с наслаждением каждый шаг, Скуратович двинулся к ней. Женщина сжала до боли кулаки, пыталась держать лицо безразличным, но страх сжигал ее изнутри, плевался искрами, что кололи все тело. Скуратович подошел к столу, встал за спинами Озимова и его жены. Он все еще прямо смотрел на Юлию, и чем ближе было его лицо, тем больше остроты и затаенного зла вырисовывалось в его плавных линиях. Юлия держалась изо всех сил, но продолжала смотреть в его глаза – острые, пытливые. Он подходил медленно. Шаг, еще шаг – он крался тихо, как хищник. И вдруг он резко дернулся. Все вздрогнули, а белая рука его упала с хлопком на плечо Озимова. Усмехнувшись в усы, Скуратович взглянул на Юлию в последний раз, и посмотрел на издателя. Тот, озадаченный, убрал чужую руку со своего плеча. – Вот вы-то мне и нужны, – подавляя смех, сказал Скуратович. Юлия впервые с его прихода по-человечески вздохнула.  – Дурная шутка, – прошептал Зелинский. – Сильно испугались? Юлия покачала головой, но изнутри ее сотрясала нервная дрожь. Опустив взгляд в стол, она все еще украдкой поглядывала на Скуратовича. Тот достал из-под полов шинели свернутую небрежно газету и разложил ее перед Озимовым, задевая все это время пелериной лоб и щеки его жены, что сидела рядом совсем бледная.  – Ваш вестник? – отходя в сторону, спросил Скуратович. Озимов поначалу даже не взглянул на газету. Достав платок, он бережно вытер с лица жены капли талой воды, посмотрел на нее вопросительно и, лишь получив в ответ твердый взгляд, удостоил вниманием Скуратовича.  – Да, это моя газета, – подтвердил Озимов. – Что-то не так? Возможно, нам бы стоило обсудить это в нашей редакции… – Мы только оттуда, но вас там не застали, – сказал Скуратович. – Уж простите, почтенное общество, что отвлекаем. Но мы не виноваты, что этот господин падок на дармовые харчи и не сидит в своем углу, как ему предписано.  – Что же не так со статьей, коли это потребовало столь бесцеремонного визита? – рассерженно спросил Зелинский. Юлия тоже не понимала – она читала вестник Озимова регулярно и знала, что тот всегда аккуратен в выражениях.  – Не забывайтесь, товарищ закрилник, – спокойно ответил Скуратович. – Это наша работа – выметать крамолу. А вы, Озимов, посмотрите внимательно на вот эту статью – про Некрасова… Юлия застыла. Озимов бросил на нее беглый взгляд, но тут же притворился, будто увлечен газетой. Еще несколько человек за столом ощутимо напряглись.  – Не вижу ничего крамольного, – пожал плечами Озимов. – Я читал эту статью, ее пропустила цензура. Автор даже не касается политики в творчестве Некрасова – он писал исключительно о том, какие художественные достоинства помогают его стихам ложиться на музыку… – Вот только стихи здесь выбраны самые что ни на есть политические. Я взял сборник и проверил – не поленился! Это буквально программа для проведения вечеров революционных попевок!  Юлия до боли закусила губу. Озимов, сохраняя самообладание, поднялся вровень со Скуратовичем.  – Это музыковедческая работа в первую очередь, – твердо сказал он. – Да и выпуск уже прошел цензуру, был отпечатан и выпущен. Если вы хотите его изъять – обращайтесь в инстанции выше… – Я не хочу его изымать – много мороки. Но я хочу знать… – Скуратович поднял газету, пролистал пару страниц и ткнул пальцем куда-то вниз. – Автор статьи подписан как некто Прозеров. Такого человека в городе нет, я проверял. Кто скрывается под псевдонимом, господин Озимов?  