III

Весь следующий день Женя провалялась в постели, притворяясь, что ей стало хуже. Анна занималась тем же, но, пока надзиратели не видели, тихонько перекладывала в узелок вещи из тайников. Подозрений это не вызывало – надзиратели, привыкшие к кладбищенской тишине, что царила в тюрьме последний месяц, даже рады были, что им не приходилось делать лишнюю работу.  – Все же нет худа без добра, – приговаривала Анна. – Думают, что мы беспомощные. Но мы-то им покажем, ох как покажем… Женю это не успокаивало. Клубок ее решений и их последствий многослойным узлом затянулся в голове и повис тяжелым грузом. Его вязкую черноту ничего не могло разбавить – любая светлая мысль тонула в ней, прежде чем Женя успевала прочувствовать ее. И час за часом она ощущала только давящую грусть и молилась, чтобы побег удался, чтобы она могла еще окупить его, окупить все страдания товарищей. К вечеру напряжение в доме можно было ножом резать. Все ждали темноты, затаив дыхание. Анна и Женя лежали, укрывшись с головой одеялами, несмотря на невыносимую жару. Так было нужно для конспирации: когда вечером надзиратели совершили обход, провели перекличку, женщины вылезли из кроватей и на свое место подложили сено и узелки с бельем. Сбив все это в подобия человеческих фигур, Женя и Анна натянули сшитые подругами штаны, надели ботинки, накинули кофты, взяли мешки с вещами и едой. А затем бесшумно, сдержанно попрощались со всеми, и хотя на сантименты ни нервов, ни условий не было, одного блеска родных глаз было довольно, чтобы выразить всю боль и все счастье сестринства. Одной из женщин Женя передала короткую записку – она предназначалась для Евграфа Саныча, о судьбе которого девушка ничего не успела разведать. Но такова уж была жизнь людей в подполье – расставаться, едва узнав друг друга… За перемещениями женщин следили внимательно, и самое сложное было добраться от дома до кухни. Уже после отбоя Светлана и еще одна женщина, Зина, вышли из барака. На вопрос надзирателей, что дежурили у входа, они ответили слабым голосом, что внутри кому-то стало плохо и они решили принести женщинам воды и недоеденной с обеда еды. Поворчав на нарушение режима, охрана женщин пропустила – слишком уж измученными, бледными они выглядели, не до издевательств было. Но надзиратели и подумать не могли, что Светлана и Зина шли медленно и дрожали от каждого шага вовсе не поэтому, а потому что под балахонами их юбок ползли две худенькие девушки.  Женя прислушивалась к ритму шагов и вся погружена была в движение, в остальном доверяя подругам. Надзиратели следили за территорией из небольшой будки у ворот, от дверей дома, по периметру забора – любое ее неловкое движение, лишнее колыхание юбки могли выдать их замысел, поэтому Женя ползла осторожно и едва дышала, перебирая руками грязь. Наконец, земля кончилась, ладони ее уперлись сначала в порог, затем в доски пола. Послышался звук запора и через пару мгновений Светлана, под чьей юбкой пряталась Женя, выпустила ее на свет. Анна к тому времени уже доставала из лоханки, которую принесла Зина, их с Женей вещи – Все, по коням! – скомандовала она шепотом. Обняла порывисто подруг и, едва Женя успела сделать то же самое, потянула ее к двери.  – В добрый путь… – прошептала вслед Светлана.  Женя кивнула ей, шагнула в ночь, тихо затворила за собой дверь и тут же натолкнулась на Анну, что застыла впереди. Почувствовав подругу за спиной, она на ощупь сжала ее руку. Женя замерла, не понимая, чего та встала, но тут перевела взгляд вперед и едва не поседела от ужаса.  В аршине от них, у самого лаза сидел на чурочке надзиратель. Уронив голову на грудь, она сопел и пускал слюни на мундир, опираясь руками на шашку. Женя выругалась про себя: начальство не могло закопать или забить чем-то сток для воды, но, конечно, оно должно было приставить к нему охрану, пока не рабочие не сделают решетку. Нужно было немедленно вернуться. Но вот с другой стороны дома скрипнула дверь – это ушли Зина и Светлана, их единственная защита. Теперь пути назад не было. Анна посмотрела на Женю решительно и шагнула вперед. Еще в бараке они обвязали поверх кофт тряпки, чтобы на них проползти через лаз. И теперь Анна, медленно и осторожно опустившись на колени на небольшом пятачке, что отделял лаз от сапог надзирателя, змеей проскользнула по мокрой грязи внутрь и скрылась в темноте. От каждого шороха и тихого стука, который та издавала, у Жени сердце падало в пятки, а когда ботинок подруги едва не коснулся сапога надзирателя, и вовсе едва сдержала вздох ужаса. На него самого Женя старалась не смотреть – боялась, что ее пытливый взгляд может его разбудить.  Тихий шорох послышался с другой стороны забора – это Анна поднялась на ноги. Пробравшись осторожно мимо надзирателя, Женя просунула в лаз мешки с вещами, рука подруги вытянула его с другой стороны. Теперь оставалось Жене перебраться самой. Вздохнув бесшумно, она опустилась на колени, прислушиваясь к мерному сопению надзирателя за спиной и, пытаясь унять колотившееся сердце, легла на живот. В высоту лаз был в полторы ладони, и когда девушка увидела его впереди, внутри у нее все скукожилось. Но в этот миг надзиратель громко вдохнул воздух и Женя, осознав, что медлить нельзя зажмурилась и двинулась вперед. Зловонная грязь еле слышно захлюпала под ее руками. Женя ползла тихо, но небрежно, стараясь лишь быстрее выбраться из-под забора, а поэтому доски вечно задевали ее затылок, шею, а затем и спину. Пара таких касаний и раны жутко заныли, но девушка лишь зажмурила глаза, сжала зубы и продолжила ползти, пока наконец ее руку не схватила с другой стороны Анна и не вытащила подругу к себе.  