XVI

Несколько мгновений Юлия сидела молча, парализованная неожиданностью. Но потом внутри нее будто что-то надорвалось, и все чувства, которые только мог ощущать человек, хлынули на нее потоком. Женщина сжалась в комок, уронила голову на руки и разрыдалась, сама не зная, от чего – то ли от радости, то ли от страха, что пережила за эти дни, но ощутила отчетливо только теперь. Сквозь собственные всхлипы Юлия услышала, как скрипнула кровать, и в следующий миг почувствовала, как ее колена коснулась невесомая рука. Она подняла голову и, утерев рукавом слезы, взглянула на Женю. Та, повернувшись на живот, чтобы достать до Юлиной ноги, молча смотрела на нее в ответ. Во взгляде ее было что-то новое, похожее на робкий интерес. – Как вы? – спросила Юлия, совершенно теряясь.  – “Вы”? – хрипло переспросила Женя, и губы ее дернулись в улыбке. – Вы же называли меня на “ты”. – Ты слышала меня? – стараясь не расплакаться вновь, спросила Юлия. – Все это время? – Иногда да, иногда нет. Занятный у вас дед, конечно. Да и вы тоже.  Юлия замолчала, не зная, то и сказать. Женя убрала руку, положила ее ладонью вниз перед собой и попыталась оттолкнуться от кровати, но тут же упала назад. И неудивительно – рука ее, как спичка тонкая, на хорошую опору не походила.  – Я помогу, – поспешно сказала Юлия. Присев рядом, она придержала Женю за плечи, стараясь не касаться спины, и помогла ей сесть.  – Спасибо, – сказала она. Когда Юлия хотела убрать руки, она остановила ее движением головы. – Нет, оставьте. У меня голова кружится.  Юлия взглянула на девушку обеспокоенно. Та сидела рядом в одной нижней юбке, грудь ее и сутулую спину скрывали бинты, а плечи, бледные и тонкие, были обнажены. Распущенные волосы, темные от жира, змейками спускались по ним. С первого взгляда Женя казалась неподвижной, но Юлия быстро заметила, что ее еле заметно качало в разные стороны. – Тебе плохо? Женя покачала головой. – Нет, – тихо ответила она. – Просто отвыкла от движения.  – Тогда нужно привыкнуть обратно, – твердо сказала Юлия. – Попробуешь встать?  Женя не ответила, но покорно спустила ноги с кровати. Несколько секунд просидела так, потом осторожно коснулась ступнями пола и соскользнула вниз, но тут же упала вперед, Юлии на руки. Та осторожно усадила ее обратно.  – Дальше будет лучше, первый блин всегда комом, – ободряюще улыбнулась она. Женя улыбнулась в ответ, и вдруг ее взгляд мечтательно рассеялся, будто она вспомнила о чем-то хорошем. – Блины… – с искренним изумлением выдохнула она, словно осознав вселенскую истину. – Давно не ела блинов… Юлия посмотрела на нее удивленно, а затем рассмеялась. – Это можно устроить тотчас же, – сказала она. – Подожди пару минут.  Оставив Женю, она вышла на половину прислуги, и нашла в кухне Настасью, что хлопотала над своей стряпней. На хозяйку она посмотрела так обиженно, будто до конца жизни решила с ней не разговаривать. Но Юлия знала, что возмущение ее временно, ведь все эти дни, когда она, якобы больная, скрывалась ото всех, Настасья с настойчивостью оставляла у двери библиотеки приготовленную ей горячую еду.  Стоило хозяйке сказать, что ей стало лучше, и попросить от всего сердца прощения за свое затворничество, и добрая старуха растаяла. Обняла Юлию крепко, пережав ей все косточки, а на просьбу приготовить блинов, и вовсе просияла.  – Блины скоро будут, – сказала Юлия Жене, вернувшись в комнату. Последняя все еще сидела на кровати, и поворачивала голову и руки в разные стороны, будто бы делая гимнастику. Когда Юлия сказала про блины, лицо ее посвежело, но тут же сделалось серьезным. – Нехорошо это, – сказала она, опустив руки, – Вы и так обо мне слишком сильно заботились, и не обязаны еще и мои капризы исполнять. – Считай, что это дар от чистого сердца, – улыбнулась Юлия и протянула Жене руки. – Ну что, еще попытка? Женя взяла ее за руки и оттолкнулась неуверенно от кровати. Встав на ноги, она пошатнулась, но Юлия удержала ее. С полминуты Женя простояла на полу, дрожа всем телом, а затем снова опустилась на кровать.  – Уже лучше, – улыбнулась Юлия. – Ты молодец.  – Спасибо, но это ерунда, – отмахнулась Женя. – Я должна начать ходить как можно быстрее. – Погоди, не спеши. Ты же болела, голодала… А до этого, – Юлия осеклась, не зная, какие подобрать слова, – …до этого, наверное, работала тяжело. Мне дед рассказывал о рудниках, это жуткое место… Женя удивленно приподняла бровь и тут же усмехнулась без тени улыбки. – Политические в рудниках не работают, – сказала она спокойно. – У вас устаревшее дилетантское представление. – Я не знала, – даже разочарованно немного сказала Юлия. Женя ее интонацию тут же считала. – Не надо делать из меня мученицу, – строго сказала она. – Не из кого из нас. Этим вы только унижаете нашу работу.  Ее внезапное раздражение Юлию озадачило. Стараясь его погасить, она сказала примирительно: – Хорошо-хорошо, я дилетантка в ваших делах. Но я точно знаю, что ты долго лежала без сознания, боролась с болезнью, едва ела и пила – это уже не шутки! – Подождите… – В глазах девушки мелькнул испуг. – Сколько я… проспала?  – Около недели.  Женя замерла на миг, а затем притянула к себе ноги и уткнулась лбом в колени.  – Время уходит, – прошептала она. – Это так ужасно – быть обузой, вы просто не представляете.  Юлия не совсем поняла ее слова, но все равно возразила, гладя девушку по плечу: – Ты не обуза, ты человек, которому нужна помощь. И я сама решила, сознательно решила, эту помощь тебе оказать… – Нет, вы не поняли. Да впрочем, неважно… Мне нужно встать, давайте дальше пытаться.  