Часть 2. I

Проживая дни в маленьком городе на отшибе большой страны, Юлия порой думала с ужасом о том, какой огромный мир простирался вне ее взора, сколько разных людей населяли его, как много невидимая рука плела нитей судеб, что никогда не пересекутся с ее судьбой. В такие минуты ей, вопреки своей природе, даже хотелось броситься за горизонт навстречу открытиям и странствиям и, пусть такие порывы быстро проходили, сменялись привычными заботами и страхами, интерес к многообразию жизни не затухал. И только две вещи могли утолить его – книги и тюрьмы. У Озимова была одна повесть. К печати ее допустить не разрешили бы, и она распространялась подпольно, тонкой неприметной брошюркой. Юлия свой экземпляр, полученный от автора лично, хранила бережно и часто к нему возвращалась. Называлась повесть “Пригодная почва” и представляла она собой довольно причудливый рассказ о судьбе того места, где когда-то замыслили построить Вавилонскую башню. Ничего не приживалось на этой земле: люди строили там дома, но не смогли жить вместе из-за разности обычаев; люди разбили рынок, но не усмирили алчности и перерезали друг друга; люди строили школу, но затем разрушили ее, не в силах договориться, на каком языке будут учить детей. И тогда спустя годы человеческих склок на этом месте возникла темница – место, где насилие и горе заставляли людей жаться друг другу плотнее, и даже бог, как бы не старался, уже не мог разделить их.  У человека совсем далекого от политики, такой образ мог вызвать недоумение, но Юлия знала, чем он был вдохновлен. И проводя уже второй час за ожиданием в местной тюрьме, она с каждой минутой убеждалась в точности этой абсурдной истории. В комнате ожидания, совсем маленькой, с обшарпанными стенками и потолком, что держался на штыках охраны, помимо нее и Вадима, еще более угрюмого и молчаливого, чем обычно, сидело еще человек восемь. Юлия знала всех этих людей, знала их занятия – мелкий торговец, учительница, доктор, отставной чиновник со своей супругой, две жены ссыльных, сестра военного и ее малолетний сын. Все они были далеки от политики и друг от друга, но в этом месте их объединяли общие тревоги. Когда охрана позволяла кому-то пройти в комнату для свиданий, остальные с удовлетворением кивали и желали счастливчикам удачи; когда те возвращались, их встречали слова сочувствия и полные сердечной поддержки пожатия рук. Остальное же время, что без всякого занятия тянулось медленно, добровольных узников тюрьмы объединяли невеселые разговоры о судьбах родных и друзей, и когда страх и боль выливались через скупые слова в общий поток историй, унося тяжесть из сердец, лица – напряженные, морщинистые – немного разглаживались, светлели. Местные в такие минуты загорались изнутри надеждой, что для их родных еще не все потеряно; а родственники ссыльных, уже осознавшие туманность своего будущего и потерявшие надежду на покой, сдержанно улыбались, наслаждаясь мгновениями, проведенными за разговором.  – Наш мальчик после войны уехал в столицу, поступил в местное военное училище, – рассказывал чиновник, поглаживая руку жены. – Мы были так горды, так рады видеть его, когда приехал погостить… И тут раз – его арестовывают! И за что! Оказывается, он в Петербурге был в каком-то офицерском кружке – вот и взяли по телеграмме в тот же день…  – У нас было также, – тихо говорила сестра военного, укачивая ребенка. – Мой покойный муж увлек брата в такой кружок, только на юге. И не объяснить ведь жандармам, что военные – люди горячие, что увлекаются также быстро, как остывают! Что все это быстротечно! Нет – один донос и ссылка!  Дрожащей рукой она нервно попыталась поправить чепчик на голове сына. Юлия, сидевшая рядом, помогла ей.  – Но если ваш брат в этой тюрьме, а не пересыльной, значит, он продолжил заниматься политикой на месте? – наивно спросила учительница. – Разве можно тогда обвинять человека в ветрености его убеждений… Все посмотрели на нее строго, доктор приложил палец к губам. – Здесь – нужно, – серьезно сказал он, косясь на охрану. Юлия была с ним согласна – тут, на изнанке политической борьбы, среди объятых тревогой родных, моральная стойкость ничего не стоила.  