В темноте Женя поднялась на корточки, боясь разогнуть пылающую спину. Пока девушка приходила в себя, Анна наклонилась над лазом и разгладила следы. Тряпки и с себя, и с подруги она сняла и убрала их в мешок, а затем взяла Женю за руку и потянула за собой. Та, все еще не разгибаясь в полный рост, поковыляла за ней. На ходу она достала из мешка свой платок, повязала его косынкой на голову – и давно позабытый романс зазвучал в темноте.  Ночь была теплой, но тело немело от страха, как от холода, и дрожь мелкими букашками бегала по телу. Каждый раз, когда вдали ухала сова, Жене мерещилось, будто их обнаружили надзиратели, когда рядом двигалась ветка, страх преследования сжимал ее грудь. Они с Анной неслись вперед в темноте, и лишь тусклый свет месяца освещал им путь. Их ориентиром был звук – шум реки, что раздавался впереди. – Пройдем немного по ней, чтобы собаки не смогли взять след, – поясняла Анна еще в бараке. – А потом уже в лес. Едва почувствовав брызги на штанах, Женя сняла ботинки и босиком вошла в реку. Идти в темноте по холодной воде, по скользким камням и веткам нужно было очень осторожно. Иногда Женю заносило в сторону, но рука Анны раз за разом удерживала ее. Неведомая сила вела эту женщину вперед, придавала ей, ослабленной, скорость и грацию ночной хищницы.  В темноте Женя едва не засыпала на ходу, и лишь вода, что облизывала ее ноги холодными языками, будила ее. Наконец спустя сотни шагов, Анна бросила грязную тряпку на берег и толкнула Женю на нее. – Обувайся, – прошептала она. – А потом прыгай на землю.  Женя сделала все, как она сказала, и ни одного мокрого следа не осталось на сухой земле. Погода благоволила. Переводя дух, Женя закинула голову вверх. Ночь была звездная. Тонкий месяц, желтый-желтый, прям как над полями Малороссии, улыбался гостьям своего царства.  – Свобода, – прошептала она. В груди ничего не колыхнулось, чувства завязли в черноте, но голова понимала величайшее счастье, выпавшее на ее долю. Анна зажгла керосиновый фонарь, ее бледное лицо вышло призраком из темноты, острые зубы блеснули, отвечая на приветствие далеким звездам. На миг Жене показалось, что та собиралась завыть на луну, настолько сильно женщина устремилась вперед. Но это быстро прошло. Вновь приняв сосредоточенный вид, Анна села на корточки, достала из мешка карту и компас. – На северо-запад, – скомандовала она. – Идем. Цель их была проста: в направлении к Байкалу в лесу находилась сторожка, где должен был ждать человек с воли. Главное было добраться до него, а дальше уже двинуться на запад под его прикрытием. Вот только от сторожки их отделяли примерно две недели пешего пути.  Самым долгим показался Жене первый ночной переход: в темноте время тянулось бесконечно, мысли то засыпали, то вновь принимались кружиться в ее голове, а все происходившее казалось бредом. И только лишь тогда, когда верхушки сосен тронули первые лучи рассвета, когда утренние запахи пробудили тайгу, Женя, касаясь ладонями шершавых стволов деревьев, щупая мягкий мох, поняла, что все это было настоящим. Вокруг нее во все стороны простирался лес – светлый и бесконечный, живой, растущий так, как он хотел, не сбитый еще человеком в заборы и тюрьмы.  Под дождем солнечных лучей, что пробивались сквозь душистую хвою, ноги пошли быстрее. Женя немного оживилась, но Анну не трогала. Та шла впереди, полностью погруженная в карту, а Женя топала сзади, дыша порывисто и сбивая в кровь пятки. Вечером после бессонной ночи и дня пути на привал женщины завалились без сил. Пережевывая паек, Женя посматривала на Анну с беспокойством. Та полулежала на кофте, прислонившись к стволу дерева, читала карту и пыталась есть. Рука ее была прижата к животу, на лбу пролегла глубокая складка. От робких вопросов о своем самочувствии она отмахивалась, как от досаждавших им всю дорогу комаров.  Ночью было страшно. Небо затянули тучи, стало совсем темно. Лампу Анна решила не зажигать, оставить ее для переходов. – Думаешь, нас могут загрызть звери? – спросила Женя, прижимаясь к подруге в темноте, слушая, как вокруг похрустывают ветки. Анна пожала плечами. – Главное, если кто по нашу душу выйдет, в глаза не смотри, но и спиной не поворачивайся. Это как с нашими властителями – провоцировать нельзя, но и слабину давать тоже. – Подумав немного, она добавила: – Лучше уж встретить зверя, чем человека. – Думаешь, нас уже ищут? – Не знаю. Но мы должны идти как можно быстрее. У наших товарищей фора была большая, но уйти они не сумели… Неясные образы незнакомых товарищей, тоже высеченных за побег, возникли перед глазами, и Женя поежилась. Стыд унижения поднялся в ее груди, и она невольно коснулась спины. Та отозвалась ноющей болью, что будто бы стала сильнее. “От движения”, – успокоила себя Женя. – “Пустяки”. Боль и страх преследования не давали уснуть, но усталость была сильнее, и Женя, пригревшись на плече Анны, проспала до рассвета. Разделив сало, размяв кости и затекшие конечности, женщины вновь двинулись в путь. Дорога была изнурительная. Женя, засидевшаяся в тюрьмах, с трудом преодолевала версты, терпела боль мозолей и горящей спины, и только жизнь леса вокруг питала ее силой. Новый день не похож был на предыдущий: сегодня погода благоволила, завтра уже обрушивала на путниц ливень, ощупывая их влагой до ребер, затем пронизывала их холодным ветром, а затем снова согревала солнцем. Пасмурные ночи для Жени обернулись простудой: несколько дней она шла вперед, чувствуя, как горит ее тело, как кружится голова, но виду не подавала. Даже в самый пик лихорадки она шла вперед, за темной пеленой не разбирая дороги и лишь слыша шаги Анны, но ни на что не жаловалась – слишком велика была цена их свободы, чтобы поддаться слабости. Анна болезни спутницы не замечала. Она по-прежнему была погружена в карту. Парой дней позже, когда Жене стала легче, она, боясь вновь погрязнуть в бреду, начала приставать к Анне с просьбами объяснить ей, как идти по компасу, и, к своему удивлению, поняла, что в этом деле не было ничего сложного – ничего такого, что требовало бы от подруги таких умственных усилий. С этого дня Женя начала присматриваться к ней пристальнее. На напряженном лице ее все время было одно выражение – упрямая, сосредоточенная устремленность вперед; движения были резкими, порывистыми. На привалах Анна ела, но, как заметила Женя, очень часто именно после еды уходила справлять нужду. На вопросы о своем самочувствии отвечала грубо, а когда сама заговаривала, мысль ее крутилась вокруг одной темы – воли.  