XV

С тех пор, как дела банка переместились в Тюмень, Юлия видела Сухомлинова лишь на редких семейных встречах, где тот появлялся вместе с Гердой – своей дочерью и женой Николаса. В нем не было ничего примечательного: в отличие от Репнина, человека откровенно скользкого и неприятного, то был обычный сухой старик, скупой на эмоции и деньги. Он никак не походил на злодея, но Юлия, прогуливаясь пешком до дома и рисуя в памяти его лицо, находила в нем все больше пугающих черт. Страх за Николаса поднимался в груди.  Зелинский, что вызвался проводить ее до дома, хотя ненавидел ходить по снегу, всю дорогу пытался ее успокоить, борясь с одышкой. Юлия слушала его вполуха – все, что он говорил, не имело смысла, ведь не знал о главном – о Жене…  В первый раз за долгое время от Виноградова она возвращалась не успокоенной дружеской компанией, а напротив, жутко встревоженной, и когда за поворотом показался пестрый на фоне серого неба родной дом, на душе стало тепло. Проведя Зелинского через калитку, под алыми гроздьями рябины на облепленных снегом ветвях, она ненадолго пригласила его войти. Через товарища, что собирался вечером доехать до жандармского управления, она хотела передать записку Озимовым, справиться об их делах. Когда та была закончена, гостя Юлия спешно выпроводила. Зелинский выглядел раздосадованным, но ей было не до его обид – в доме пряталась беглянка, да и у нее самой еще были еще дела.  Оставшись наедине с собой в отцовском кабинете, она решила, прежде чем бежать к Жене, набросать текст телеграммы для Ильи. Поведение Николаса, необычно яркое, очень волновало ее и, как ей казалось, вряд оно было согласовано с его партнерами в Петербурге. Илья, в отличие от брата, больше походил на Виноградова – он тянулся к европейскому лоску, недаром жил в столице. Но приступить к тексту Юлия не успела. Едва она села стол, как в коридоре послышался стук каблуков и дверном проеме показалась Лариса. Увидев раздражение на ее лице, Юлия едва сдержалась от неприязненного вздоха – у нее были дела важнее перепалок.  – А я и не знала, что наш адвокат выучился на врача, – язвительно сказала Лариса.  Юлия взглянула на нее непонимающе. Лариса прищурилась, сложив крест-накрест руки, скрытые шалью. – Я несколько дней не могла к тебе попасть. Настасья говорила, что ты больна. А тут я вижу, что ты возвращаешься домой с этим облезлым слугой Фемиды. – Не говори так, он хороший человек, – нахмурилась Юлия, пытаясь вспомнить, что хотела написать. – А я и правда больна, да не спала сегодня, но обещала Виноградову приехать… То ли роль давалась ей хорошо, то ли прежнее состояние, что отступило под напором тревог этого дня, вернулось, но разум ее проснулся мгновенно, как только его вынудили лгать. Юлия чувствовала себя болезненно-бодрой и смотрела на мир, как через слишком резкие очки, в которых все было видно даже четче, чем нужно. А потому тень подозрения, что мелькнула на лице Ларисы, не укрылась от нее.  – Ты больна настолько, что не спала? – Да… Нос заложен, не могла свободно дышать, вот и мучилась. Лариса удивленно приподняла бровь, и Юлия струхнула так, как даже перед Скуратовичем не боялась. – Нос заложен? А говоришь чисто – у меня хороший слух.  Юлия поняла, что сглупила, но прежде чем она успела найти отговорку, Лариса дала ей понять, что этого было не нужно. Шагнув ближе, она взяла Юлию за руки, и горячее это прикосновение обожгло ее до самого сердца.  – У тебя глаза опухшие, – пораженно сказала Лариса, всмотревшись в лицо Юлии. Нижняя губа ее дрогнула. – Ты плакала?  