Пока Женя пыталась стоять, а потом и делать первые шаги, Юлия, не забывая конечно, ее страховать, все же больше присматривалась к ее меняющемуся настроению. Обычно девушкой владело привычное безразличие, что прочно угнездилось в рыбьем ее выпуклом профиле. Порой сквозь него прорывалось что-то похожее на горечь или разочарование, и тогда уголки губ ее опускались ниже, лицо покрывалось морщинами. Но иногда, особенно когда дело восстановления после болезни продвигалось чуть дальше, радость мелькала на ее лице и животная сила жизни, светлое счастье человека, что мог снова двигаться, озаряло ее, оживляло. Спустя час мучений Женя постепенно начала ходить. Юлия одела ее в кофточку и более плотную юбку, завязала волосы в пучок, а главное, принесла ей домашние туфли, и в них девушка почувствовала себя настолько уверенно, что смогла сама, пусть и касаясь кончиками пальцев стены, пройти от кровати к углу напротив и обратно. Через некоторое время Настасья принесла блины, политые брусничным вареньем. Юлия съела парочку с удовольствием – так приятно было есть, когда на душе было спокойно, после того как неделю у нее кусок в горло не лез. Жене же было сложнее. Она, совсем отвыкшая от нормального питания, съела лишь половину блина. И лицо ее в те минуты, пока она его мучила, выражало одновременно и стоическое превозмогание, и нежную человеческую радость. – Докатилась, – выдохнула она после того, как с трудом проглотила блин. – Даже поесть не могу, слабачка.  – После того, что ты пережила, это в порядке вещей. Ты едва на тот свет не ушла, нужно время на восстановление… – Нет у меня времени. Я и так слишком много его потратила.  – Ты же сказала, что тебе нужно дождаться, пока твой след потеряют. – Я упростила. В таком деле всегда главное – время. Сбежал – иди сразу и работай, иначе схватят, а ты ничего и не успеешь. Но у меня иначе вышло, увы. Много проволочек.  Просьба рассказать ее историю уже почти сорвалась с уст Юлии, но она вовремя себя одернула. Женя была подавлена, она видела. Расспрашивать ее было бы верхом подлости, а поэтому она решила дождаться, пока девушка сама все расскажет.  – Ты же помнишь доктора? – спросила Юлия. – Мне пришлось ему рассказать о тебе, иначе ты могла бы умереть. – Я знаю, – кивнула Женя. – Это плохо. И опасно, для вас особенно. Но если он до сих пор ничего не выдал, то, наверное, вы верно выбрали союзника, – девушка усмехнулась. – У вас есть чуйка на товарищей. – Это радует, – сказала Юлия. – Знаешь, мне кажется, ты тоже хороший товарищ. Может на “ты” меня будешь назвать? Женя посмотрела на нее оценивающе. – Нет, это вряд ли, – сказала она. – Вы можете звать меня на “ты”, потому что я в вашей власти и под вашим покровительством. Я же на “ты” вас звать не буду. Я благодарна вам за все, но вы моя спасительница, а не товарка. Вы богатая женщина, живущая в большом доме и получающая все задаром. Вы так много говорили о своем деде, но забыли, видимо, чему он учил вас. Поэтому мы союзники, наверное, но не товарищи. Нет. Все это было сказано так спокойно, что Юлия едва могла поверить, что взаправду услышала эти слова. Глухая обида поднялась у нее в груди, она посмотрела на Женю рассерженно, но увидев, что в глазах ее не было ни капли пренебрежения, тут же одернула себя.  – Не знаю, права ли ты, – сказала Юлия, пытаясь переварить ложку дегтя в бочке меда этого дня. – Оставим этот разговор… Попробуешь встать еще раз? Женя кивнула.  Весь день они провели бродя туда-сюда по комнате. Женя, к радости Юлии, делала успехи. Пусть после каждого прохода ей приходилось отсиживаться, а иногда и отлеживаться, постепенно шаг становился все тверже, нога поднималась выше от земли, а спина выпрямлялась.  – Рана не болит? – обеспокоенно спрашивала Юлия каждый раз, когда Женя хоть чуть-чуть морщилась. Та отвечала, что все хорошо, но по осторожности, с которой она двигала руками, поворачивалась, было видно, что она боялась лишний раз потревожить спину. В такие минуты образ загноившихся ран вставал у Юлии перед глазами и она не могла не вспоминать с содроганием о том, что случилось с девушкой… Под вечер, когда в комнате уже было темно, в библиотеку постучался Осип. Юлия, радостная, открыла ему дверь, и тот уже по сияющему лицу ее понял, что случилось. – Вот это я понимаю, революционный авангард, – улыбаясь сказал он, протягивая Жене руку. – Только проснулись и уже на ногах. Женя его восторга не разделила. – Хотелось бы быть не только на ногах, но и в строю. Но увы.  Осип развел руками.  – Бывает, приходится революционеру брать отдых… – Но не такой ценой, какую заплатила я, – сурово возразила Женя. Осип, почувствовав в ее словах что-то грозное, значимое, отступил и стал деловым тоном расспрашивать девушку о здоровье, осматривать раны. Та отвечала без промедления, но и без удовольствия, что невольно нападает почти на каждого человека, когда о нем заботятся. Скорее она напоминала гимназистку-отличницу на экзамене, что совсем не желала отвечать скучный предмет, но сдерживала свое недовольство из уважения к святому долгу учения. Осип это ее настроение тоже заметил и скоро подрастерял обычное дружелюбие, перейдя на холодный профессиональный тон. Женя, почувствовав перемену в нем, сказала в конце осмотра: – Простите, если я груба с вами. Просто мне стыдно доставлять вам беспокойство. – Бросьте, – с легкой улыбкой сказал Осип. Убрав в сумку свои инструменты, он вытянул перед собой обнаженные по локоть руки. Присмотревшись, Женя и Юлия увидели, что те были все в царапинах, а на левом запястье и вовсе был шрам от зубов. – Вы не худшая моя пациентка. И коты с собаками – это еще полбеды. Меня вон во времена хождения в народ корова по лбу лягнула, ладно хоть с любовью, не сильно. Месяц в постели потом провалялся, агитатор я несчастный… – Так вы из наших? – заинтересованно спросила Женя, пока Юлия отчаянно сдерживала смех.  – Да, я из… Он явно хотел сказать “из землевольцев”, но одернул себя. Хотя Женя все равно поняла его с полуслова: – Политик или пропагандист? – Политик. Но сделать особо ничего не успел, сослали вот… – Понятно, – сказала Женя. Лицо ее немного просветлело. – А я с юга. Тоже политик. – Успели поработать? – заинтересованно спросил Осип. – Успела. Но больше хотелось бы.  – Всем нам. Столько жертв принесено было, что кажется, будто веков работы от зари до зари не хватит, чтобы их окупить. Но вам-то лучше, вы совсем скоро вернетесь в строй. А мне лучше подождать, конечно, пару лет и вернуться легальным.  – Это правильно. Особенно, когда так много сил и жертв приходится тратить на побеги, – Женя снова помрачнела, но вдруг повернулась к Юлии, будто вспомнив о чем-то. – А с вами не связывались после моего появления?  Юлия покачала головой.  – Это странно, – сказала Женя. – Осип, вы не знаете человека по кличке Коваль? – Коваль? – Осип задумался. – Из местных нелегальных? Не помню такого. Это он вас сюда привел?  