Женя по-человечески понимала ее – Анну не избивали в тюрьме, она была взрослее, увереннее и четче знала, на что шла, а поэтому воздух свободы вдыхала с большим наслаждением, чем ее младшая подруга. Но в пути у Жени было слишком много времени, чтобы размышлять об этом странном настроении, и вскоре она поняла, что мысль о свободе у Анны из естественной нужды превращалась в религиозную манию. Однажды, спустя примерно неделю пути, им нужно было подняться на отвесный склон, высотой в два человеческих роста. Женю Анна подняла на своих плечах, а самой ей пришлось карабкаться наверх по корням деревьев. За то время, пока она подтягивалась на ослабевших мышцах, лишь одно слово, “фрайхайт”, благоговейным шепотом срывалось с ее губ; а затем именно его она бормотала себе под нос, пока из последних сил шла вперед до привала, пытаясь отдышаться. Со временем ей тяжело стало просыпаться по утрам – и сколько бы Женя не расталкивала подругу, только лишь одно волшебное слово могло поднять ее. Оно же приводило Анну в чувство, когда она во время пути порой погружалась в полуобморочное состояние.  Постепенно она так сильно ушла в себя, что Женя без борьбы переняла на себя роль их лидера, забрала себе карту с компасом. Теперь она определяла, куда они шли, она указывала, под каким пнем они станут ночевать, как часты будут привалы. Последний вопрос особенно беспокоил ее, ведь Анна, несмотря на жесткий настрой, слабела на глазах. После еды ее все время тошнило, при ходьбе она цеплялась порой за стволы деревьев, часто спотыкалась о кочки и корни. И все это не тревожило бы Женю, что сама едва выносила дорогу, так сильно, если бы она не видела по карте, что их путь скоро должна была пересечь река.  – Ты не переправишься, – твердо сказала Женя, когда та, широкая, огненная в свете закатных лучей, раскинулась перед ними. – Нужно искать другой путь. – Это время, – нетерпеливо возразила Анна, тяжело опираясь плечом о сосну. На лбу ее блестели капли пота, дыхание было сбито.  – Ничего страшного. Мы не видели погони – успеем. Это лучше, чем утонуть.  Анна едва ли согласилась с ней, но к тому времени сил на сопротивление у нее не осталось, и когда Женя пошла вдоль реки в надежде найти мель, покорно поплелась за подругой. Долго они шли в сумерках, пока Женя вдруг не заметила вдали мерцающие огни. Девушка уже знала, что надзиратели, убеждая их, будто в местах этих никто не живет, лукавили – на карте были отмечены редкие поселения. Но беглянки до той минуты сознательно обходили их стороной – слишком уж опасно было доверяться чужим. Вот только теперь выбора не было.  – У них точно должны быть лодки, – говорила Женя уверенно, продвигаясь к цепочке маленьких домиков. Борясь с одышкой, Анна резко возражала: – Одумайся! Две женщины посреди тайги! Откуда нам взяться здесь, если не с каторги? Наш побег уже должны были обнаружить, нас уже должны искать! Нас здесь скрутят, говорю тебе!  Она схватила Женю за руку, та обернулась. – Давай рискнем переплыть… Смерть всяко достойнее плена.  Женя покачала головой. – Забыла? Первый долг революционера – жить.  Поселение оказалось небольшой крестьянской деревней – это Женя поняла по полям, что чернели за ней, смыкаясь с малиновым небом. О нравах местных землепашцев она ничего не знала, но надеялась, что народ, за который они с товарищами боролись, не отвернется от них в нужный час. Тем более что домики здесь были не кулацкие – простые серые избенки, сколоченные наспех.  С беснующимся сердцем Женя постучала в одну из дверей. Открыла ей женщина в простом крестьянском платье – и не молодая, и не старая, будто из сказки. Женя принялась рассказывать ее сочиненную на ходу историю о том, что они с Анной – дочери каторжников, что искали поселение, где содержали их отцов. Женщина ее рассказ слушала молча, внимательно вглядываясь в лицо пришельцы, и вдруг перебила ее, спросив: – Хохлушка?  Женя даже опешила – не ожидала она услышать это задорное слово посреди тайги. Поразмыслив немного, кивнула. – У мужа мачеха тоже хохлушка, – со знающим видом произнесла женщина и посторонилась, будто это что-то решило. – Ну же! Женя стала объяснять ей, что ночлег не нужен – им бы только взять лодку и переправится на другой берег. Хозяйка посмотрела на них неуверенно и сказала, что лодку им может дать только ее муж, а тот пока не вернулся с поля, и пригласила их, пока того нет, разделить с ее семьей хлеб.  После недолгой переглядки Женя все же решилась войти и потянула Анну за собой. Неясная тревога зародилась в сердце девушки, но когда она оказалась в простой русской избе с лавочками, с печью, с красным углом, всякой утварью, пучками засушенного зверобоя, подвешенными к потолку, ароматом щей, которой она узнала бы везде, сердце ее растаяло. Вокруг стола сидели ребятишки разного возраста – одетые как придется, но живые, с любопытными глазками, они так сильно напомнили Жене дом, семью, что сердце защемило. Сев на лавку и усадив через силу рядом Анну, что с подозрением озиралась по сторонам, Женя завела разговор с ребятами и их матерью. Оказалось, что они попали в деревню переселенцев – люди эти не так давно еще пришли на здешние земли. Жили бедно, работали много, но после лет скитаний рады были своей жизни, тем более в далеком от черноземной России краю. – Людской закон суровее природы, – говорила женщина. – Лучше уж сеять на худой земле, да на своей, не помещичьей. Лучше уж морозы терпеть, а не поборы… Когда на улице совсем стемнело, в дом вернулся глава семьи – большой седобородый старик. Гостьям он откланялся, как принято, и даже дал им вперед себя отхлебнуть щей из общего горшка. Женя и Анна, польщенные, не отказались, но много есть не стали, а все остальное время, пока сначала родители, затем дети хлебали по очереди суп из горшка, отвечали на вопросы матери семейства. И хотя тон ее был дружелюбным, Женя не могла не замечать тревожной ноты в ее голосе, да и муж ее косился на девушек слишком уж внимательно.  