II

Было солнечно, но стоял жуткий мороз. Казалось, что даже воздух начинал леденеть, сверкая мириадами невидимых кристаллов. Солнечные лучи прытко бегали с одной снежинки на другую, покрывая золотой сетью облепленные снегом деревья и сугробы, и небольшие городские здания в один-два этажа тесно жались друг к другу, как птички, что сидели под их карнизами.  Юлию, укутанную в шубу, платок и облако мыслей, погода не смутила. Вдохнув с облегчением свежий воздух, она выдохнула облачко пара и зачарованно наблюдала за тем, как оно понималось в ясное небо. Вадим тоже был непроницаем. Едва Дима скрылся в сумраке тюрьмы, лицо молодого человека приняло обычное невозмутимое выражение.  – Не холодно вам, молодой человек? – спросил Зелинский, поглядывая с недоверием на его пальто.  – У меня кожа слоновая, – отозвался Вадим. – Морозу не проколоть.  Зелинский недоверчиво хмыкнул. Сам он откровенно дрожал и уже жалел, должно быть, что предложил покинуть стены тюрьмы. Юлия же рада была оказаться на воздухе – едва взгляд ее падал на белое, как щеки смерти, здание, ей становилось душно.  Эта тюрьма вызывала у нее меньше отвращения, чем пересыльная – о том красно-коричневом драконе, что пережевывал сотни людей за год в своем желудке, ей даже думать было страшно – но, как не тяжелая, но цепкая и противная простуда, это место все равно вызывало у нее дрожь отвращения и неприятия. Начальство здесь было получше, чем в других тюрьмах: заключенным вполне можно было помогать книгами, пайками, деньгами, что Юлия делала регулярно и сама, и через особые общества; связываться с узниками было проще и защищать их права удобнее. Но все же это была тюрьма, где тоже страдали и гибли политические заключенные. И это была именно та тюрьма, куда Юлия могла бы попасть, окажись она на пути дурных людей… Зелинскому история с Димой и таинственным визитером тоже пришлась не по душе. Поразмыслив, он согласился поговорить с начальником тюрьмы и надзирателями, но ничего не обещал – те вполне могли быть подкуплены. Перед тем, как вновь отправиться к клиентам, Зелинский вновь попытался убедить Юлию, что ей ничего не грозит, но она нетерпеливо перебила его просьбой разузнать побольше о брате Бори. Несмотря на собственные тревоги, история чахоточного юноши не выходила у нее из головы, и она хотела помочь – быть может, из своих средств, или через Виноградова, если повезет. С того злополучного обеда прошла неделя – за это время Юлия не видела ни его, ни брата. Касаться истории с монополей ей было неприятно, но она понимала, что рано или поздно это нужно будет сделать, и теперь, когда темные дела вновь напомнили о себе, она, оставив Вадима,  что отправился домой, и решила ехать к Николасу.  Ответ из Петербурга на телеграмму пришел спустя несколько дней. Даже через аскетичные выражения Юлия поняла, что Илья от выходки их брата был в бешенстве. Поступок Николаса не был согласован с ним – объявление об отмежевании компании до сих пор не планировалось, и только телеграмма Юлии, что вовремя донесла до Петербурга весть об утечке, позволила местным представителям смягчить удар по репутации и плавно, будто так и было задумано, объявить о своих намерениях. Разлад братьев женщину пугал еще больше, чем их решение. Тем более что Николас вел себя совсем странно, неуправляемо. Он был в городе, решал дела с Виноградовым, она точно знала. Но на ее записки не отвечал. Сама же Юлия ехать к нему отчего-то боялась. Та новая сторона, что явилась свету на званом обеде, эта несвойственная ему порывистость отчего-то пугала ее… “А ведь он был так похож на деда тогда”, – с удивлением поняла Юлия, раскачиваясь из стороны в сторону в санях. – “До ужаса похож”. Но что позволено мятежнику, то не позволено дельцу. Он не имел права себя так вести – не теперь, когда всей их небольшой семье грозила опасность. Адрес дома, в котором брат снял квартиру, Юлия узнала от знакомых – Николас ей его не