Женя кивнула. – Вы знаете про… – она хотела что-то спросить и осеклась. Подняла руки и показала указательными пальцами крест. Осип на ее конспирацию лишь покачал головой. – Можно говорить открыто, – сказал он. – Красный Крест разгромлен полицией в этом году, а наше Томское отделение – еще в прошлом. Так что кем бы этот человек ни был, он вряд ли имеет отношение к организации.  – А он говорил, что имеет, – нахмурилась Женя. – Или имел, по крайней мере. – Последняя недобитая птица в стае? В целом это возможно, как думаете? Юлия пожала плечами. Красным крестом называлась организация народовольцев, что по мысли их должна была защищать права заключенных, ссыльных, каторжников, а также помогать им с побегами. Вот только дело это, наспех организованное, но очень встревожившее власти, быстро было раскрыто. Юлия с некоторыми из арестованных была лично знакома, но догадывалась лишь об их работе, поэтому не могла точно сказать, мог ли кто-то из них уцелеть. – Нашу группу вскрыли через сеть адресов, – продолжил рассуждать Осип. – Возможно, если этот Коваль не фигурировал в записках и показаниях, его могли не найти. Но тогда вопрос – как вы к нему попали? – Человек, который помог мне с переправой из Иркутска сюда, знал, где его искать, – ответила Женя.  – Мутная история, – помрачнел Осип. – Человек вне организации, что до сих пор живет спокойно в городе, да еще и прячет у себя ссыльных? Это очень подозрительно… По телу Юлии пробежала дрожь. Единственный человек в этой истории, на которого она могла бы полагаться, теперь мог оказаться врагом. Юлия нахмурилась и сжала пальцами ткань юбки. Перемена эта не укрылась от Жени. – Вы что же, считаете его предателем? – недоумевая, спросила она. – Это невозможно. Он мог сдать меня бесчисленное количество раз, но не сделал этого. Коваль должен был выслать меня дальше сразу же, но потом увидел, насколько плохо мое здоровье, и предложил остаться. Я неделю или больше провела у него – времени для предательства было предостаточно… Юлия уже хотела было ей поверить, но вдруг в голове ее блеснула абсурдная, на первый взгляд, мысль. – А почему он в конце концов прислал тебя ко мне?  – Я не хотела подвергать его опасности, – ответила Женя. – Хотела сразу уехать дальше, мы даже сильно разругались из-за этого, но Коваль в конце концов предложил компромисс. Сказал, что вас, Юлия, он давно уже знает по наводке из центра как человека, в доме которого можно надежно и надолго спрятаться. Но он не знал, согласитесь ли вы меня принять. Коваль предложил решить так: послать вам письмо от имени человека, от которого получил наводку, а затем, если вы откажитесь меня принять, отправить дальше как есть, а если согласитесь, то прислать к вам… – Так это писал не Глеб? – изумленно выдохнула Юлия.  – Конечно нет. Коваль сказал, что того человека давно арестовали.  Юлия вспомнила спокойное, располагающее лицо мужчины из Москвы, и от жалости ей захотелось плакать. Она не знала даже его настоящего имени, не знала, в чем он был замешан, но какая-то слепая вера в его святость поднималась в душе, когда она вспоминала свет, который охватил его всего, когда Юлия согласилась помочь. И теперь, смотря на Женю, она не могла не чувствовать ответственности не только за жизнь девушки, но и за ту цену, что тот человек заплатил за ее освобождение. И это было скверно, ведь одна мысль не давала ей покоя.  – Если предположить, что Коваль – агент полиции, не мог он тебя использовать, чтобы дискредитировать меня? Глаза Жени неприязненно сузились. – Не много ли чести? – спросила она спокойно, но с небольшой нотой раздражения в голосе. – Не проще ли вам подкинуть какую-нибудь нелегальную газету? И с чего вы вообще кому-то нужны? – Мои братья – крупные промышленники, и у них недавно возобновилось соперничество с очень опасными врагами, что когда-то уже погубили наших родителей, – опустив взгляд в пол, пояснила Юлия. – Если они решат разобраться с братьями через меня, газеты им не хватит… Осип подошел к Юлии и положил руку ей на плечо.  – Я думаю, это слишком фантастическая история, – сказал он. – Да, у нас давно используют политику для сведения личных счетов, но подобные махинации – это слишком… – Коваль на шпиона не похож! – горячо возразила Женя, но тут же смутилась от своего напора. Посмотрев вперед себя рассеянным, но светлым взглядом, она добавила тихо: – Вы бы видели, как мы с ним хохотали, пока писали это любовное письмо. Я впервые за полгода смеялась… Он не то чтобы джентльмен, но человек хороший. И вечно шутит! Я бы от тоски померла, наверное, если бы он меня не веселил… Женя слабо заулыбалась. Осип посмотрел на нее с сочувствием, Юлия все еще с подозрением. Слова товарищей по несчастью немного ее успокоили, но чувство, будто она находится в какой-то интриге, где даже профессиональные революционеры не могли понять всего, не отпускало ее.  – Может нам сходить к нему? – предложила Юлия. – Ты, наверное, помнишь его адрес? – Нет, мне его не говорили… Я только знаю, как выглядел дом.  – Да и идея не лучшая, – добавил Осип. – Тайные агенты на то и тайные, чтобы о них никто и ничего не мог разнюхать. Это прямая угроза его безопасности. Если Коваль и правда наш, то мы должны беречь его не меньше, чем он бережет нас.  – Он наш, я почти уверена, – сказала Женя. Убрав с лица пряди волос, она взглянула на Юлию сочувственно. – Я вижу, что вы боитесь, и понимаю вас. Надеюсь, что скоро смогу вас покинуть, и тогда вы вздохнете спокойно… Юлия посмотрела на девушку с благодарностью. Все-таки за этот день она хоть немножко, но оттаяла, а это не могло не радовать.  – Верно говорите, – согласился с Женей Осип. К нему вернулся прежний учительский тон. – Но для того, чтобы быстрее выздороветь, нужно больше двигаться, хорошо питаться и соблюдать гигиену! Женя подняла, скривившись, прядь своих волос.  – Вы правы. Не найдется у вас тазика и куска мыла? Юлия не могла понять, как сама до этого не додумалась, и тут же принялась за хлопоты. Оставив Осипа с Женей, она ушла в кухню, поставила самовар. Нашла за печью тазик, положила в него чистое полотенце и мыло. Когда самовар закипел, налила холодную и горячую воду в графин в нужной пропорции и поставила его на полотенце, а затем всю эту шаткую конструкцию понесла в комнату.  И она уже была у двери гостиной, как вдруг сзади нее раздался голос: – Да вы бы сказали, я бы заставила Ильича баню затопить!  