Но главное было то, что лодку он дать согласился и предложил даже довезти их до другого берега. Правда плыть в ночь хозяин не хотел, да и жена его настаивала, чтобы девушки переночевали у них. Женю возможность поспать хоть немного в тепле порадовала, тем более что выбора у них не было, да и люди вроде как были недурные. Соглашаясь, на Анну она не смотрела, но чувствовала, как та буравит ее взглядом. – Du bist wohl verrückt![1] – прошептала она зло, устраиваясь рядом на лавке.  – Sie sind gute Leute[2]. Анна фыркнула и ничего не ответила. Повернувшись на спину, она уставилась в потолок, показывая, что не будет спать. Женя пожала плечами – пусть она и хотела, чтобы Анна отдохнула, но дозор тоже не помешал бы. После теплых щей среди древесного запаха простого человеческого жилища девушка провалилась в сон быстро и глубоко – впервые за много дней. Ей было спокойно, сладко, и когда кто-то резко пихнул ее в бок, она совсем не захотела просыпаться. Но удар повторился, стал еще настойчивее. Женя открыла глаза, увидела перед собой в темноте острый силуэт Анны, что сидела впереди нее. Хотела спросить, что стряслось, но подруга быстро прижала руку к ее рту а затем без слов поманила за собой к окну. Женя сначала не хотела вставать, чтобы не будить семью, но, оглядевшись, поняла, что изба была пуста. Сердце забилось быстрее. Подкравшись к окну, она выглянула наружу и увидела, что на улице в свете факела собралось человек десять крестьян. Судя по их лицам, по взмахам рук, те яростно спорили.  – Узнали, – прошипела Анна. – Бежим! – Куда? –  спросила Женя, не помня себя от страха. – Дверь ведет прямо к ним… И в этот миг один из мужчин, что напирал на хозяина дома, посмотрел в их сторону и разглядел в окне бледные лица девушек. И, раскинув широко руки, завопил на всю деревню: “Лови-и их!” Сердце остановилось. Анна дернула Женю за руку и потащила за собой, едва та только успела схватить мешки с их пожитками. Вырвавшись из избы, они оказались лицом к лицу с мужиками, чьи глаза горели охотничьим азартом, и едва успели выскользнуть из их лап, броситься в темноту прибрежных кустов. Вслед им полетел отчаянный крик: – Кто золота хочет, лови каторжанок! Женя в ужасе неслась вперед, перепрыгивая через коряги. Их искали! И она сама привела их в ловушку! И выход из нее теперь был лишь один – бурлящая река. Женя не хотела думать об этом. Может была еще возможность затеряться в лесу, затихариться и выйти потом, украсть лодку? С этой мыслью она неслась вперед так быстро, как могла, пока вдруг не заметила, что тень подруги осталась позади. Слыша за спиной голоса и лай собак, Женя обернулась и едва рассмотрела в лунном свете Анну. Та стояла на коленях, содрогаясь всем телом – ее рвало. – Беги! – приказала она, утирая рот онемевшей рукой, что болталась, будто тряпичная. – Плыви через реку… Ты сможешь. Давя отчаянье в груди, Женя упала перед Анной на колени, потянула женщину на себя.  – Нет… – пробормотала она. – Мы убежим, вместе убежим… Давай же. – Оставь меня! – приказала Анна. Она грубо схватила Женю за шею, прижалась лбом к ее лбу и проговорила быстро: – Я дура. Знала, что не вынесу, но все равно бросилась… Я так сбежала из цирка после смерти отца… Бросилась прочь из Майнца в Россию без денег, без головы на плечах, такого повидала, едва выжила… И вот думала, что смогу так снова. Но не смогла… – Анна… – В моей смерти не будет смысла, если я просто потону, – женщина горько усмехнулась сквозь крики, что становились все громче. – Так хоть попетляю немного, дам тебе время…  Женя едва сдерживала рыдания. – Но ты так хотела… – Плевать, – отрезала Анна и еще крепче, до боли сжала Женину шею. И затем проговорила, неожиданно размеренно, но жестко: – Беги. Я делаю это ради тебя.  С этими словами она как могла крепко сжала Женю в объятьях, а затем отшвырнула ее в сторону и бросилась прочь – в лесную чащу.  А в голове Жени зазвучал голос отца Луки: “Любовь к своей свободе роднит нас со зверьми”, – проповедовал он. – “И лишь любовь к свободе ближнего делает нас людьми”. – Сюда, давай за мной! – закричала Анна, и гул голосов спустя миг повернул за ней. Слушая, как тот отдаляется, Женя поднялась на ноги, завязала на поясе мешок. Чернота внутри давила на глаза со страшной силой, распирала грудь, но девушка знала, куда применить эту боль… И бросилась в реку. Когда вода обняла тело, на миг в голове всплыли добрые деньки, когда они с Гугой на спор переплывали Днепр, но темнота поглотила их. Это была другая река – темная, несущая смерть, и подход к ней нужен был другой. Руки Жени яростно разбивали темные воды, тонкое тело кинжалом разрезало их, скользило вперед. Слезы ярости и боли, что потекли из глаз девушки, растворялись в реке – Женя отдавала ей все, что накопилось в груди, и упрямо плыла все дальше и дальше, сопротивляясь течению. Облака скрыли луну – другого берега видно не было. Вокруг была чернота и Женя чувствовала себя в ней, как дома – здесь не было неоплатного долга, что с каждым днем становился все тяжелее. Здесь все могло закончиться быстро – без унижений, без терзаний. И Женя неслась сквозь