Юлия попыталась вспомнить, но воспоминания о прошедших ночах слиплись в один ком. – Да… Или нет… Я не помню, – пролепетала Юлия. – Мне правда было паршиво… – Довольно притворяться, – перебила ее Лариса, нахмурив черные брови. – Ты убежала к себе тогда, ни слова мне не сказав, потом заперлась, потом заболела якобы… Осип вчера меня отослал, будто я прислуга какая-то! Так чем я, скажи, заслужила такое отношение? Чем я тебя обидела? Лариса рассерженно топнула каблуком. Обычно Юлия не могла не очаровываться ею, когда та злилась, но теперь ей стало страшно. Конечно, это всего лишь ее Лариса, но конспирация есть конспирация – а если Осип был прав, то и это и вовсе мог быть вопрос Жениной свободы.  И Юлия решила играть до конца. – Прости меня, – сказала она, сжимая Ларисины руки и еле выдерживая пытливый взгляд ее карих глаз. – Я на тебя не обижена, просто страшно из-за брата, из-за обысков… Вчера еще заходил Обнорский, ты знаешь?  Сквозь жар пухлых пальцев Юлия почувствовала, как Лариса содрогнулась. – Я видела его, – прошептала она. – Но он сказал мне, что напротив пришел заключить с тобой мировую… – Да, но ему нельзя верить. Ты сама говорила. Страшно так жить, когда повсюду угроза. – Ты могла прийти ко мне.  – Я побоялась, – с грустной улыбкой сказала Юлия. – Тебе и так довольно тревог… Она не успела договорить, как вдруг Лариса вырвала свои руки и отпрянула назад, врезавшись в стул. Лицо ее исказилось, глаза блеснули злостью.  – Не нужно обо мне печься, – проговорила она быстро. – Я не сошла еще с ума, не нужно притворяться, будто я стеклянная! Лицо ее было так темно, а глаза так остры, и вся она так сжалась, будто кошка, готовившаяся к прыжку, что Юлия невольно шагнула назад. Движение это не укрылось от Ларисы, но прежде чем она успела выплеснуть обиду, Юлия сказала: – У Виноградова был Скуратович! Сбивчиво Юлия пересказала подруге неприятную сцену. Та поначалу слушала с недоверием, но вскоре оно рассеялось, и в темных глазах мелькнул страх.  – Так он поверил Озимову? – Вряд ли, но не думаю, что он сильно хочет разбираться. Ее скорее вело желание нас уколоть… Юлия сжала руки Ларисы в своих и заглянула в ее глаза. В них снова мерцали белые искры. – Не лезь больше на рожон, прошу тебя, – ласково попросила Юлия. – Я с ума сойду, если тебя посадят или вышлют. – Раньше тебе нравилось мое упорство, – смягчаясь, ответила Лариса.  – До твоего рассказа. А теперь я волнуюсь… Округлое лицо, ставшее совсем мягким, вдруг вновь отлило твердостью мрамора. Отняв руки, Лариса шагнула назад, но сохранила самообладание. – Не нужно, – холодно сказала она, слегка вздернув нос. – С собой я разберусь сама.  С этими словами она развернулась на каблуках и вышла из кабинета. Юлия, чье сердце сжалось от обиды и жалости, хотела ее удержать, но остановилась. “Нет, с ней я помирюсь позже”, – твердо решила она. – “Сначала телеграмма, потом Женя, а уже затем остальное”.  Покинув спустя четверть часа кабинет, Юлия спустилась вниз. Шубы Ларисы в коридоре не было.  – Она уехала в жандармское  управление, – пояснил Вадим, что вышел из гостиной со стопкой книг в руках и пальто наперевес.  – Ты на кружок? – спросила Юлия, протягивая ему бумагу. – Если будешь у почты, отправь, пожалуйста.  Вадим кивнул и спрятал текст в одну из книг. Пока он одевался, Юлия коротко расспросила его о кружке. Вадим редко показывал заинтересованность в чем-либо, но когда он говорил о грядущем собрании, глаза его сияли, как старое, очищенное от ржавчины оружие.  – Пока мы будем читать “Исторические письма”, – рассказывал он. – Мне нравится эта книга – она не об идее, а о человеке. Это то, что нужно для начала.  Юлия кивнула.  – Главное, будьте осторожны, чтобы не вышло, как с Димой. Я, к слову, сказала  о нем Зелинскому – возможно, он выбьет свидание. Вадим выпрямился, и лицо его, землистое, пористое, разгладилось.  – Это очень хорошо, – с серьезностью солдата сказал он. – Вытащить бы его, не за что ведь человек сидит… “За что же, интересно, Женя была на каторге…” – думала Юлия на пути в комнату. Осип встретил ее в комнате. Он выглядел очень уставшим, круги под его глазами стали темнее обычного, но это казалось ерундой на фоне спокойной улыбки, что озаряла его лицо. Пропустив Юлию к Жене, что лежала на кровати в той же позе и мирно дышала, он сказал: – Ей лучше, не бойтесь. Вечером Осипу нужно было уехать на приемы, и Юлия, отпустив его, вновь осталась с Женей одна. За полдня, проведенного порознь, она успела уже соскучиться по ее молчанию и теперь с нежностью смотрела на свою гостью. Спальня Василия Ивановича, освещенная в вечернем сумраке теплым светом лампы, словно обнимала девушку, согревала ее, и Юлия тихо благодарила старый дом за эту заботу.  С четверть часа Юлия просто смотрела на Женю. Потом она принесла за свой туалетный столик работу. Теперь, расположившись напротив девушки и посматривая на нее порой, она продолжила корпеть над оставленной книгой, порой делясь мыслями с молчаливой напарницей: – Видишь, эти две заметки? – спрашивала она, будто Женя и правда могла видеть “Путешествие из Петербурга в Москву”. – Тут “д” написана, как слива, с хвостиком, направленным вверх. А тут она написана, как дятел, с хвостиком вниз. Мой дед всегда писал хвостик вверх, поэтому первая заметка его, а вторая – переписчика… Знаешь, кстати, что дед тут написал… Эх, разобрать бы… – Юлия прищурилась, но через полминуты страданий тихо рассмеялась. – Это сцена разговора с крестьянкой… И дед написал тут: “девку бы не пугал, философ городской!” Юлия взглянула на Женю, словно ожидая, что та ответит, но она все также лежала без чувств.  Работать Юлия смогла недолго. Читать на мутную голову текст, тем более распутывая на ходу почерк, было сложно, и скоро женщину неумолимо начало клонить в сон. Стараясь отвлечься, она присела на край кровати и снова начала болтать сама с собой, рассказывать всякие истории, надеясь, что Женя ее услышит. Спустя пару часов, когда тусклый свет, исходивший из-под занавесок, совсем потух и Юлия прибавила свет в лампе, девушка вдруг дернулась и резко, глубоко, с хрипом вздохнула.  Юлия подскочила, сама не зная, от радости или от страха, уставилась, замерев, на Женю. Та поерзала немного, повернула голову на другой бок и вновь замерла. Дыхание ее было тихим, ровным.  Уже минут через пять Юлия начала думать, что ей показалось, ведь Женя снова затихла. Но время сделало свое дело. Потихоньку девушка начала шевелиться, дергать носом, ерзать и даже шептать что-то во сне сухими губами. Пару раз она даже открывала глаза, но как бы сильно Юлия не всматривалась в такие минуты в ее лицо, различить разума в их взгляде не могла. Но как же приятно было видеть голубизну ее глаз – яркую, цвета летнего неба.  