Учительница, совсем молодая, явно сама горевшая радикализмом, поджала губы, но возразить ничего не успела: в эту минуту в комнату в сопровождении охраны вышел Зелинский. Сестра военного порывисто поднялась ему навстречу.  – Вы можете пройти, – сказал он, бережно провожая ее за плечо в комнату для свиданий. Мадонна с ребенком скрылась в дверях, а с той стороны вышел приземистый священник с кучерявой бородой и большим мясистым носом. Его лицо тут же напомнило Юлии кого-то, но не успела она вспомнить, Вадим, удивленный, поднялся ему навстречу.  – Отец Павел, – обратился он к нему с почтением. – Как ваш сын?  – Жив нашими молитвами, – медленно проговорил он. – Но болезнь излечит только чудо…  Доктор слегка нахмурился. Вадим обменялся еще парой фраз со священником, и тот, задумчивый и отстраненный, покинул комнату. – Это отец Бори, – пояснил Вадим. – Его брата арестовали за связи с народниками еще полгода назад, и в тюрьме тот заболел чахоткой… – Приговор вынесен? – спросил Зелинский. – Если нет, то держать юношу здесь – это беспредел. Вам нужно обращаться за помощью.  Вадим покачал головой. – Отец Павел не согласится на адвоката. Он ждет, когда сын раскается и не желает его защищать.  Юлия нахмурилась, старик-чиновник, сидевший рядом, покачал головой. – Вот я, – начал он, – работал в местной канцелярии почти сорок лет. Почти сорок лет был частью государственной машины. Но чтобы отречься от своего мальчика – ни-ког-да!  Другие родственники нервно закивали – каждому от осознания своего небезразличия стало легче. Зелинский обратился к Юлии: – Вы пойдете следующими – Калинина скоро должны привести.  Спустя четверть часа, разминувшись с пожилой дамой, что вышла вся в слезах и тут же упала в объятья к растроганной жене чиновника, Юлия и Вадим проследовали за Зелинским в комнату свиданий. Это было помещение побольше, разделенное надвое вертикальной решеткой, которую под скучающими взглядами охраны с одной стороны обвивали посетители, а с другой – серые тени узников тюрьмы. Пока Вадим, бывший здесь впервые, недоверчиво озирался вокруг, Юлия, что неоднократно навещала попавших в беду друзей, по-свойски прошла к решетке и быстро, пока не заметил надзиратель, пожала руку Диме Калинину. За несколько недель, проведенных в тюрьме, он еще не успел сильно измениться – был таким же рослым, крепким, кучерявым. Разве что на лице его, раньше гладком и красном, как наливное яблоко, проступили морщинки и нездоровая бледность, но глаза все еще горели бодростью духа.  – Ну вот и вы пришли с приветом! – с радостью сказал он, пожимая руку Юлии, а затем Вадиму. – И вы, о муза, и ты, мой старик! Как же счастлив видеть вас! Представить не можете, как не хватает человека в тюрьме! Родных у Димы не было – будучи сиротой, он, как и Вадим, был воспитан при церковном приходе – а поэтому навестить его было некому. Только Юлия благодаря хлопотам Зелинского смогла к нему пробиться и, главное, привести Вадима. – Ну как ты, братец? – спросил тот так тепло, как Юлия никогда не слышала, чтобы он говорил.  – Давай вместе? – лукаво улыбнулся Дима, и они с Вадимом сказали хором: – Твоими молитвами! Они тихо рассмеялись. – Видел отца Павла? – спросил Вадим. – Он только вышел отсюда. – Нет, увы, – покачал головой Дима. – Навещал сына? Жаль, что я не застал его. Я уже соскучился по его брюзжанию… Не думал, что скажу такое, но в тюрьме скучнее, чем в семинарии. Все трое рассмеялись. Дима оперся рукой на решетку и стал молча с наслаждением рассматривать лица друзей, нисколько не смущаясь недовольного взгляда надзирателя. Справа разговаривала через решетку молодая пара, слева – мать с сыном. И меж этих чувственных трагедий товарищеская встреча ощущалась весной на свежей лесной опушке.  – Как тебе здесь? Не сильно притесняют? – спросила Юлия.  Дима отмахнулся.  – Бросьте, мы люди маленькие – нас не трогают. Для ссыльных построже порядки будут, а мы так… Тем более что я – овощ неприхотливый, навроде кабачка. Меня сморозить, залить, вредителями заесть или недокормить сложно! – Огород наш вспоминаешь? – сдержанно улыбнулся Вадим, тоже прислонившись к решетке плечом в черном сюртуке. Матвей мечтательно кивнул. – Вот бы пойти на нем спину погнуть… А то скучно здесь – вот единственная мука. Ни книг, ни людей… – Это да, ну хоть мы к тебе выбрались, – сказал Вадим.  