волны, наслаждаясь этой схваткой сквозь рвущую боль в спине и на душе… Она и сама уже стала частью этой черноты, стала волной, как вдруг ладони ее врезались в камни. Не видя ничего перед собой, Женя выползла на шершавый берег, ощупала поверхность. Вынесло ее на какие-то скалы. Не понимая, как выбраться с них, она потрогала каменную горку, что поднималась впереди, и медленно начала карабкаться по ней. Пару раз, когда ноги соскальзывали, она задумывалась о том, чтобы дождаться рассвета, но потом сама же ругала себя и продолжала путь. “Ради Анны”, – думала она. – “Нельзя попасться”. Чем дальше она продвигалась, тем больше были камни, тем выше ей нужно было задирать ноги. И вот с одного из них она соскользнула, попыталась зацепиться, но грохнулась вниз, едва успев подставить руку. Все тело перетряхнуло, спина заполыхала, а ладонь от удара об шершавый камень пронзила жуткая боль. Поднявшись через ломоту, Женя ощупала ее и почувствовала, как кровь растекается по руке. Сорвав с головы платок, она перевязала им наскоро рану и вновь пошла на штурм скалистого берега. Ее мутило, тело слушалось плохо, ткань, пропитавшаяся кровью, скользила по камням, но Женя упрямо лезла наверх. Она должна была выбраться. Ради всех, кого оставила позади. Мышцы горели, раны ныли, голова не работала. Камень за камнем, Женя ползла наверх, пока вдруг ее перевязанная рука не соскользнула. Девушка полетела вниз, но в это  раз ничего понять не успела и грохнулась на камни. Темнота потемнела еще сильнее, чувства погасли. И началась длинная-длинная ночь… Женя валялась на стогу сена и смотрела на облака овечьего стада, что бродили впереди. Рядом, закинув ногу на ногу, сидел Гуга. Пожевывая колосок, он рассказывал: – У меня отец был пастух, и его отец был пастух, и отец его отца – тоже пастух… – Так вот откуда в тебе это генеральство, – улыбалась Женя. Гуга нахмурился. – Быть может, – вдруг согласился он. – Но я не хочу быть пастухом и не стану. Люди – не овцы, а народ – не стадо. Это личности. И только с этого взгляда можно найти в них силу… Женя посмотрела на овец, вдохнула едкий запах их шерсти и… Открыла глаза. Исчезло пастбище, исчезли овцы, но запах остался. Был он настолько сильным, что Женя почувствовала его сквозь адскую головную боль и ноющую спину. Пытаясь прийти в себя, девушка приподнялась на локтях, села, осмотрелась и совершенно ничего не поняла. Она была в круглом невысоком жилище, что не походило, к ее облегчению, на тюрьму. Крыша его сходилась сверху к небольшому окну, через которое проникали внутрь солнечные лучи. Сидела Женя на лежанке, укрытой покрывалом с пестрыми узорами, а под ногами ее был мягкий ковер. Обернувшись, девушка провела рукой по стене – та была покрыта войлоком. “Вот почему овцами пахнет”, – поняла она. – “Но что это за место? Уж явно не тюрьма…” Последним, что она помнила, было падение со скалистого берега. Женя взглянула на перевязанную платком руку – значит, это был не сон, она и правда упала. Но кто тогда принес ее сюда? И куда это – сюда? Нельзя было снова полагаться на удачу – в тот раз им с Анной повезло попасть к неплохим людям, но те по незнанию ли или растерянности выдали их дурным. Больше ошибаться было нельзя. Женя поднялась с места, увидела выход, закрытый деревянной дверью, но выйти наружу пока не решилась и пошла медленно вокруг стены. Расписанные тумбочки, сундучки были здесь повсюду, между ними и в них лежала разная утварь, а посередине комнаты чернел погашенный костер. По другую сторону Женя увидела свернутые лежанки, шкафы, в которых можно было разглядеть седла, луки и даже ружья. А у дальнего края стены стояла длинная полка, на которой стояли алтарные предметы из металла, фигурки людей и большая доска с необычным изображением: в ореоле орнаментов сидел в позе лотоса человек, и азиатское лицо его дышало умиротворением.  “Будда?” – с удивлением поняла Женя, и тут же в голове ее все сошлось. В памяти всплыли вечера во время этапа, проведенные с Толстым за книгами. Как-то на привале они читали брошюру о коренных народах Забайкалья, изучали своих будущих соседей. Вот тогда Женя и узнала впервые о народе, что издавна обитал в этих лесах – бурятах. За спиной Жени раздался скрип. Она обернулась и увидела, что в приоткрытой двери застыла женщина. У нее было круглое, смуглое лицо с пухлыми щеками и тоненькими черными глазами, очерченное сверху трапециевидным убором с конусообразной макушкой. Плотная фигура ее обернута была в небесно-синий халат, а в руках она держала расписной сундучок. Увидев Женю, незнакомка ойкнула, попятилась назад и скрылась за дверью, а спустя пару мгновений вернулась, но вперед нее вошли в юрту двое стариков – мужчина и женщина. Женя, чувствуя неловкость, неуклюже поклонилась, надеясь, что люди поймут жест доброй воли. Буряты посмотрели на нее с удивлением, но в ответ поклонились тоже.  Пока Женя, сидя на большой подушке скрестив ноги, ела душистый суп с мясом и луком, старик, куря трубку, пытался что-то у нее выспросить. Язык бурят нравился девушке – было в нем что-то упругое, как тетива лука, что-то звенящее, как металл, но одно расстраивало – Женя ничего не понимала. К минуте, когда старик совсем убедился в ее немоте, вокруг костра собралось приличное семейство: женщины, старики, дети разных возрастов. Все они смотрели на гостью раскосыми глазами с любопытством, что-то пыталась ей говорить, но она не понимала ничего. Слово не работало, а все силы разума уходили на то, чтобы держать себя в границах юрты и не пускать в голову мысли о том, как много горя она оставила позади… Вдруг вперед вышел мальчик лет десяти. Высоко подпрыгивая, он стал показывать, будто карабкается на скалу, а потом резко упал и покатился по полу на спине. Другой мальчик побежал к нему и потащил первого за собой, а затем указал пухлой ручкой сначала на него, а затем – на Женю. Вот тут-то она, напрягая раскалывающуюся голову, и поняла, что они пытались сказать. Теперь сыграть нужно было ей: не увидев рядом с собой мешка с картой и компасом, она изобразила руками, как закидывает ношу на плечо. Мальчишки радостно заулыбались – белизна из улыбок, ярко засиявших на смуглых лицах, упала на голову Жени напоминанием об Анне, и девушка поникла. Пока мальчики доставали из сундука ее мешок, их дед, почуяв неладное, смотрел внимательно на гостью и поглаживал задумчиво длинный седой ус. Когда Женя, получив мешок, хотела уже встать и вновь отправиться в путь, он придержал ее. Положив руку на грудь, он сжал пальцы и нахмурился, будто изображая боль, затем выдохнул, приняв выражение полного спокойствия, и указал кивком головы на изображение Будды над алтарем.  