Озимов пожал плечами. Юлия молиться была готова на этого человека. – Мне неизвестно, – невозмутимо ответил он. – Некоторые лица, особенно из числа государственных служащих, присылают свои работы анонимно – здесь, должно быть, был такой случай. – И у вас совсем нет предположений, что за груздь это мог быть? – хитро прищурился Скуратович. – Любовь к Некрасову, прекрасная музыкальная эрудиция, отсылки к современным операм, которые никак нельзя посмотреть из нашего захолустья? Кто бы это мог быть, а, Юлия Лавровна?  Юлия возмущенно промолчала, хотя сердце забилось бешено. Конечно, она знала, кто написал статью. Точнее, написала… – Молчите? Молчите! – смирился Скуратович и вновь склонился над Озимовым. – Только учтите, что я и с соседями вашими потолковал. Так скажите мне, зачем к вам несколько раз на нынешней неделе заходила госпожа Юргенсон?  Впервые на лице Озимова показалось замешательство. Юлия смотрела на него, не отрываясь – он должен был что-то придумать, иначе эта статья могла грозить Ларисе, и так больной, ужесточением содержания, а то и вовсе – высылкой… И тут Озимов развел руками и сказал со вздохом разочарования: – Ну ладно – раскрыли! Скуратович просиял, у Юлии сердце ушло в пятки. Зелинский нервно приподнялся, но Озимов продолжил: – Лариса Васильевна меня консультировала. Я и правда не разбираюсь в современной моде на музыку, а у нее брат – один из лучших голосов страны, как не воспользоваться таким знакомством! Тема же Некрасова была интересна мне лично. Статью написал я, и уверяю, в ней нет ничего крамольного.  Скуратович недоверчиво хмыкнул. – Зачем тогда псевдоним? – Чтобы подразделять свои статьи, конечно. Это весьма удобно – будто разные твои личности пишут на разные темы. К тому же, – Озимов перешел на заговорщицкий тон и наклонился к Скуратовичу ближе, – я не больно силен в музыке – не хотелось позориться.  Все невольно заулыбались, даже Скуратович усмехнулся. Юлия нервно выдохнула и с благодарность посмотрела на Озимова – вот на таких людях и держалась свободная мысль в стране. – Хорош! – с невольным уважением сказал Скуратович, слегка закинув назад голову. Все-таки порой он и правда походил на заправского опричника. – Трудно крутить писателей – слишком гладко врете. Но вам бы все равно в управление проехать не помешает… – С удовольствием, – выходя из-за стола, улыбнулся Озимов. Скуратович же взглянул на Юлию и сказал ей: – А вы уж проследите, чтобы ваша зазноба больше советов не давала, а то мало ли чем это кончится… Юлия молча кивнула – отвечать этому человеку желания не было. Общество переместилось в прихожую. Когда Озимов с женой при общем сочувствии одевались, Юлия шепнула ему: – Спасибо вам… Ей совсем нельзя теперь нервничать. – Знаю, поэтому и вступился, – тихо ответил Озимов, помогая жене надеть пальто.  – Дай бог, он перебесится, – прошептала она, вытирая вспотевший лоб. – Нам тоже неприятностей не надо бы… – Он вас всерьез не тронет, – успокоил ее Зелинский. – Вы со своей газетой – кость в горле Обнорского, а значит, его невольные союзники. Озимовы невесело переглянулись, Юлия поежилась. А чьим союзником в этой игре была она со своими подопечными? Должно быть, Обнорского, если тот вызвался ее защищать… Но слишком уж сложно все поворачивалось.  – Где Арсений? – рассерженно спросила Виноградова у лакея, когда жандармы и Озимовы покинули дом. – Я же посылала за ним, почему он не вмешался в эту оскорбительную сцену?  – Они с господином Горихвостовым и гостями уехали-с полчаса назад в банк, – ответил лакей. Юлия переглянулась с Зелинским.  – Уже… Может ли быть, что Николас его убедил?  – Не знаю, – ответил Зелинский. – Но если так, Сухомлинов будет в бешенстве.  [1] Квятковский Александр Александрович – революционер-народник, один из основателей «Народной воли», участник покушений на Александра II.