Юлия резко обернулась и едва не выронила свою ношу из рук. Настасья, уперев мощные кулаки в бока, стояла в проеме и качала головой. Юлия испугалась не на шутку. Уж слишком явно все ее действия указывали на то, что в ее комнате был чужой человек.  – Да чего я буду тебя тревожить, – ласково сказала она, пытаясь скрыть дрожь в голосе. – Баню стопишь как надо, в субботу. Мне только сполоснуться.  Настасья покачала головой и нахмурилась. Юлия невольно подумала о том, какой суровой бы показалась ей эта женщина, если бы ее бесцветные брови были такими же черными, как у Ларисы.  – Странные вы, нынешние баре, – сказала старуха со вздохом. – Без нас, как без рук, а все равно пытаетесь по-своему жить. Как дети, ей-богу. Сначала все сами с усами, а потом к мамке на коленки торопитесь… Юлия рассмеялась, придерживая рукой графин.  – Уж не влюбились ли? – продолжала Настасья. – А то сама не своя в последнее время, все в облаках витает, да у себя прячется.  Всеми силами Юлия старалась сохранить самообладание, но одна мысль, что поведение ее уже вызывает подозрения, напугала ее. Поцеловав Настасью в щеку, она сказала ей еще пару примирительных слов, а затем быстро скрылась у себя, проклиная свою неловкость. Женю и Осипа она нашла на том же месте. В ее отсутствие они разговорились о последних новостях, но стоило Юлии войти, как тут же замолчали.  – Простите, мы о партийном, – смущенно сказал Осип. – Опасно распространяться дальше. – Ничего, я понимаю, – ответила Юлия, поставив перед Женей тазик. – И кстати о конспирации. Я актриса ужасная, поэтому тебе лучше бы схорониться в подвале, а то мало ли кто из интереса может сюда войти. У той же Настасьи, моей кухарки, все ключи при себе. – Нельзя снова запереть Женю там, – возразил Осип. – Ей нужно двигаться, разгонять кровь, восстанавливать мышцы… – Тогда давайте так сделаем, – заговорила Женя. – Когда вы здесь, я буду наверху, а когда будете уходить, можете запирать меня внизу. Так, наверное, будет безопаснее?  Юлия пожала плечами. – Звучит дельно. Но все же нужно быть осторожнее – я слишком сильно тебя выдаю. – Это верно, – согласился Осип. – Вам бы в люди выйти, Юлия Лавровна. Вон Лариса к восьми часам всех собирает в карты играть, приходите и вы.  Юлия просияла. Вот он, прекрасный способ не только вылезти из своеобразного своего подполья, но и помириться с Ларисой, чьи подозрения пугали ее больше всего. Она даже надеялась робко, что та и сама решила собрать этот шабаш, чтобы сгладить впечатления от их последней ссоры.  Прийти она, разумеется, согласилась, но прежде ей нужно было помочь Жене помыть голову. Осип женщин деликатно покинул, и они остались наедине друг с другом и тазиком.  – Может я сама все-таки? – смущенно спросила Женя, снимая кофточку. – Неловко как-то… – Я тобой неделю ухаживала, – устало сказала Юлия, вспоминая все неприятные картины. – Волосы уж переживу. В первый раз Юлия увидела, как Женя покраснела.  – Да уж, – сказала она. – Вы может и богатая, но совсем не белоручка… Нота уважения прозвучала в ее голосе, и Юлии стало чуть спокойнее. С волосами они мучились долго. Давно не мытые, они сопротивлялись мылу, как могли, и в первые минуты их промывания Юлии казалось, будто она пытается вычистить клубок склизких червяков. К тому же Женя, все еще приходившая в себя, не могла сгибаться надолго над водой – у нее почти сразу начинала кружиться голова. Сначала Юлия поставила таз на табуретку, а потом вынуждена была поднять его на комод и заставить Женю встать. Стоять ей было тяжело, но так приходилось наклонять голову совсем немного, и перерывы можно было делать чуть реже.  Минут через сорок мучений, Юлия села обессиленная на кровать, обтирая с рук мыльную пену. Женя с намотанным на голову полотенцем опустилась рядом. Ее лицо после теплой воды немного посвежело.  – А тебя правда рыжие волосы? – спросила вдруг Юлия. – Не верите? А вот и да. Стыдно признаваться после того, как удачно сложился мой побег, но я вообще-то жалела порой, что не могла их отмыть. Хотя для конспирации такие волосы – это смерть. Слишком заметные.  – Зато красивые, наверное. – Юлия поднялась с кровати и заинтересованно посмотрела на девушку. – И к глазам, должно быть, подходят.  Женя ничего не ответила, лишь склонила голову на бок, как кошка. Юлия сдержала смешок и сказала: – Я пойду играть в карты и строить из себя человека без секретов. А ты посиди лучше тут, в тепле. Все равно в комнату можно попасть только через столовую, где мы будем играть, так что я на стреме. Девушка кивнула, но ничего не ответила, будто воды в рот набрала.  В столовой было тепло и хорошо натоплено. Юлия по поводу посиделок надела юбку нежного голубого цвета, белую блузу и бежевый жилет, украшенный вышивкой с незабудками, и, когда она вошла, все взгляды обратились к ней. Осип и Матвей тут же сделали ей вежливые комплименты, Вадим, не больно щедрый на слова, лишь с уважением кивнул. Лариса же лишь посмотрела на Юлию с подозрением, перетасовывая карты ловкими руками. В эту минуту она – чернобровая и загадочная, с убранной вокруг головы косой и цветастым платком на плечах – была похожа на цыганку.  – Осип Соломонович сказал, что ты поправилась, – холодно проговорила она, плавя карими своими глазами лицо Юлии.  – Да, поправилась, – нахмурилась она. – И кажется, болезнь – это не то, на что можно обижаться.  Лариса покраснела и хотела уже было возразить, но вмешался Осип.  – Товарищи-женщины, не будем ссориться, – примирительно сказал он. – Давайте же играть!  Юлия присела за стол. Пока Лариса сдавала карты, она расспросила ребят про их занятия латынью, и в то время, когда Матвей хвалил Вадима, а тот отмахивался от него, вдруг заметила на коленях молодого учителя Мошку. Свернувшись калачиком, она спала так сладко, будто уже сто лет знала этого человека и всецело доверяла ему. – Вы подружились? – любопытно спросила Юлия, кивнув на кошку.  Матвей почесал Мошку за ушками и ответил смущенно: – Да, она просто чудо.  – Но не со всеми, – рассматривая свои карты, сказал Осип. – Нас вот она не признает, только тебя и Юлию Лавровну. – Значит, человек безупречный! – улыбнулась Юлия, и все рассмеялись. Только Лариса, что выложила как раз колоду с козырной трефовой дамой на стол, рассерженно закатила глаза.  – Смотрите карты, – строго сказала она, будто здесь шел важный турнир, а не дружеские посиделки. – Начинаем. Такие посиделки были обычным делом в доме Юлии. Разумеется, собирались жильцы не для азартной игры, не для ставок и не для побед, а просто ради возможности чем-то занять привыкшие к делу руки и дать тем временем волю доброй беседе.  – А во что играем? – спросил Матвей, забирая карты в руку. – В дурака? – Ага, – кивнул Осип. – В нем не надо думать и можно спокойно болтать.  – Ну я бы не сказала, что думать не надо, – улыбнулась Юлия. – Думаю, ты со мной согласишься, Ларис. Она взглянула на женщину напротив умоляющим взглядом. Лицо Ларисы немного смягчилось. – У меня шестерка треф, – сказала она, выкладывая против Матвея первую карту – червового валета. – Юлия права. Карты не стоит недооценивать – в них тоже нужно думать. – Мне всегда казалось, что это довольно случайная игра, – сказал Матвей, кроя карту Ларисы. – Разве не зависит все от того, какие карты попадут в руку? – Конечно, зависит, – ответила женщина, подкидывая ему бубнового валета. – Но это только больше разогревает ум… – И все же игры, где случайность сведена к минимуму, лучше, – возразила ей Юлия. Она сама с детства была приучена отцом к шахматам и еле переносила тот хаос, что происходил порой в карточных партиях. Вот и теперь у нее на руках не было ни одной трефовой карты. Как с таким можно было выиграть, она не понимала.  – Случайность – это естественная часть жизни, – философски заметила Лариса, продолжая перекидываться с Матвеем картами. – Умение ее предугадать, смягчить последствия, если они плохи, или верно их использовать, если они хороши – вот это показатель ума и хитрости. А просчитать полностью подконтрольную партию любой сможет. Осип положил карты на стол и хлопнул несколько раз в ладоши. – Да, Матвей, забыл тебя предупредить, – сказал он с улыбкой. – Лариса Васильевна у нас – настоящий гений карточной игры. Уж не знаю, как она это делает, но нам еще ни разу не удалось оставить ее в дураках. Лариса закатила глаза, но видно было, что слова Осипа пришлись ей по душе.  – И кстати, она играет честно, – добавила Юлия. – Мы следили, – подтвердил Вадим.  – Мухлевать здесь и ни к чему, – подтвердила Лариса. – Здесь нужно определенное мышление. Мышление революционера как раз устроено схожим образом. Было бы очень хорошо, разыграть с правительством идеальную партию, где наши возможности были бы равны, а все ходы предсказуемы. Но увы – царь играет с полной рукой козырей, а мы с самыми мелкими картами. И как бы ты не планировал свои ходы, всегда может что-то пойти не так – кто-то попадется полиции, где-то взорвется динамитная мастерская, провалится организация; где-то планы противника резко изменятся, пустив весь план совсем на другие рельсы. Всякое бывало, и каждый раз нужно было умело ловить возможности и твердо отражать удары. Это хорошо учит не прятаться от судьбы за шахматной доской, – окончив свои размышления, Лариса взглянула на четыре битые карты, затем в свою руку, и спросила: – Есть, что подбросить? Осип подкинул Матвею короля пик, тот покрыл его тузом. Лариса тут же бросила ему козырной трефовый туз. Молодой человек кивнул с улыбкой побежденного и забрал себе все карты. В глазах Ларисы мелькнул сдержанный триумф. – Не больно ли вы разбрасываетесь ресурсами партии? – спросил Осип. – Матвей бы вышел иначе, – ответила Лариса, добирая в руку пять карт. На столе осталась лежать одна трефовая дама. – Продолжай, Юль. Обращение ее прозвучало мягко, примирительно, и Юлия, немного им обрадованная, стала ходить под Осипа. Вместе с Вадимом, который явно не желал, чтобы следующим ходили под него, они вместе сразили его с двух сторон. Юлия забрала даму, добыв свой первый козырь, и теперь, без колоды, началась решающая пора битвы.  Но напряжения за столом не было – все были веселы и ласково подтрунивали друг над другом. Вадиму удалось отомстить за товарища, закидав Ларису картами. Та же ничуть не смутилась, и стала внимательно присматриваться к Матвею, что начал ходить против Юлии.  У той в ту минуту оставалось на руках всего три карты. Матвей пошел против нее двумя семерками, она отбила их десяткой и королем, оставив в руке лишь одну трефовую даму. Уже предвкушая выигрыш, Юлия взглянула на Матвея, что доставал последнюю карту. Туз он выкинуть не мог – единственной угрозой для Юлии был трефовый король, но она точно помнила, что им билась на прошлом кону Лариса. – Ты помнишь, что у нее? – спросила она у Матвея, когда тот уже хотел выложить карту. Молодой человек в нерешительности замер, Лариса же, откинувшись на спинку стула, кивнула в сторону стола, где недавно лежала колода. Матвей соображал несколько мгновений, а затем вдруг понял, и убрал карту на место. – Пас. В следующий миг под разочарованный вздох Юлии на стол прилетел трефовый король.  – И не стыдно тебе? – ласково спросила она у Ларисы.  – Vae victis[1], – пожала она плечами. – Так ведь говорится? Матвей с почтением кивнул.  За время игры Юлия с радостью заметила, чо Лариса оттаяла к ней. Но что удивило ее еще больше, она стала терпимее относиться к Матвею, а вскоре и вовсе начала считать его за союзника. Уже на следующем круге Лариса вышла первой из игры, выдержав атаку Вадима. Матвей в их противоборство не влезал – женщина дала ему понять, что ее выход для него очень выгоден. И она не соврала. Получив после выхода Ларисы право хода, Матвей быстро скинул оставшиеся карты под Юлию и вышел вслед за ней.  – Когда они успели спеться? – шепотом спросил Осип у Юлии. Та пожала плечами в ответ. Союз этот ее ничуть не смущал – ей даже нравилось, что Лариса наконец перестала видеть в Матвее угрозу. Да и тот явно расслабился, стал увереннее себя чувствовать в компании.  – Вы были правы, – сказал он, наблюдая за тем, как Юлия, Вадим и Осип боролись друг с другом. – Здесь и правда есть, над чем подумать.  Лариса самоуверенно кивнула и посмотрела на Матвея снисходительно. Вадим, наблюдая за ними, нахмурился.  – Не обольщайся, – сказал он. – В следующий раз на месте Юлии Лавровны окажешься ты. – О, это правда! – подтвердил Осип, подкидывая ему карты. – Лариса – настолько же великий махинатор в картах, насколько верный товарищ в жизни. Так что берегись ее! Все рассмеялись, Лариса же только пожала плечами с довольным видом. Место королевы карточного стола явно нравилось ей. А вот Юлия скоро поняла, что дела ее плохи – с той несчастной трефовой дамы покатились поражения, и вскоре в руке ее оказалось больше карт, чем у Вадима и Осипа вместе взятых. Последний вышел уже на следующем ходу, а через пару обменов картами избавился от них и Вадим. Признавая поражение, Юлия со смехом подняла руки. – Несчастная дама все еще у тебя? – улыбаясь, спросила Лариса. Юлия с досадой показала ей карту. – Ну вот, а ты говорила, что это глупая игра! После первого и неожиданно драматичного сражения решено было сделать перерыв. Пока Лариса тасовала и сдавала карты, Осип принес на стол блестящий самовар, а Юлия расставила фарфоровую посуду и налила всем по чашке ароматного чая. Осип и Матвей тем временем обсуждали свои кружковские дела, обменивались мнениями о товарищах. Осип в их разговор не влезал, но следил за прениями, причем с таким видом, будто что-то обдумывал.  – Ребят, – сказал он вдруг, когда все уже пили чай. – Да и вы, Лариса, тоже. Скажите мне, вы не знаете человека по кличке Коваль? Юлия, что едва успела поднести чашку к губам, застыла от изумления. Все остальные посмотрели на Осипа с недоумением, особенно Лариса, но еще сильнее лицо ее исказилось, когда она взглянула застывшую Юлию.  – Нет, я такого не знаю, – с подозрением ответила она. – А что это за человек? – И я не знаю, – пожал плечами Осип. – Его контакты зачем-то понадобились моему товарищу, но личность, как оказалось, загадочная… Юлия наконец поняла его замысел. Если бы таинственный Коваль оказался кем-то из товарищей их друзей, к нему можно было бы обратиться, не навлекая ни на кого подозрений. Но, по всей видимости, никто о нем ничего не знал. – А вы, ребят? – спросил Осип. – Вряд ли у нас есть знакомые, которые занимаются нелегальной работой, – ответил Вадим. – Мы же не революционеры. Матвей кивнул его словам, но по лицу его прошла странная рябь, что завернулась в легкую улыбку, будто гребень волны.  – Ты кого-то вспомнил? – с замиранием сердца спросила Юлия. – Нет, – тихо сказал Матвей. – Ничего полезного. Просто забавно, у моего отца когда-то была такая кличка… Осип и Юлия переглянулись одними глазами, и одинаковый азарт вспыхнул в их глубине.  – И почему твоего отца так называли? – стараясь казаться безразличным, спросил Осип, нервно отпивая чай.  – Он хорошо сплочал вокруг себя людей, умел быть лидером, – с гордостью ответил молодой человек. – И мог каждого человека закалить так, что тот был готов горы свернуть. За это его и прозвали так, ведь “коваль” – это по-польски “кузнец”.  Юлия сидела, не шевелясь. Матвей рассказывал о своем отце так, что сомнений не оставалось – тот был причастен к революционному лагерю. К простому человеку, даже к военному, сложно было бы применить такие слова… А если это было так, то он вполне мог оказаться этим самым Ковалем.  – Ваш отец теперь где-то здесь живет? – спросил Осип. – Может это он и есть? Матвей печально улыбнулся. – Вряд ли, – спокойно ответил он. – Моего отца повесили в шестьдесят четвертом году[2].  В столовой повисла гробовая тишина. Все были поражены и, лишь когда Юлия, чья рука онемела от общего изумления, звякнула чашкой о блюдце, вздрогнули разом и ожили.  – Ты не говорил, – сказал с напором Вадим. Темные глаза его раскрылись как никогда широко, Юлия еще не видела его таким удивленным. – Почему? Матвей пожал плечами. – А это важно?  – Да!  Это уже воскликнула Лариса. Лицо ее, что пошло красными пятнами, имело какое-то странное выражение: то ли облегчения, то ли глубокого стыда.  – Мог бы сказать и раньше! Думаешь, я стала бы тебя в чем-то подозревать, если бы знала о… Она потеряла дар речи и бессильно взмахнула руками.  – Столько людей было загублено… – она помрачнела. – Не пересчитать. Вспоминаешь, и страшно становится. Мы с Желябовым вместе песни пели в одном одесском трактире, так он повешен. С Пресняковым мы вместе в питерских кружках работали – и он повешен… А так ведь долго можно вспоминать. Думаешь, я не понимаю, что после того человек не осмелится… Она осеклась и сжала губы.  – Тем более, если это родитель, – добавила она, совсем отчего-то сконфузившись.  – А я ведь и подумать не мог, – растерянно сказал Вадим.  – Никто не мог, – добавила Юлия. На душе ее стало спокойнее. Что-то Мышкинское, что виделось ей в Матвее и принуждало доверять ему, наконец получило обоснование.  – Так ваш отец был польским повстанцем? – тихо спросил Осип. Матвей кивнул.  – Да, но деталей не спрашивайте, я не помню, – сказал он кротко. – Мне было мало лет тогда, а мать не любила о нем рассказывать. Да и она тоже рано ушла, не выдержала ссылки… – Так вот как ты здесь оказался, – сказал Вадим. Прежнее спокойствие вернулось к нему. – Хотя можно было догадаться, поляк в Сибири… – Не менее чудно, чем татарин в православной семинарии, – улыбнулся в ответ Матвей. – Эту историю я бы послушал.  Вадим, словно черный уж, что собирается кольцами при виде опасности, сложил руки на груди и закрылся. Лариса посмотрела на обоих молодых людей с подозрением. – Как так выходит, что в нас, революционерах, меньше загадочности, чем в современной молодежи? – спросила она.  – Скорее, это особенность наших краев, – пояснила Юлия. – Местную интеллигенцию почти полностью породили ссыльные, поэтому тут почти каждый с изюминкой… Если, конечно, страдания семей можно так называть. Тяжелую тему решено было оставить. Чашки убрали, за столом вновь началась игра. Союз Ларисы и Матвея, совершенно неожиданно, стал совсем прочным, и вновь они первыми вышли из игры. Юлия, что сбросила карты за ними, спросила удивленно: – Да когда вы успели спеться?  – А надо из норы своей чаще вылезать, – перетасовывая колоду биты, ответила Лариса.  – Я болела. – Конечно-конечно. Юлия с тревогой посмотрела на женщину. Ну не могла же она и впрямь ее подозревать в чем-то? Она же не следователь, не жандарм – зачем ей так нужно было знать правду?  Матвей, казалось, тоже не понимал ее напора и удивленно, покраснев слегка, переводил взгляд с одной женщины на другую.  – Теперь вам лучше, Юлия Лавровна? – спросил он осторожно, и какой-то намек почудился ей в его словах.  – Теперь да, – ответила она. Матвей улыбнулся с облегчением в ответ. – И одной редиске, – она взглянула на Ларису, – тоже будет лучше, если она перестанет сердиться по пустякам!  Прежде чем Лариса успела возразить, Юлия встала, подошла к ней сзади и, положив руки женщине на плечи, коснувшись мягко кружев ее воротника, наклонилась к ее уху. – Давай сыграем?  Лариса взглянула на нее краем глаза и молча поднялась.  – У нас музыкальная пауза? – спросил Осип, закидывая Вадима картами.  – Музыка создана не для пауз, – ответила Лариса, – она самоценна. Вслед за Юлией все переместились в гостиную, расположились на стульях и креслах вокруг пианино под суровым взглядом молодого Василия Ивановича. Открыв крышку и поставив ноты, Юлия занесла руки над клавишами, готовая начинать. Лариса встала ровно рядом с ней, положив руку на пианино, и посмотрела на Юлию выжидающе, с легким высокомерным вызовом – мол, играй, что хочешь, я спою. Приняв немой ее вызов, Юлия подумала немного, поняла с будоражащим лукавством, что именно хочет сыграть, а затем открыла тетрадь на нужной странице и взяла первые несколько аккордов. Лариса, с который они уже исполняли этот романс, тут же узнала его, и лицо ее вновь слегка покраснело. Но вызов она приняла и запела – сдержанно и ровно, правильно, хотя горечь обиды так и норовила вырваться между строк. Романс этот рассказывал о романтике-воре Сашке, что влюбился в девушку по имени Аня. Та торговала на площади крендельками, а когда Сашка хотел украсть у нее выручку, огрела его своим лотком. С того и началась история любви, что могла бы кончиться хорошо и даже буйного Сашку перевоспитать, если бы он не прознал однажды, что возлюбленная скрывала от него страшную тайну – отец ее был городовым. Не выдержав унижения от связи с дочкой своего врага, что не раз уже приволакивал воренка в тюрьму, Сашка бросил Аню, наговорив ей всякого. Долго он бродил по городу, пытаясь примирить любовь с воровской гордостью, пока в одном из переулков не столкнулся с Аниным отцом. Как узнал Сашка позже, это сама Аня попросила отца его отыскать, но если она сделала это из любви и тоски, то городовой желал лишь оградить дочь от дурного влияния, а посему не только уволок Сашку в тюрьму, но и приписал ему какое-то убийство, чтобы сослать нерадивого зятя на каторгу. Аня, узнав об этой подлости, хотела броситься вслед за женихом. Но Сашка, стоя в цепях каторжника на фоне закатного неба, вновь выгнал ее, не желая марать рук об обманщицу.  Как и любой не самый талантливый романс, окончился он тем, что оба они умерли от тоски.  В первый раз, когда Юлия и Лариса играли его, они еле сдерживали смех от банальности сменявших друг друга событий. Но теперь между ними словами и нотами шел напряженный диалог – спор о доверии и лжи, обиде и гордости. Порой Лариса смягчалась, начинала петь с жалостливой, умоляющей интонацией, но затем из груди ее вновь вырывалась обида и ярость. Юлия тоже играла неровно – еще больше, чем обычно, она стала замечать рассинхрон своих рук, да и просто больную выразительность их игры, что шла вперед тех эмоций, что были заложены в самой мелодии. Лариса это замечала и старалась петь громче, чувственнее, и завершила романс виртуозным приемом – слишком сложным для такой банальной истории. Юлия, удивленная ее последним выпадом, попыталась ответить, протянув конец мелодии, сделав его более ярким. И когда закончила, посмотрела Ларисе в глаза с немым вопросом – та ответила ей тем же.  – Ты сначала руки свои к порядку приведи, а затем строй из себя виртуоза, – сказала Лариса, смотря Юлии в глаза. Та почувствовала, как краснеет от обиды. – Тем более что произведение бездарное.  – Могла бы и раньше об этом сказать, я бы остановилась. Лариса посмотрела на Юлию пристально и искорки в глазах ее задрожали. Нижняя губа ее дернулась, а пальцы руки, лежавшей на рояле, сжались в кулак – то ли от волнения, то ли от злости, то ли от страха.  – Но ты же зачем-то хотела сыграть именно этот романс.  – Да… потому что никто в моем доме надолго не задерживается, – тихо ответила Юлия. – Пройдет совсем немного времени, и ты уедешь. Разве можно тратить остаток дней вместе на глупые обиды? Лариса резко выдохнула и подалась вперед. На лице ее мелькнуло искреннее изумление, будто это Юлия придумала их ссору, а дело в действительности было в чем-то ином.  – Ты права, – сдержанно сказала Лариса, взяв ее за руку. – Оставим это.  Юлия накрыла ее руку своей и попыталась заглянуть женщине в глаза, чтобы окончательно увериться в их примирении, но Лариса упорно прятала взгляд в сторону. Пытаясь за ним проследить, Юлия посмотрела вбок и вдруг увидела недоумевающих и смущенных Вадима, Осипа и Матвея. Только теперь она вспомнила о том, что они были здесь. Сжав руку Ларисы, Юлия поднялась из-за пианино и усадила подругу на свое место. Оправив платок на ее плечах, она склонилась к ее уху и спросила шепотом: – Так мы помирились?  Лариса кивнула, но ничего не ответила. – Тогда сыграй нам что-нибудь!  Вечер вернулся в нужную колею. Уже после первой композиции Лариса разыгралась и оставила напавшую на нее застенчивость, чему Юлия была очень рада. Осип пару раз порывался спросить у нее, помирились ли они с Ларисой, но она лишь отмахивалась. По сути, никогда они не мирились. Они ссорились, затем Лариса, что остывала так же быстро, как закипала, успокаивалась, и в отношениях их все возвращалось на круги своя. Юлии хотелось верить, что так будет и теперь, пусть нервное напряжение, вызванное появлением Жени, тревогой за брата, и не позволяло ей простить подруге ее нетерпение до конца. Хотя могла ли она ее винить? Вот Лариса сидела, гордая, уверенная в своем таланте, играла так красиво, что Матвей слушал ее с открытым ртом, а Осип едва не плакал от удовольствия… Но ведь внутри ее в то же время сжимался, как пружина, страх за ее здоровье и рассудок, страх за товарищей, за судьбы родины. И разве не Юлия была виновата, что, будучи для Ларисы островком постоянства и спокойствия, сама же теперь стала выводить ее из себя? Уже после карточного вечера, нескольких партий и непринужденных разговоров за столом, они наконец помирились по-настоящему. Оставшись вдвоем в гостиной, женщины снова проговорили долго-долго о своих страхах и надеждах. Конечно, обе не могли сказать всего. Лариса скрывала множество конспиративных сведений из своих дел, а Юлия прятала в шкафу похожую на скелет девушку, но они все равно без лишних слов понимали друг друга. Это была их потребность, жизненная необходимость. – Я – твой тыл, ты всегда должна это помнить, – тихо говорила Юлия, гладя Ларису по спине. – Как и ты – мой, – отвечала она, прижимаясь щекой к ее плечу. – Поэтому я хочу, чтобы ты доверяла мне.  