Женя может и не поняла бы его совета, если бы не вспомнила со щемящей болью в груди похожего старика, что жил, а может и не жил уже, на другом конце необъятной страны, верил в другого бога, молился не в юрте, а в белокаменной церкви, но точно так же, как и этот старец-бурят, мечтал об обретении заблудшими душами покоя в вере. Но нет, слишком уж многое она пережила, слишком многое оставила позади – ни одна молитва не окупила бы подобного. С тяжелым сердцем Женя поклонилась почтительно изображению Будды, потом приютившей ее семье, а затем надавила ладонью на грудь, щупая черноту внутри, и покачала головой. Старик взглянул ей в глаза, выдыхая пары дыма, а затем опустил понимающе веки и сказал несколько слов мальчишкам на их языке. Те подпрыгнули с нетерпением со своих мест и встали перед Женей. Та на пальцах показала им высокую гору, затем волны реки, а потом замахала руками, изображая падение. Мальчики, сообразив, закивали и потянули ее за собой из юрты.  Привыкнув к яркому свету солнца, Женя пошла быстро вслед за ними, оглядывая по пути поселение. Состояло оно из пары-тройки десятков луковок-юрт, между которых бродили, поглядывая с любопытством на гостью, женщины в цветных халатах. Мужчин среди них не было, а почему, Женя поняла позже: уже у окраины поселения они прошли мимо большой группы охотников, что возвращалась из леса, везя за собой огромные лосиные туши. К одному из них мальчики подбежали с радостным щебетанием. Охотник, поджарый мужчина с острыми темными глазами, спрыгнул с лошади, скинул с плеча ружье и с улыбкой похлопал детей по шапкам. Те, указывая на Женю, стали говорить ему что-то на своем языке. Выслушав их, мужчина с серьезным лицом подошел к ней, поклонился слегка, та ответила тем же.  – Здравствуй, – медленно проговорил он. Женя опешила – необычно звучала русская речь, снятая с языка иноплеменника. Пытаясь побороть робость под взглядами остальных мужчин, она ответила на приветствие. Охотник, что не первый раз, видимо, говорил по-русски, понял ее и продолжил: – Где река – люди, искать женщина-огонь. Дичь бояться их, дети бояться их – дурные люди. Не ходить туда.  Женя смотрела на открытое лицо охотника, и тревога в груди успокаивалась. Вот почему они вытащили ее, вот почему не сдали. Если почти никто из этих людей не знал русского, значит, не сильно они желали соприкасаться с местным каторжным миром, но мир этот соприкасался с ними сам. Наверняка служители власти, что искали ее по лесам, пугали дичь, волновали местных, вот те и не горели желанием помогать им в поисках. Да и чувствовали, наверное, дух несвободы, что исходил от них и так претил нутру народа, что обитал в бескрайних лесах Забайкалья. Поблагодарив охотника за предупреждение, Женя все же решила вернуться к тому месту у реки – боялась иначе потеряться в карте. Предупредив жестами мальчиков, чтобы те не шумели, она вслед за ними стала осторожно пробираться через лес, прислушиваясь к шуму вокруг. Путь был неблизкий, но Женя не давала воли мыслям, а вся была погружена в слух – знала, что иначе потеряет не только рассудок, но и единственную свою ценность – свободу.  Наконец, обрывистый берег показался за деревьями. Даже поселение русских крестьян, где трагически закончился путь Анны, Женя смогла разглядеть, хотя близко к реке не подходила: с берега ее, с востока слышались голоса, отчего волосы девушки встали дыбом. Потянув за собой мальчишек, она отошла далеко от того места, достала карту – пара дней на запад и она должна была оказаться у цели.  Коснувшись груди, она улыбнулась провожатым и кивнула в знак прощания. Мальчики закивали вслед, но тут же переглянулись и, будто пытаясь предупредить ее о чем-то, стали подниматься на носки, изображая нечто большое и грозное. Когда один из них губами изобразил вой, Женя поняла, наконец, о чем они говорили, и похолодела. Одно дело было предполагать, что в лесу ей могут встретиться дикие звери, а другое – узнать об этом от местных. Невольно Женя вспомнила, как слышала по ночам вой. Когда она в ужасе будила Анну, та убеждала ее, будто все это ей лишь приснилось. Женя верила, хотела верить, но не выходило. “Впрочем, не самая плохая смерть”, – думала она, смотря вслед убегающим мальчишкам. На ум ей пришла та книга, что они читали с Толстым. Там было написано, что буряты как раз считали волка прародителем своего народа, хозяином лесов. Может и не так плохо было умереть, став частью вековой природы, ее космоса? Женя улыбнулась – такие мысли отчего-то давали ей облегчение. Сверившись с компасом, она быстро зашагала вперед, оценивая по дороге свое положение. Вещи ее были живы – одежда порвалась в паре мест при падении, один ботинок расклеился, но идти было можно. Паек кончился – это была беда, но Женя надеялась, что пару дней пути на бурятском супе она протянет. Тело ее беспокоило сильнее. Голова болела, руку она развязала, вновь убрав грязным платком волосы, чтобы те не горели костром на солнце, и обнаружила, что ладонь ее была рассечена поперек. Рана саднила, но это еще полбеды. Сильнее болела спина. На небольшом привале Женя попыталась повернуться и посмотреть, что было с ее ранами, но от скрутки тело пронзила такая боль, что она едва не потеряла сознание. Придя в себя, она пощупала спину и поняла с ужасом, что раны начали расходиться, вот только сделать с этим она ничего не могла – не видела ничего, да и не знала, как подобное лечить.  “До сторожки доберусь и посмотрю”, – говорила она себе, обгладывая черничные ветки и запивая ягоды водой изо мха. – “Немного осталось”. То ли от лесной воды, то ли отчего-то еще, к вечеру второго дня ее начало тошнить. Пробираясь сквозь бурелом, она прислушивалась к звукам вокруг, и вдали ей мерещился волчий вой. Голова кружилась, спина раскалывалась, и ночевать в таком состоянии Женя не решилась – слишком велика была опасность не проснуться на утро. Темнело, она продолжала идти, едва перебирая ногами, как вдруг впереди послышался тихий треск. Будто маленький зверек, Женя замерла. Но страха не было – было принятие. Чувствуя, как сливается с темнотой вокруг, девушка огляделась и поначалу не увидела ничего. Как вдруг в темноте, точно две монеты на глазах покойника, блеснули два бело-красных огонька.  “Ну вот и все”, – подумала Женя и почувствовала, как гора падает с плеч. – “Последний бой. И первый достойный враг”.  Слова Анны всплыли в голове, Женя, не двигаясь, опустила взгляд ниже морды животного и стала уверенно смотреть на его грудь, с каждым мгновением вырисовывая в темноте по черточке серую шерсть. Когда глаза ее привыкли, тощий, но сильный силуэт животного обрел плоть. Не зная, что за враг перед ним, волк угрожающе зарычал. Женя не шелохнулась, лишь продолжала смотреть. Ружья у бурят по своей глупости она не взяла, в мешке ее был разве что затупленный нож, бесполезный против острых клыков зверя.  Это было противостояние со смертью, с судьбой. Женя улыбнулась про себя. Ей везло до этого дня – все вокруг погибали, а она – самая ведомая и слабая – оставалась… Так может вот она пришла, справедливость в волчьей шкуре? Глупая точка нелепой жизни.  Женя не знала, сколько они уже стояли так, глядя друг на друга, но волк не двигался – присматривался.  “Тоже мне Анубис”, – думала Женя. – “Размышляет еще”.  И вдруг посреди звенящей тишины леса прогремел выстрел.  Волк сорвался с места, растворился в темноте. Женя в ужасе посмотрела в кусты, где он скрылся, и чуть было не бросилась следом – на смерть от зубов волка она была согласна, но человеку сдаваться она не желала. Но выстрел раздался с запада, с нужной ей стороны, и девушка застыла в нерешительности на месте, не зная, куда бежать. Когда из темноты выплыла человеческая фигура, она без раздумий бросилась прочь, как вдруг… – Женя! Она остановилась. Голос, такой знакомый голос… Что это? Сон? Бред? Женя обернулась. Человек в темноте зажег фонарь, и среди света возникло давно забытое лицо. – Ты мне снишься? – тихо спросила Женя. Кропов, обросший, постаревший, но такой же простой как в тот день, когда вручил Жене крендель на улице Киева, улыбнулся, закинув ружье на плечо. – Это вряд ли. До сторожки Женя шла с полной уверенностью, что бредит. Только в теплом жилище под взглядом сурового лесника за горячим чаем и долгим разговором она признала наконец, что перед ней сидел не оборотень, а тот самый Руслан Кропов из Киева, с которого когда-то началась ее недолгая революционная карьера. Вот только за несколько лет, что они не виделись, он прибавил, казалось, лет двадцать – и было отчего. – Ася в Италии, – пояснял он. – Лечится. Нарушала режим ссылки, работала, и ее посадили. В тюрьме начала тухнуть очень скоро, отец еле успел ее взять на поруки и увезти на воды. Что с ней теперь, не знаю – списываться опасно… – Кропов закашлялся и запил тяжелый разговор чаем. – А я… Я отбыл весь срок ссылки примерным мальчиком, а затем пустился во все тяжкие. Насмотрелся всякого, начитался – в страшное время живем, в стране царствуют болезни, казни и самоубийства. Чувство мести в душе поднялось, да ты знаешь меня – я художник, не террорист… Решил хоть так людям помогать, вытаскивать их… Кропов рассказал Жене о “Политическом Красном кресте” – набросках организации, что собирала деньги для заключенных и ссыльных, а многим помогала даже бежать. Дела у нее, по словам Кропова, шли в последние месяцы худо – многие члены были арестованы еще до того, как сложилась полноценная структура, хотя существенного она успела сделать немного.  – Знаешь, это уже большой шаг вперед, что в нашей стране появилось общество для охранения прав людей – теперь мы не беззащитны перед государством, – говорил Кропов. – Это всяко лучше, чем отвечать на жестокость жестокостью и гадать потом, чем это обернется – послаблениями или новыми репрессалиями. Но жаль, что людей осталось немного – недостаточно, чтобы сколотить верный порядок. Вот и пошли провалы. Эх, жаль, что Нейман и другие не добрались… Так бы я побольше пользы принес, пока не схватили.  – Ты знаешь, что с ними? – рассматривая узоры на деревянном столе, спросила Женя.  Кропов кивнул.  – Тех, кто не бежал, не привлекали. Нейман вроде как собираются везти в одиночку, в тюремный замок. У меня есть товарищи, они следят, чтобы ее не тронули… Но знаешь – твой поступок уже многое изменил: так просто на новые жестокости они не решатся… – Кропов улыбнулся, рассматривая Женю. – Честно говоря, я от тебя в ужасе. Еще с московской типографии, а теперь уж совсем… С такой биографией станешь легендой… Женя горько усмехнулась. Чернота плескалась внутри, и бесплодное желание разрыдаться разъедало душу. – В том-то и дело, что у меня – одни авантюры и смерти, да пользы никакой. И что я на свободе стану делать, не знаю… – Это ты еще погоди думать, – положив руку ей на плечо, сказал Кропов. – Это еще не свобода, из Сибири выбраться непросто. Тем более что побег вскрылся – тебя давно ищут. Пока умственные силы пустим на осторожность, а о моралях подумаем потом… Медлить было нельзя, и уже следующим утром Кропов запряг повозку и они двинулись в путь. План его был прост – выдать себя за купца, а Женю, маленькую и исхудавшую, упаковать в сундук. В таком виде он должен был провезти ее по длинному сибирскому тракту.  