сообщил. Пробравшись через залежи снега к крыльцу, она позвонила в звонок и тут же была пропущена внутрь лакеем. В приемной он учтиво помог ей снять шубу и забрал вещи, сохраняя мягкий тон в обращении. “Ну хоть свои привычки брат не растерял”, – с удовлетворением подумала Юлия, провожая взглядом лакея, что ушел сообщить о ее приезде. Комнаты подтвердили ее вывод: их маленький город не любил роскоши, но здесь все было отделано очень же блестяще, в теплых бежево-коричневых тонах. Пространство под высокими потолками было освещено длинными окнами и газовыми рожками. Полы, хорошие, дубовые, приятно скрипели под ногами, а вверх на второй этаж уходила украшенная полированной балюстрадой изогнутая лестница.  Когда Юлия вошла, на ее вершине послышались быстрые шаги. В тот же миг мимо, быстро откланявшись, проскочил небольшого роста человечек. Юлия не успела рассмотреть его лица, но большая черная точка на его щеке привлекла ее внимание.  Он! Содрогнувшись от догадки, Юлия пыталась остановить незнакомца. Но она промедлила: тот выскользнул за дверь раньше, чем она успела сказать слово. Встревоженная, женщина хотела уже броситься за ним на мороз в одном платье, как вдруг на лестнице раздались шаги лакея, а за ними размеренный стук каблуков и холодные слова: – А вот и вы, Юлия. Все еще думая о незнакомце, Юлия обернулась. И тут же потерялась еще больше. На вершине лестницы с кошкой на руках неподвижно стояла женщина. Она совсем не шла этой теплой, украшенной золотом комнате. Ее стройную до худобы фигуру облегало бусое платье с серебряной отделкой и, что было несвойственно нынешним модницам, без всяких орнаментов на юбке и шлейфе – все было выдержано в одном цвете. Из украшений на ней сверкали только лишь небольшие, сдержанные бриллианты, и их бесцветный блеск подчеркивал перламутровые переливы пепельных волос, собранных в строгую прическу. Лицо женщины, длинное, высокомерное, с острыми чертами, которых, казалось, никогда не касалась улыбка, было невозмутимо. Глаза, тоже серые, слегка закатывались за веки, губы были от природы сжаты, из-за чего казалось, будто обладательница их совершенно не хотела видеть бренный мир вокруг. В таком настроении она и застыла, словно статуя, и только ее тонкая белая рука, обнаженная по предплечье, равномерными движениями гладила голову кошки. Та, серая с голубым отливом, гладкошерстная и гибкая, смотрела на гостью безразличными глазами холодного зеленого цвета. – Герда, – с удивлением произнесла Юлия. – Как, и… вы здесь? Губы женщины тронула легкая улыбка. – Разве мы говорим на “вы”? – безразлично спросила она. – Впрочем, это неважно. Юлия так и не поняла, как обращаться, но переспросить отчего-то не решилась. Жену брата она не видела уже лет пять – в их город она из Тюмени никогда не приезжала. Герда, казалось, ничуть не изменилась с их последней встречи – время не властно было над ней, застывшей во льдах. С холодной вежливостью светской дамы, она провела Юлию в гостиную, усадила на обитый гладким шелком диван и попросила лакея принести бутылку вина и бокалы. Но Юлия сдержанно отказалась – в комнате ее и так пугал переизбыток стекла: шкафы, зеркала, окна, сервизы и вазы – все это множило мельтешащие отражения, и от ощущения незримого присутствия десятков людских теней женщину немного мутило. Герда же чувствовала себя вполне спокойно. Строгая фигура ее не выводила ни одного лишнего движения, и зеркала не могли поймать ее в свою ловушку. Она была недвижима, как и их холодная гладь. – Вы, кажется, смущены? – спросила Герда без капли живого интереса. – Скорее озадачена, – осторожно ответила Юлия. – Подскажите, если не трудно, что за человек покинул дом пару минут назад? Герда пожала плечами, не прекращая гладить кошку скупыми движениями. – Курьер, должно быть. Он приходил не ко мне.  В ответе ее сквозило безразличие, но Юлия заметила, что взгляд женщины, до этого лениво скользивший по комнате, обратился к ней.  – Допустим, простите за отступление. Я лишь хотела узнать, здоров ли Николас? Он не отвечал на мои письма… – Это в порядке вещей. Его заявление произвело много шума. Нас терроризируют письмами и телеграммами ежедневно. Неудивительно, что ваши записки потерялись. Или что Николас не успел на них ответить. Герда была из тех людей, кто умел завершить предложение так строго, что уже ни одно возражение не подходило к нему. Юлия, что еще минуту назад намеревалась устроить допрос, потерялась. – Ныне его нет дома?  Герда покачала головой. – Думаю, он вернется нескоро. Кошка лениво перевернулась на живот, повиснув на ее руках, и посмотрела на Юлию нетерпеливо, будто спрашивая: “ну когда же ты уже уйдешь?” Герда же сидела недвижимо и невозмутимо смотрела в окно. Казалось, она могла просидеть так целую вечность. Чувствуя неловкость, Юлия поднялась и хотела уже уйти, передав через лакея Николасу записку, как вдруг услышала в коридоре приближающийся мелкий топот. В следующий миг двери отворились и в них вбежал в сопровождении пожилой няни маленький мальчик лет семи. Едва увидев Юлию, он радостно захлопал в ладоши и бросился к ней.  – Горя! – удивленно воскликнула она. – И ты здесь!  – Сюрприз! Сюрприз! – закричал он, бросившись к Юлии в объятья. Та ловко подхватила его под руки и закружила, будто в танце, а затем прижала к себе. Кошка, напуганная движением, спрыгнула на пол и убежала прочь.  – Гордей, – недовольно сказала Герда. – Как нужно приветствовать тетю? Мальчик смутился. Юлия, подмигнув ему заговорщицки, спустила его на землю и подставила щеку для чинного поцелуя. Гордей, едва сдерживая смех, поцеловал ее, и с важным видом шагнул в сторону, кивнув маленькой головкой. Юлия не сдержала улыбки. Сын Николаса был очень похож на него самого в детстве: та же круглая голова, те же торчащие уши и любопытные глаза – серые, Горихвостовские. Разве что волосы у него были в мать – неопределенного мышиного цвета, который, впрочем, еще мог поменяться с возрастом. Как бы то ни было, Гордей ни в чем больше не пошел в невыразительную породу Сухомлиновых – он был очень жизнерадостным, ярким ребенком, любопытным и горящим жаждой приключений. И Юлию, и старое семейное гнездо он любил больше отца – каждое лето упрашивал Николаса отправится на пожить к тете хотя бы на месяц и это время проводил за увлекательными историями и не менее увлекательным воплощением их в жизнь… – А я могу к тебе поехать? – тут же затараторил Гордей. – А помнишь, ты мне писала в письме, как дедушка бился на старых шпагах в поединке с Муравьевым? А мы с другом это повторили! Но я и один тебе могу показать, только палку нужно найти! Помнишь, как дедушку задело за ногу, он упал, но перекувырнулся и выпрыгнул на ноги? Так и я научился! Могу хоть теперь показать… – Давай не теперь, – немножко осадила его пыл Юлия, видя, как глаза Герды недовольно сужаются. – У тебя такой красивый костюмчик, он порвется… – Да и пусть, – болтая ножками, говорил Гордей. – Он неудобный. В нем не совершить подвига.  Юлии тут же вспомнился давний спор между Вадимом и Ларисой. Первый тогда, еще полность плененный романтикой революции, не мог понять, как она, аскетка, могла носить богатые платья. Лариса же возражала, что времена стриженных нигилисток прошли – настала эпоха конспираторов, что прятали револьверы в карманах модных сюртуков. Да и Юлия вспомнила тогда, что дед часто вспоминал – как бы они не пытались родниться с простыми солдатами и как бы те не плевались на словах на эполеты, блеск офицерской формы вел их вперед лучше лозунгов.  Всего этого Юлия, конечно, пересказывать не стала – слишком велика была опасность рассердить Герду. Поэтому она лишь возразила, обнимая племянника: – Подвиг не в платье, а в сердце.  