Поначалу Юлия обрадовалась так сильно, что внутри все защекотало. Она стала говорить с Женей еще оживленнее, присматриваться к малейшим ее движениям, предвосхищая скорое пробуждение. Но чем больше проходило времени, чем больше Женя подавала признаков жизни, тем сильнее это пугало Юлию. Девушка стала дергаться, тихо ныть, морщиться – всеми силами показывать, что с ней что-то не так. Юлия промучилась в ожидании еще час, и когда Осип показался в сенях, она уже была на взводе. Он, благо, быстро осадил ее пыл и объяснил суть происходившего: состояние Жени означало, что та стала возвращаться в сознание и чувствовать боль, а в этом ничего дурного не было.  – Введем ей анестетик, и все прекратится, – спокойно сказал он, раздеваясь. – Но немного, чтобы она снова не впала в небытие.  Смотреть на уколы Юлия боялась с детства, и пока Осип вводил Жене лекарство, она стояла, отвернувшись к стене. Прислонившись лбом к бугристым обоям, женщина тихо задремала, после чего Осип буквально заставил ее лечь в постель и доспать недоспанное. Проснулась Юлия под утро. Женя, мирно лежала рядом, уткнувшись лбом в подушку, а Осип сидел напротив и читал медицинский журнал.  – Все в порядке? – спросила Юлия – Лучше и быть и может, – слабо улыбнулся Осип. – Проснется она теперь нескоро из-за анестетика, но организм должен восстановиться.  Юлия почувствовала себя, как солдат на поле боя, что дотащил раненого товарища до своего лагеря и с облегчением сбросил груз его жизни со своих плеч. Бог знает как, она справилась. И присмотрела за Женей, и, судя потому, что в ее доме еще не было жандармерии, интуитивно верно выбрала им союзника.  Юлия посмотрела на Осипа. Он был не из тех, кто стал бы ярко показывать чувства, но было ясно, что он был доволен собой и тоже ощущал невероятное облегчение. Присев рядом на стул, Юлия взяла его за руку сказала с горячей благодарностью в голосе:  – Спасибо вам. Я бы одна не справилась.  – Да бог с вами, Юлия Лавровна, – ответил Осип. – Человек на то и создан, чтобы другим помогать.  Еще три дня прошли похожим образом. Днем Юлия работала, а вместе с тем следила за Женей, ухаживала за ней, убирала, меняла белье. Ночью на несколько часов ее подменял Осип. Мошка, появившаяся спустя несколько дней отсутствия по важным кошачьим делам, и вовсе целыми днями теперь лежала рядом с Женей и иногда облизывала ее веснушки. Девушка не просыпалась из-за слабости и обезболивающих, но стала заметно подвижнее и немного румянее. Пока Осипа не было с ними, Юлия продолжала рассказывать девушке всякие истории в надежде, что та ее слышит.  И вот однажды рано утром, когда Осип ушел отсыпаться, Юлия, еще полусонная, уставшая от рассказов, сидела на стуле у изголовья кровати и читала ей небольшие стихи из рукописной тетради. И тут среди них попалось длинное стихотворение Огарева, где рефреном звучало одно прекрасное слово – свобода. Юлия сначала хотела пропустить его, но, взглянув на спящую Женю, что лежала лицом к ней, вспомнив, что та еще не так давно была в руках власти, все же начала читать. Протирая глаза, но все же стараясь придавать голосу твердости, Юлия проговорила строфу за строфой, прочитала с почтением и волнением после каждой из них воззвания к свободе и особо вкрадчиво произнесла последние строки: А если б пришлось умереть на чужбине, Умру я с надеждой и верою ныне; Но в миг передсмертный — в спокойной кручине Не дай мне остынуть без звука святого, Товарищ! шепни мне последнее слово… И тут раздался хриплый, слабый голос: – Свобода… свобода… Юлия испуганно оторвала взгляд от тетради и тут же выронила ее из ослабевшей руки. С тихим шелестом та упала на пол, напугав Мошку, но Юлия этого не услышала – ее поработил взгляд голубых глаз.  Осмысленный взгляд.