Юлия отвечала, что доверить ей все она не может, оправдывалась своим братом, запутанными его делами. Лариса понимающе кивала и сама принималась говорить о сложности своей работы, о недопустимости болтать о ней направо и налево. Юлия видела, что подруга сдавалась в своем упрямстве, и ей становилось спокойнее. Они расстались поздно ночью на нежной ноте, расцеловав друг друга в щеки. К себе Юлия ушла почте успокоенная. Да, ей нельзя было доверить Ларисе тайну Жени, но свои чувства открыть ей она могла. И от этого становилось легче. Все же эта вспыльчивая дама была нужна ей, как никто другой. Но эти приступы… Юлия старалась не думать о них, вспоминая подругу умиротворенной в их разговоре, но сдержать себя не могла. Даже теперь, когда Лариса говорила спокойно, ласково, она будто сжимала что-то внутри себя, не давая ему вырваться. Сдерживала что-то черное, что клокотало злостью и ревностью, и могло рано или поздно поглотить ее всю. “Или мне кажется?” – спрашивала себя Юлия. – “Или меня слишком уж напугал ее рассказ?” Поглощенная этими мыслями, она заперла за собой дверь библиотеки, оказавшись в комнате. И тут спиной ее, будто из другого мира, раздался голос: – Она из “Народной воли”? Юлия обернулась, намереваясь ответить, но тут же застыла от изумления. Ключи, выпавшие из ее руки, упали со звоном на доски пола.  На кровати сидела не девушка, а скорее ведьма какая-то, ведь ярче всего в ее облике горели ярко-рыжие волосы. Пышной копной они не лежали даже по плечам, а скорее парили пламенным облаками вокруг худого лица и были такими пышными, что за ними совершенно терялось тщедушное тело. Но так много жизни, огня было в этом цвете, в этой фактуре, что остальное было неважно – Женя ожила, загорелась, как та самая лилия из бабушкиного сада… Оставаясь на одном месте, Юлия смотрела на девушку не отрываясь. Та ее смущение трактовала по-своему и сказала, робко поправляя копну волос: – Я знаю, что они страшно выглядят. Пыталась расчесывать, но они никак не поддавались, а от влаги еще больше вот распушились… Юлия ее не слышала. Совершенно потерянная, она подошла к девушке и, не выдержав напора чувств, рухнула перед ней на колени. Женя, испугавшись ее порыва, начала ей что-то говорить, но Юлия не разбирала ее слов. Положив голову ей на колени, она либо зажмуривала глаза, стремясь забыть все страхи, что были ею пережиты, то наоборот поднимала взгляд, желая увидеть Женю, удостоверится, что она, такая прелестная с копной рыжих волос, была не призраком.  А она и правда была здесь. Смотрела на Юлию голубыми своими глазами, касалась ее плеч длинными пушистыми волосами, и даже невесомую свою руку положила на спину. Ее взгляд был полон недоумения, сдержанной благодарности и робкого интереса. – Ты чудесно выглядишь, – прошептала Юлия. – Я так рада… Спиной она почувствовала, как рука девушки дрогнула. – Спасибо, – тихо сказала Женя. – Но я бы хотела попросить вас заплести мне косу. Я не могу, у меня руки дрожат, а распустехой ходить неудобно… Юлия была только за – любое проявление интереса Жени к жизни ее радовало, как первые солнечные дни весной. Косы она плести давно разучилась, но ради девушки поломала немного голову над сложным этим делом и начала неумело перехлестывать мягкие пряди. Все время ей казалось, что эти волосы, такие невозможно огненные, вот-вот растворятся меж ее пальцев, как языки пламени, окажутся лишь миражом, настолько сильно и ярко они меняли привычный для нее облик Жени.  Когда коса, пышная и немного неровная, была заплетена, Юлия слезла с кровати и посмотрела на девушку еще раз. Теперь, с убранными волосами, она немного больше напоминала себя прежнюю, теперь вновь был виден ее выступающий вперед профиль, худые щеки, узкие скулы, но зато еще ярче из глубин черных впадин смотрели на Юлию голубые глаза.  – Так хорошо?  – Да, чудесно, – ответила Женя, рассматривая косу. – Спасибо. Юлия кивнула и села рядом на кровать. – Эта женщина… – заговорила Женя. – Она народоволка? Юлия посмотрела на нее многозначительно. Женя кивнула. – Я поняла, – сказала она. – Не говорите, это правильно.  С полминуты девушка молчала, теребя пальцами косу, а затем сказала сбивчиво: – Мне не нужно знать, кто она, просто я слышала часть вашего разговора – простите, что подслушала его случайно – и меня тронуло ваше к ней отношение… Ей повезло, что вы у нее есть.  Юлия взглянула на девушку, она смотрела на нее. В глазах ее читалась невысказанная просьба.  – Я есть не только у нее, но и у каждого, кто нашел приют в этом доме. И у тебя тоже. Женя слегка улыбнулась и посмотрела на носки туфель. Когда она сидела вот так на краю кровати и болтала ногами, она походила на ребенка или домовенка, но никак не на взрослую политическую преступницу, обремененную тяжестью воспоминаний. – Это будет долгая история, – задумчиво сказала она.  – Пусть так, – ответила Юлия, чувствуя, как быстрее забилось ее сердце.  – И страшная история… – Все равно. – И вы никому никогда не должны рассказывать ничего из этого.  – Я понимаю и клянусь, что не расскажу. Женя посмотрела на нее, Юлия ответила твердым взглядом. Она взяла ответственность за эту девушку и не имела права отступить, не имела права быть слабой. И она хотела знать, что привело ее сюда. И для того, чтобы помочь ей, и для того, чтобы научиться у нее мужеству.  Забравшись подальше на кровать, Женя прислонилась спиной и затылком к стене, Юлия села также. Несколько минут девушка собиралась с мыслями. И лишь затем, неумело и сбивчиво, начала свой рассказ, что поначалу, как заржавевший поезд, все никак не хотел двигаться с места, но потом понесся вперед с огромной скоростью, оставляя за собой на рельсах города и трупы и заставляя сердце Юлии сжиматься от бешено мелькающих потрясений… [1] (лат.) Горе побежденным. [2] Речь идет о событиях восстания 1863-1864 гг. в Царстве Польском с целью отделения его от Российской империи.