Юлия Гордея обожала – только в нем из всех родных видела выражение Горихвостовской романтики. Поэтому, несмотря на занятость, она всегда принимала мальчика у себя летом, хотя и очень уставала порой от его присутствия. Ей хотелось, чтобы в ее семье был хоть один человек, что интересовался ее прошлым. Гордей, конечно, по темпераменту был ее противоположностью – бодрый, неусидчивый, он не смог бы сидеть за книгами часами. Но зато он легко увлекался теми историями, что ему рассказывала Юлия.  – Ну давай к тебе поедем! – начал канючить он. – Я хочу посмотреть дедушкин лорнет! И чтобы ты снова рассказала про восстание… – Отец сказал сидеть дома, – вмешалась Герда.  – Но почему? – спросила Юлия, но тут же осеклась – нет, гости ныне были не лучшей идеей… Герда, кажется, думала также. – У вас бывают обыски, а в доме живут сомнительной репутации люди, – с легким пренебрежением произнесла она.  “И не поспоришь”, – подумала Юлия, а вслух сказала: – Да, вы правы. Лучше тогда мне приезжать к вам… Говоря честно, я рада уже тому, что смогла вас увидеть. Не думала, что Николас вывезет вас из города зимой, под Рождество.  По лицу Герды пробежала тень.  – И я не думала, – сказала она. – Но он посчитал, что одним нам будет опасно.  Герда встала и отошла к окну, повернувшись к Юлии спиной. Плечи ее, до этого идеально ровные, будто отмеренные по линейке, слегка поникли. Юлия не знала, что сказать. Хотела бы она верить в то, что конфликт Николаса с тестем был недоразумением, но все указывало на обратное. Да и еще и этот человек с родинками… Юлия присмотрелась к фигуре Герды внимательно – могли ли ее отец или она сама быть причастны к истории с Димой? – А дедушка к нам приедет? – вдруг спросил Гордей, будто почувствовав незримое присутствие еще одного человека в комнате.  – Разумеется, нет, – нетерпеливо ответила Герда. – У него много дел… Особенно в последнее время. Неприязненный намек проскользнул в последних ее словах, Юлия нахмурилась. – Николас молод и горяч, – осторожно сказала она. – Ваш отец должен был понимать, что он способен на подобные авантюры.  Герда слегка повернула голову в сторону Юлии, краешек ее глаза блеснул интересом.  – Так вы не поддерживаете его решение? – неожиданно нетерпеливо спросила она. – Не знаю. Я мало смыслю в подобных делах, лишь опасаюсь за Николаса… Не успела Юлия договорить, как Герда быстро подошла к ней и села рядом на диван. Теперь их разделял только лишь Гордей, что удивленно переводил взгляд с одной женщины на другую. Обняв сына, Герда заговорила быстро и по ее меркам пылко. Даже щеки ее вспыхнули лиловым румянцем.  – Уговорите его отступить. Вы же понимаете, это угрожает всем нам… Что было в прошлом, пусть останется в прошлом. Ныне все мы живем спокойно и счастливо – пусть так и будет. К чему вспоминать обиды и беспочвенные обвинения?  Юлия готова была с ней согласиться, но только лишь услышала сочетание “беспочвенные обвинения”, осеклась. Едкий запах дыма ударил ей в ноздри, кожи коснулась мокрая скользкая палуба, а сердце объял огонь. – Давайте не будем об этом, – сдерживая себя, проговорила она. Герда тихо вздохнула, и ее белые пальцы сжали плечо Гордея. – Так значит, вы все-таки верите в этот вздор про моего отца?  – Герда… – Мама, мне больно, – пропищал Гордей, удивленно смотря на нее округлившимися глазами. – Что с тобой?  Она опомнилась – жесткое лицо, еще миг назад острое, как сколотый мрамор, смягчилось. Неуверенным движением она мягко обняла сына и поцеловала его в макушку.  – Вы правы, не будем, – растерянно сказала она. – Надеюсь, что с вами все будет хорошо. Юлия нахмурилась. – А мне что-то грозит? – медленно спросила она, отклоняясь от Герды, будто от замершей змеи, что-то могла броситься на нее. Однако женщина уже приняла прежний безразличный вид. Она хотела что-то возразить, но в эту минуту в коридоре раздались быстрые шаги. – Папа! – закричал Гордей и, вырвавшись из объятий матери, бросился к дверям.  