И вдруг лицо Димы приняло серьезное выражение, будто за радостью встречи он забыл о чем-то, а теперь вспомнил. Нахмурившись, молодой человек наклонился к решетке и жестом попросил Юлию придвинуться ближе. – Я совсем забыл, что должен вам кое-что сказать, – понизив голос, проговорил он. – Дело в том, что вы не первые, кто ко мне пришел… Юлия и Вадим озадаченно переглянулись.  – За пару дней до того, как меня навестил ваш поверенный, здесь был один господин, очень хорошо одетый. Он сказал, что представляет состоятельное и влиятельное лицо, и этот человек, по его словам, желает посодействовать моему освобождению… – Это же неплохо, – неуверенно сказала Юлия, но Дима перебил ее: – Само по себе да, но он хочет мне помочь не просто так. Он долго ходил вокруг до около, расспрашивал меня, не занимались ли жильцы нашего дома всякой нелегальщиной, но я отнекивался. И тогда он сказал прямо… Дима посмотрел Юлии в глаза. – Ему нужны вы, Юлия Лавровна. Компромат на вас.  Не успела Юлия осознать смысла его слов, как их разговор прервал надзиратель – учуяв политику, он грубо вычитал их за нарушение правил свидания. Совершенно растерявшись, женщина не смогла собрать в кучу мысли, чтобы ответить ему и просто пораженно промолчала, а затем вновь посмотрела на Диму. – И это еще не все, – добавил он, поглядывая на надзирателя. Тот отвлекся на сестру военного, что никак не могла успокоить малыша, тянущего ручки к дяде за решеткой, и не смотрел пока в их сторону. – Когда тот человек пришел во второй раз он даже предложил мне денег, а в третий… – Дима нахмурился. – Говоря кратко, он угрожал мне. Сказал, что меня даже за стих посадят надолго, если я не перестану упорствовать.  Юлия коснулась пальцами похолодевших губ. – Подлец, – прошипел Вадим. – Ты не знаешь, кто он?  Дима покачал головой.  – Вряд ли он местный, – сказал он. – Мы с вами каждую собаку тут знаем, но такого типа я не припомню – он худощавый такой, но с мясистыми губами и родинкой на щеке… Юлия отстраненно кивнула. Она тоже не могла припомнить такого человека. Мысль о том, что ее намеренно хотели погубить, просочилась под кожу и пробежалась холодком по костям. Хотя в комнате было едва натоплено, Юлии показалось, что стало очень душно, и она устало прислонилась лбом к ледяной решетке.  – Давайте не будем об этом, – через силу сказала она. – Нужно думать о хорошем.  Вадим хотел возразить, но тут надзиратель пошел выпроваживать посетителей, чье время истекло, и, пока того не было, он успел шепнуть товарищу пару слов о кружке. Дима просиял. – Вы главное только долго на книжках не сидите, – с видом знатока говорил он. – Практика нужна, работа… Вадим покачал головой.  – Рано, все зеленые еще.  – А созреть можно только в работе! Что толку потом за стихи сидеть – так хоть за дело! – Тише-тише, – осаждала их пыл Юлия, что невольно закрылась в себе. – Не нарывайтесь.  Молодые люди осеклись, тут и надзиратель вернулся. Зелинский, что стоял в дверях, показал Юлии на свои часы – время их выходило. Остаток его они с Вадимом провели, рассказывая о бытовых своих делах, о проделках Скуратовича и мирной пока что жизни дома Горихвостовых. Дима улыбался им, приговаривая “молодцы!” и “ах хорошо!”, но Юлия видела, что с каждой утекающей минутой тоска все сильнее затапливала его взгляд.  – Мы передачку собрали, так что голод и скука тебе не страшны, – сказала напоследок Юлия, когда надзиратель скомандовал им на выход. – Главное, не теряй бодрости духа! Скоро ты выйдешь, я уверена. Дима вздохнул с улыбкой. – Узнать, для воли иль тюрьмы, на этот свет родимся мы – увы, нельзя, – со смирением сказал он, вороша пальцами кудри. – Будь как будет! А вы, друзья, – берегите себя. Пожав крепко руку Юлии, а затем Вадиму, что был еще тверже обычного, он скрылся за широкими спинами надзирателей, а товарищей его поглотила приемная, где оставшиеся посетители встретили их словами поддержки и ласковыми прикосновениями. Юлия принимала их отстраненно – она могла понять, почему ее жалели.  – Вы бледны, – заметил Зелинский. – Вам бы скорее на воздух… – Да, – ответила Юлия. – И мне нужно поговорить с вами.