III

Комната с низким потолком, что покоился на двух колоннах из нагроможденных друг на друга кроватей, была пропитана табачным дымом и освещена небольшой лампой на заляпанном столе. Ее свет блуждал в лесу человеческих фигур, и оттого везде царил полумрак, в романтическом, заговорщицком ореоле которого лица молодых людей, сидевших на стульях, стоявших, пытавшихся что-то читать в темноте, казались напряженными и сосредоточенными. Когда Юлия вошла, взгляды их обратились к ней, и она почувствовала себя на каком-то подпольном собрании – благо, она на таких была и знала, что от мрачности атмосферы их суть не зависит. – Вам бы еще одну лампу, а то глаза испортите, – посоветовала она. – Жандармы вас, если что, и в темноте найдут.  Еще миг назад до жути серьезные, ребята-семинаристы приветливо рассмеялись. Боря, что привел Юлию в свое жилище, пропустил ее вперед, а Вадим вежливо уступил женщине стул. Ребята, которых она помнила по встрече в своем доме, тут же начали расспрашивать ее с интересом, как она разведала о собрании кружка. Юлия о нем не знала. Она пришла к Боре, чтобы побольше узнать о судьбе его брата, и попала на собрание чисто случайно. К ребятам она лезть не хотела, да и боялась привлечь к их занятиям лишнее внимание. Но все-таки кружковское дело было ей интересно, и, попав волей судьбы на эту встречу, она попросилась на несколько минут посидеть и послушать своих юных друзей.  До того, как Юлия вошла, обстановка здесь была легкая, даже развязная. Проходило собрание в комнате, где жили вместе шестеро из нынешних девяти членов кружка. Места здесь было и так мало, поэтому кровати были свалены друг на друга, а между ними вокруг стола сидели и стояли ребята. На столе у них стояла бутылка медовухи (которую при появлении Юлии Вадим быстрым движением убрал под кровать), а рядом валялись в кучу книги и бумаги. Между ними пепельница, забитая окурками, казалась образцом порядка.  Но появление старшей фигуры придало собранию важности. Ребята тут же сели прямо, приосанились, попытались сложить удобоваримо свои пальтишки, что вповалку сохли на печке в углу, убрали со стола все лишнее. Юлия такому приему смутилась и попыталась успокоить ребят, но те лишь сильнее занервничали. А когда дело дошло до того, чтобы продолжать собрание, они и вовсе, казалось, забыли, как говорить на человеческом языке.  – И значит, – говорил один из семинаристов, что выглядел самым опрятным и хорошо одетым из всех, а посему и смущен был более остальных, – Миртов[1] пишет, что прогресс… или история, что она делается отдельными личностями. При этом он утверждает, что… Каждый человек должен творить историю, но при этом, если у тебя нет возможности, ты можешь этого и не делать… Или не так? – Все в кучу, – хмурясь, ответил Вадим. – Надо распутать. Много времени ушло у ребят, чтобы восстановить мысль Лаврова, понять, откуда они повыдергивали отдельные мысли, записанные в конспектах, и как те соотносились друг с другом. Но постепенно они все больше вовлекались в текст и все меньше замечали Юлию, и вот тогда-то у них и начало что-то выходить.  – Значит так, – подытожил Боря. – Каждый человек должен стремиться мыслить критически и менять мир к лучшему. Если он задавлен средой, тяжело трудится, чтобы прокормить себя и семью, и поэтому не может бороться – его можно понять. Но ежели человек, что не обременен своим положением, ищет оправдания себе в отсутствии смелости, образованности или таланта – то ему нужно… Боря замялся, не зная, как высказаться помягче, но на помощь ему пришел Вадим: – Бросать эти глупые мысли, – твердо сказал он.  Боря кивнул, но тут же покраснел до ушей – то ли от стыда, то ли от воодушевления.  – И действовать, – добавил он неожиданно тонким голосом. – Потому что только общими усилиями мы сможем сдвинуть историю с мертвой точки. – Вот поэтому мы и собираемся, – сказал один из ребят. – Чтобы потом стать людьми дела. Все согласно закивали. Юлия, что до этого чувствовала себя снисходительной учительницей, вдруг ощутила неловкость. Такая узкая, бедная комната, ребята в потертой одежде, что едва сводили концы с концами, а с другой стороны она, богатая наследница почтенного семейства – если они видели своим долгом действие, то у нее какие были отговорки? Она смотрела на скудную обстановку жилья семинаристов, смотрела на пару ребят из рабочих семей, что тоже присоединились кружку – кто, если не они, могли объяснить свою пассивность бедственным положением? Но они этого не делали, а она откуда-то находила тысячи причин, лишь бы оставаться в стороне.  – Кажется, он писал еще об одном условии, – вдруг раздался голос из темного угла. Юлия удивленно посмотрела на Матвея – за нагромождением кроватей она его и не заметила. – Если среда давит способности человека, если он не в силах найти единомышленников, но при этом он занимается важным и нужным делом, сохранением светлых идеалов, его тоже можно назвать прогрессивным. И более того, кажется, именно таких людей он видит в рядах тех, кто будет поддерживать благие начинания революционеров. Юлия смутилась еще больше – ей показалось, что Матвей, пусть и смотрел на ребят, говорил это ей. Но тут его перебил Вадим: – Мне кажется, наша формула вернее. Она дает меньше простора для лени и отговорок.  – Как и меньше простора для здравого сомнения. Завязался прежний спор. Плюрализм Матвея и категоричное отрицание Вадима столкнулись в очередной раз, как морская волна и острые скалы. Обладая разной по сути своей силой, они естественным образом едва ли могли поколебать друг друга.  – Это очень просто – быть в рядах сочувствующих, – говорил Вадим. – Сложнее – работать, сложнее – самому определять свой путь. Но это правильнее – ведь в таком случае тебе не нужно брать на себя чужие прегрешения.  – Как и чужие победы, – возразил Матвей. – Разве не в этом ценность чужого опыта – учиться на ошибках и достижениях других? – Я не против учиться, но против того, чтобы принимать их на свою грудь. Мы можем пойти своим путем – и он будет прям и правилен.  – Ну больно ты ловок, – нервно усмехнулся Боря. – Если уж такие великие люди, как Марат и Гарибальди ошибались, то нам-то куда замахиваться…  – А нужно замахиваться, – твердо сказал Вадим. – И мы в этом преуспеем. А иначе к чему тогда все усилия?.. Обсуждение Лаврова вечно проваливалось в подобные споры. Юлия, сама того не заметив, задержалась у ребят не на десять минут, а на добрый час, и за это время увидела один важный недостаток в их занятии – отсутствие системности. Да, кружковцы старались идти по главам, но мысль их вечно виляла в шутки, споры, впечатления, истории из жизни, в коих железная логика Лаврова, за которую она его обожала, совершенно терялась. Эта сумятица Юлию, что привыкла в своей работе к отточенности и порядку, неприятно щекотала изнутри. И пока она думала, чем может помочь кружку, на ум ей вдруг пришли слова Ларисы. Когда часть ребят ушла на улицу курить, Юлия тихо обратилась к Вадиму: ей хотелось расспросить его о том, как он устраивает занятия, подбирает книги, и не сложно ли ему с этим справляться. Вадим юлить не привык и честно признался, что занятия кружка ползут очень медленно, и сам он едва ли понимает, куда все это приведет. – Я стараюсь подбирать книги верно и подталкивать в нужное русло разговор, но не всегда выходит. Я привык быть наедине с собой, и мне сложно еще и других вести в эти дебри. Юлия понимающе кивнула.  – А что если тебе не обязательно все делать самому… – Она понизила голос. Во взгляде Вадима проскользнуло недоверие. – Если бы ваш кружок заимел связи с народовольцами… – Нет, – твердо перебил ее Вадим. – Это исключено. Во-первых, опасно для всех нас. Народовольцы ныне проваливаются с треском, не хватало нам только новых арестов. К тому же – они проиграли. Убили царя – и ничего. Страна не шелохнулась. К чему нам такие учителя?  – Вадим, если бы не они, вашего кружка, возможно, не было бы, – мягко возразила Юлия. – Даже терпя поражения, народовольцы привлекали внимание к политике, выводили общество из состояния равнодушия – разве это не ценно? Да и я не говорю вам именно присоединиться к “Народной воле”. Они готовы и без этого помогать местным кружкам… Вадим глубоко задумался. Юлия, видя его колебания, уже предчувствовала победу, как вдруг он спросил: – А вы знаете кого-то из организации? Ларису Васильевну или Осипа Соломоновича имеете в виду? И тут Юлия поняла, как сильно сглупила. Конечно, ни Осип, ни Лариса не скрывали своих симпатий, но оба не должны были выдавать своей принадлежности к партии – в случае раскрытия это обернулось бы им ужесточением приговора. Осип, скорее всего, и вовсе не согласился бы лезть на рожон, а Лариса… Она могла. Но Юлия не хотела подвергать ее опасности – ее подруга и сама с этим справлялась.  Не зная, что ответить, Юлия смутилась, но тут неожиданная мысль пришла ей в голову.  – Нет, я имею в виду другого человека, – уклончиво ответила она. – И могу спросить, чем он может вам помочь.  – И это не будет означать присоединения к организации? – Вряд ли. Я сама была бы против этого – с нашей-то неспокойной жизнью. Вадим глубоко задумался. Когда все ребята вернулись, он обратился к ним: – Товарищи, у меня есть возможность получить помощь от одного человека, что в свою очередь связан с известной партией… По комнате прокатился ропот, а Юлия с благодарностью взглянула на Вадима – хорошо, что он убрал ее из этой цепочки, меньше риска. – …это может помочь нам сделать занятия организованнее… Все ребята тут же воодушевленно закивали, глаза их загорелись интересом. Только Матвей, что вновь вернулся в свой угол, в недоумении поднял бровь. – А разве ты не против был сотрудничества с партией?  Вадим посмотрел на него сердито.  – Я говорил о подчинении, но помощь на равных нам не помешает. Более того, именно так, через горизонтальные связи, мы сможем стать крепче, быть может, даже вровень с кружками народовольцев.  Ребята согласно закивали, но Матвей выглядел обеспокоенным. Юлия не сводила с него полного тревоги взгляда, и он это почувствовал, посмотрел на нее в ответ. И в его темных глазах Юлия увидела немое осуждение вперемешку со страхом.  “А если все-таки шпион?” – невольно подумала она. Стало не по себе. Перед уходом она позвала на небольшой разговор Борю. Матвей вышел вслед за ними, и пока его товарищ рассказывал о судьбе брата, что за сбор пожертвований для “Народной воли” оказался в тюрьме, он молча ждал ее в коридоре. Юлия, что именно ради Бори пришла сюда, едва его слушала – из полезного она только лишь записала себе сведения о находившемся в тюрьме юноше и обещала походатайствовать о нем. В остальном же мысли ее крутились вокруг Матвея и его мрачного настроения.  – Ты не вернешься? – спросила она, когда молодой человек вызвался проводить ее до дома. Тот покачал головой. – Мне от дыма подурнело, – сказал он растерянно.  В темный вечер они вышли вдвоем и пешком направились к дому сквозь мороз. В муфте руки Юлии закоченели, и причиной тому был не холод. – Вы очень рискуете, – говорил Матвей. – Мне кажется, стоит быть осторожнее.  В голосе его проскользнула искренняя забота, но Юлии все равно было не по себе. – Я знаю, – ответила она. – Но ради хороших людей и общего блага, почему бы и нет? – Потому что вы себя должны беречь. И тех, кто рядом. Вам ли не знать, насколько это важно… Юлия украдкой взглянула на Матвея. Они проходили мимо дома с горящими окнами, и теплый свет на миг разлился по его лицу, подсветив сосредоточенное, даже суровое выражение. Юлия никогда не видела его таким – только теперь он начал походить в ее глазах на сына польских повстанцев.  “Может из-за родителей он так?” – подумала она. Ведь если так поразмыслить, в судьбе его и ее предков было нечто общее – история их семей пошла под откос из-за отчаянного подвига одного из их членов. Вот только речь теперь шла о риске не для Горихвостовых, а для другого человека… “Пусть тогда решит сама, будет ли помогать”, – твердо сказала себе Юлия. И наконец-то снова, после дня других забот, Женя заполнила ее сознание. [1] Псевдоним П.Л. Лаврова.