С остановками дорога заняла почти три долгих месяца. Чтобы не вызывать подозрений, Кропов был вынужден решать всякие проволочки почти в каждом встречном городе, опрашивать знакомых на предмет возможных опасностей. Женя эти дни проводила взаперти в нанятых им квартирах или номерах и думала, много думала, а еще больше думала, когда днями тряслась в сундуке и, пытаясь отвлечься от боли в спине, терзала себя болью душевной. Пока она бежала, темнота пряталась внутри за ворохом переживаний, но теперь она затапливала Женю с головой.  “Кропов, чертов Кропов…” – думала она, смеясь про себя. И что значил этот знак судьбы? Что жизнь ее закольцевалась и пришла к концу? Или может, напротив, что в ней начиналась новая ступень? Второе пугало Женю больше. Из разговоров со старым товарищем она знала, что дела в партии плохи и работать придется, ходя по лезвию ножа, под постоянной угрозой вновь оказаться в лапах полиции. Но чтобы окупить все жертвы Женя была готова пытаться, согласна была на любое даже самоубийственное дело. Вот только вышла одна накладка.  Был октябрь, Женя проводила день за днем в гостинице, ведь Кропов ждал какое-то важное письмо из соседнего города. Когда то, наконец, было получено, он прочитал его, хмурясь, и сказал: – Я не могу ехать дальше – меня сцапают.  Он пояснил, что начальнику местного управления, Обнорскому, известна была его личность и в городе Кропова ждали.  – Это сообщает очень надежный агент, – говорил Кропов. – Его кличка – Коваль. Полезный, проверенный человек. Он предлагает тебе остаться у него на какое-то время. Как ты на то смотришь?  – Сделаю, как лучше, – безразлично отозвалась Женя. В глубине души ей не хотелось расставаться со старым другом, но еще одну потерю она не вынесла бы.  Кропов, почувствовав ее настроение, молча сел рядом, готовый слушать. – Отчего жизнь такая нелепая штука? – спросила Женя. – Хочется, чтоб было, как в романе – начало, кульминация, конец, а между ними – смысл! Хочется объять ее целиком, обдумать, увидеть, к чему все это… Отчего все живут, будто в героической повести – от подвига до эшафота, а у меня вечно какое-то метание и вечно не ясно, к чему это, зачем?.. Женя закрыла лицо руками, пытаясь унять боль в груди. Кропов обнял ее за плечо и сказал в ответ: – Это тебе не ясно, а в губернии, где я сидел в ссылке, у местных пачками изымали прокламации, которые вы печатали в Москве. И ты не видела, как весь Иркутск после твоей пощечины стоял на ушах. – Он улыбнулся и потрепал Женю по плечу. – «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется» – так еще Федор Иванович писал. Так что надо просто жить и работать по силам, как и делали все герои от Стеньки Разина до Сони Перовской. А там уж видно будет… Женя согласилась с ним, но воодушевления не почувствовала. Верные слова завязли в черном болоте ее души, как и образы всех, кто встречался ей на пути до сей поры. Она укуталась плотнее в платок и, рассматривая яркие его узоры, подумала о таинственном Ковале. Вот скоро еще один человек встретиться на ее пути… И сколько таких жертв ее удачи будет – неизвестно. Столько, сколько нужно будет, пока жизнь не приведет к той роли, какую задумала для нее.  Главное было, дожить до той минуты. Женя ощупала спину, та отозвалась привычной болью. Незаживающая рана вечным напоминанием о пережитом горела за ее плечами – подгоняла вперед.  Подгоняла искупить в труде все оставленное позади страдание.

***

Несколько часов Юлия просидела молча и недвижимо и теперь, когда Женя завершила свой рассказ, не знала, куда себя девать. Ей нечего было сказать – вся жизнь, весь опыт ее внутренней борьбы меркли перед мытарствами девушки, что случайно оказалась на пороге ее дома, и любое слово, сказанное Юлией, показалось бы жалким.  Несколько минут они молчали. Женя смотрела отрешенно на носки ног, двигала ими из стороны в сторону. – Я не позволю тебя схватить, – наконец сказала Юлия. – Ты оправишься и сбежишь, чего бы это ни стоило. Женя посмотрела на нее устало. – Неужели вы не поняли? – хрипло спросила она. – Мне не нужно больше жертв. Как будет, так будет. – Хорошо, – кивнула Юлия. – Я могу помочь тебе чем-нибудь? Девушка покачала головой.  – Вы уже сделали все, что смогли.  Юлия не стала с ней спорить. Она слышала, как в голосе девушки плескалась чернота, которую не одолеть было добрым словом – стараться порадовать ее чем-то было бы сродни попытке закрасить цветной акварелью оконное стекло, что выходило в ночной мрак.  – Можно обнять тебя? – спросила Юлия. Женя подумала немного, смотря в пустоту, и кивнула. Придвинувшись ближе, Юлия заключила ее в объятия, стараясь не касаться спины и почувствовала, что Женю била мелкая дрожь.  – Не привязывайтесь ко мне, – тихо сказала она. – Все вокруг меня гибнут. – За такого человека, как ты, жизнь отдать не стыдно. – Но мне стыдно эти жертвы принимать. Я не ваш дед, я не героиня. Просто… – Маленький человек в большой стране, – улыбнулась Юлия.  Женя усмехнулась в ответ и кивнула. За окном завывала метель, Сибирь безразлична была к трагедиям маленького дома. Обнимая Женю, Юлия смотрела на переплетения огненных волос и чувствовала себя частью судьбы этой маленькой девочки. Чувствовала, что все не случайно. Что это была ее возможность сделать что-то большое и прожить жизнь не зря.  [1] (нем.) Ты сошла с ума! [2] (нем.) Они хорошие люди.