Герда и Юлия единовременно вздрогнули и принялись оправлять одежду и волосы, будто их застали за чем-то постыдным, а затем вместе поднялись. По-хозяйски распахнув дверь, Николас ворвался в гостиную, обдав ее порывом свежего морозного воздуха. Скинув на руки лакея шубу, он подхватил сына и, смеясь, пару раз подбросил его вверх, а затем расцеловал пышными усами. Гордей восторженно завизжал. Впрочем, восторг его длился недолго – няня строго напомнила ему, что не мешало бы заняться уроками, и с позволения отца увела возмущенного таким самоуправством мальчика из гостиной. Николас же, сияющий, как снег на солнце, повернулся к дамам. – Ну что за вид! – очарованно произнес он. – Две мои любимые женщины в одном месте – ну это праздник!  Поцеловав Герду в сияющую белизной щеку, он подошел к Юлии и сердечно ее обнял. Та, несколько озадаченная, обняла его в ответ. – Прошу, прости меня за ту выходку у Виноградова, – сказал Николас, придерживая Юлию за плечо. – Уж больно красивый был момент для признания. Надеюсь, ты не в обиде?  – Вовсе нет, с чего ты взял? Я же писала тебе… – Да? – заложив руку за полу сюртука, Николас приподнял бровь и осмотрелся вокруг, будто ее записки должен были заваляться где-то в углах в гостиной. – Не думаю, что я получал от тебя хоть что-то.  – Но я писала. – Проверю позже, – озадаченно произнес Николас. – Поверь, я бы не оставил без внимания твои письма, хотя аврал у меня здесь жуткий… Николас сделал паузу, и в это время Юлия украдкой посмотрела на Герду. Та, отвела взгляд.  – Впрочем, это неважно, ведь сегодня у нас праздник… – продолжил Николас. Взяв обеих женщин за руки, он поочередно посмотрел на каждую с лукавым прищуром и объявил: – Виноградов меня поддержал!  Не успели женщины и слова вымолвить, как он крикнул лакею: – Вина! Самого лучшего! – Он счастливо расхохотался. – Было бы время – устроил пир, но меня в кармане лишь полчаса… – Николас! – опомнилась Юлия, хмурясь. – Прежде чем ты будешь праздновать, можно обсудить с тобой кое-что серьезное… Минут десять ей понадобилось, чтобы пробить панцирь молодецкой радости, охватившей брата – в отличие от многих деловых людей, для которых успех становился обыденностью, он еще не разучился отдаваться восторгу. Только лишь когда Юлия упомянула, что речь идет о попытке ее скомпрометировать, он посерьезнел. Герда, что все это время сохраняла гробовое молчание, неопределенно покачала головой.  – Это беспредел, – заключил Николас. Выслушав рассказ сестры, он стоял, глубоко задумавшись, и покручивал в руке пустой бокал. Бутылка вина стояла на столе, но никто к ней не притронулся. – Я попрошу Виноградова, чтобы они с Зелинским взяли этого молодого человека под свою защиту. И все оплачу, конечно. И свяжусь с Обнорским – что за идиотия происходит в его правление, если всякие жулики способны в тюрьме терроризировать заключенных? – Возможно, дело не в нем, а в Скуратовиче, – предположила Юлия. – Он давно метит в нас – недавно запугивал Ларису, проводил обыск у Осипа, да и Димин арест – это его рук дело.  – Надо избавляться от этого субъекта. И так время неспокойное, еще и он… Николас глубоко задумался, прошел в одну сторону, затем в другую. Юлия, что сидела, вытянувшись по струнке, следила за ним. Герда полулежала на спинке дивана и безразлично смотрела на гладь стола, будто спала с открытыми глазами.  – Так ты думаешь, мне ничего не угрожает?  Николас сначала промолчал, а затем посмотрел на сестру очень внимательно.  – Я бы не был так уверен, к сожалению. – Он говорил медленно, будто обдумывал каждое слово. – Ты занимаешься и правда опасными вещами. Если они захотят тебя арестовать – найдут, за что… Юлия подумала о Жене, чья безопасность зависела от ее благоразумия. Да и остальные жильцы были под ударом. – Но разве Виноградов и Зелинский не смогут меня защитить? Тем более теперь вы союзники… Николас нетерпеливо помотал головой. – Если я потерплю крах, он первым сбегут с корабля. – Осознав свое непреднамеренное сравнение, Николас ели заметно поежился. – Повторю еще раз – тебе нужен надежный союзник, надежное плечо.  – Если ты снова о браке… – возмущенно начала Юлия. – Да, я снова об этом! – Николас сел рядом. – В нашем мире все меняется – коалиции распадаются и пересобираются вновь! Но есть закон – и если он свяжет тебя с надежным человеком, то он обязан будет быть на твоей стороне… – Неужели? Николас осекся, Герда смерила его холодным взглядом. Юлия, оказавшаяся между ними, почувствовала себя зажатой в тиски.  – Ситуации бывают разные, – попыталась она разбавить напряжение. – Не всегда супруги ладят, и брак тогда превращается в обременение. Я боюсь, что у меня так и выйдет, ведь я совершенно не желаю… – Ты даже не пытаешься дать кому-либо шанс! – возмутился Николас. – Тот же Зелинский с радостью взял тебя в жены! Я уже не говорю о Морозовских птенцах: там коллекционер на коллекционере, ученый на ученом – и половина холостые! Неужели ты не можешь найти себе благовидного старикашку, дождаться спокойно его смерти и зажить в счастье и безопасности? Николас перевел дух, и, видя упрямство сестры, продолжил: – Давай договоримся: на время всего этого хаоса – походи по встречам, поищи себе покровителя. Можешь кому-нибудь что-нибудь пообещать, а затем этого бедолагу бросить – так хоть в самое жаркое время ты будешь в безопасности… Юлия уже собиралась вновь ответить отказом, но последнее предложение брата вдруг показалось ей здравым. Жаркое время… А если и впрямь поиграть в эту игру, пока хотя бы Женя не оправится и не покинет ее дом?  Николас, заметив, что сестра задумалась, взял ее за руки и продолжил еще более настойчиво: – В сочельник у нас будет большой прием – здесь, в городе. Придет множество достойных людей – только дай им шанс… Юлия попыталась представить себя в пышном платье посреди званого ужина в окружении пытливых взглядов и едва сдержалась, чтобы не поморщиться. Но за свою свободу и свободу товарищей такой позор был приемлемой ценой.  “Как же Лариса будет смеяться”, – подумала Юлия. – “И ревновать… Зато будет, чем повеселить Женю, а то мою жизнь интересной не назовешь…” Николас на радостях принялся расписывать его грандиозные планы, но Юлия, которой от нагромождения атрибутов показного богатства быстро поплохело, остановила его и перевела тему. Брат был только рад. Открыв наконец вино, он начал рассказывать о том, как неделю убеждал Виноградова в надежности своих планов. Делал он это с шутками, поддаваясь все больше возбужденному настроению, но Юлия, что вращалась в радикальных кругах, прекрасно понимала суть его настроения – такими бодрыми и жизнелюбивыми деловые люди бывали, только когда ходили по острию ножа. Тем более что рядом с ней все время сидело живое воплощение этой неизведанной опасности: Герда молчала, но не уходила, прислушиваясь к словам мужа, обдумывая что-то, и Юлии все больше казалось, что от нее исходит угроза.  – Как ваши отношения? – спросила Юлия под конец встречи, когда Николас уже в одиночестве помогал ей надеть шубу.  – Сносно, она смирилась. – Уверен?  Ей казалось, что Николас, наблюдавший в лице матери и бабушки воплощение безропотной супружеской преданности, мог недооценивать нрав своей супруги. Но тот явно так не считал, а поэтому посмотрел на сестру, как на ребенка. – Как я уже сказал, людям, скованным браком, не так просто кусать друг друга, – сказал он, подмигивая. – А если попробует – я найду управу.  Юлия покачала головой. Только пять минут назад она прощалась с Гордеем, наслаждаясь семейным теплом, которого ей так не хватало порой, а теперь вновь почувствовала холод. – Как все это ужасно, – тихо сказала она. – Мы же семья, мы же Горихвостовы… Мы должны быть друг за друга. Николас невесело вздохнул и обнял сестру, коснувшись ее макушки твердым подбородком.  – В том-то и дело – что мы Горихвостовы, а не она. Помнишь, как дед говорил: мы этот буран переживем вместе… – …собьемся стайкой, – продолжила Юлия, улыбаясь в узоры на дорогом сукне. – А коли что – вместе сгорим.