IV

Минула всего неделя с того дня, как Женя очнулась, но ее присутствие стало для Юлии таким естественным и даже необходимым, что представить себя в комнате одиночестве она уже не могла. Должно быть, что-то похожее испытывал Василий Иванович, когда смотрел на посаженные женой лилии – по его разумению, им не место было в саду, их яркость вызывала тревогу, но в их существовании, перечащем хозяйской воле, было что-то родное, располагающее.  Так и Юлия. Первые дни она привыкала к тому, что в личном ее пространстве появилась новая жизнь. Как в первую неделю настоящей весны люди с удивлением разглядывают свежую зелень, слушают шелест новорожденных листьев и с недоверием подставляют лицо теплому солнцу, так и она, заглядывая каждое утро в подвал, отвечая улыбкой на улыбку, щурясь от яркости глаз, голубых, словно весеннее небо, чувствовала себя непривычно, но приятно. Ну а с течением времени чувство это только лишь усиливалось, превращаясь из симпатии к новому в привязанность к ценному.  Дни их проходили однообразно. Юлия сидела дома, поэтому Женя после завтрака могла выбираться наружу. Когда сознание вернулось, она привела себя в опрятный вид, подвязала по фигуре кофту и юбку, а волосы, уложенные в косу, убрала под платок, который повязала на голову косынкой. В этом образе она напоминала скорее не революционерку, а пиратку, и Юлия не могла сдержать улыбки, когда думала об этом. Особенно сходство усиливалось, когда к Жене приходила Мошка. Будто бы догадавшись, что девушке нужно вновь научиться ходить, и решив, видимо, что с простой ходьбой она и так справится неплохо, она решила сыграть роль лишнего груза. Забираясь на шкаф, Мошка прыгала оттуда Жене на плечи и, устроившись либо одном, либо на другом, мотала с ней шаги по комнате.  – Полундра! – смеялась Юлия. – Твой попугай такой огромный, что, кажется, слопал капитана! Женя смеялась, почесывая кошку между ушами. Хотя с такой ношей ее начинало ощутимо заносить в бок, таскать на себе Мошку ей нравилось. Только одно могло заставить ее сбросить пассажира с себя – если кошка случайно тревожила когтями ее спину.  – Насколько я могу судить, все неплохо, – говорил Осип после очередного осмотра. – Раны снова начали затягиваться, но на это нужно время. И правильное восстановление – медленное. Женя, у которой глаза загорались от слов надежды, после этих оговорок всегда мрачнела. – У нее привычная мне модель мышления, – говорил Осип Юлии наедине. – Восстановление у людей и животных обычно происходит по-разному. Люди, чувствуя недомогание, как правило, лежат и совершенно не хотят двигаться, хотя в умеренных количествах это необходимо. Животные же напротив, так как мыслят инстинктами, едва встанут на лапы – тут же норовят куда-то убежать. Их пыл приходится осаждать насильно. У людей из высшего общества такое почти не встречается. А вот у бедняков, которым приходится выживать, часто. И у карбонариев тоже. По понятным причинам: революция не будет ждать твоего выздоровления… Женя именно так и считала. Пока страна молчала, она отчего-то была уверена, что пропускает все самое важное, а оттого потребность вернуться в строй занимала ее всю. – Чем раньше я поправлюсь, тем раньше Коваль заберет меня, тем быстрее я начну приносить пользу, – говорила она, лежа на животе на полу. – Над собой нужно работать. На полу она валялась из-за того, что на тонких, как веточки, руках пыталась отжаться. Юлия присела рядом с ней на колени. Поднять ее даже не пыталась – Женя бы на эту помощь только рассердилась. – Тебе бы поберечься пока. Нельзя так сразу – наскоком… Пока бы просто походить.  – Чтобы расти, нужно усложнять задачу, – упрямо возражала Женя, поднимаясь на колени. – Так говорила… Она осеклась. Лицо ее приняло еще более угрюмое и сосредоточенное выражение. – … одна очень упрямая циркачка.  Женя вновь встала в стойку и попыталась отжаться еще раз, но руки ее почти сразу задрожали, и она упала вниз. В этот раз Юлия не удержалась и все же помогла девушке подняться, ведь взгляд той рассеялся – это был верный признак, что у нее закружилась голова.  Как бы Женя не пыталась быть молодцом, симптомы пока не отступали. Слабость, головокружение, озноб преследовали ее постоянно, мешали заниматься. С едой тоже все было тяжело – аппетит к девушке возвращался с трудом, после приемов пищи ее часто рвало. Порой в этом была вина и самой Жени: пытаясь восстановиться, она набрасывалась на еду с ожесточением, давилась ею, что и приводило к печальному итогу.  И между нерадивой подопечной и нехорошими последствиями, что могли ее ждать, стояла только Юлия. Как хозяйку дома, Женя ее даже немного слушалась, но все равно чаще всего все делала по-своему, а правоту Юлии и ее умеренного подхода познавала лишь путем проб и ошибок. Правда, трезвый взгляд скоро проигрывал той тревоге, что сопровождала Женю все время. Вот и получалось, что оберегать ее от неизбежного надрыва приходилось Юлии. Порой ей казалось, что у нее появилась маленькая сестра. Женя была лет на десять младше Юлии, носила ее одежду, формально ей подчинялась, но на деле всегда следовала своим капризам, вела себя порой слишком упрямо и необдуманно, требовала каждодневной заботы, пусть и пыталась это отрицать. Когда Юлия осознала эту схожесть, на упрямство своей младшей подруги она стала смотреть с насмешливым смирением. Во всем, что касалось здоровья, Женя и правда вела себя, как ребенок, и Юлия, приняв этот факт, стала терпимее относиться к ее настойчивым попыткам вернуться в форму, оставив себе роль советчицы и помощницы.  Тем более что все время опекать Женю она не могла – нужно было и на работу находить время. Обычно Юлия сидела в библиотеке за книгами, а Женя сама по себе маячила где-то рядом: ходила по стенкам, приседала, прыгала, порой просто стояла у окна и смотрела на падающий снег, скрытая от чужих глаз тюлем. Первые дни она была сосредоточена на себе. Каждый шаг, Юлия видела, вызывал у нее трудности. Порой Женя потирала недовольно лоб, иногда хваталась за какую-нибудь мышцу, будто ту сводила судорога, часто напрягала спину. В этой ежеминутной борьбе с собой ей, всей волнистой и неровной, похожей на гриб-лисичку, было не до Юлии.  Но время шло. На второй, а особенно на третий день Женя уже неплохо ходила, и постепенно занятие это стало навевать на нее скуку. Сразу после пробуждения она попросила у Юлии какую-нибудь книгу – та пустила ее к своему книжному шкафу, и Женя, к ее смеху, выбрала на полке “Чрево Парижа”. Какое-то время Женя ходила по комнате с томом Золя в руках, но очень скоро судьба Флорана, ее товарища по несчастью, тоже сбежавшего с каторги, стала вызывать у нее все меньше интереса, и девушка поверх страниц начала посматривать на Юлию, что от внимания последней вовсе не укрылось. – Скучно читается? – спросила она, когда взгляды девушки стали совсем уж неприкрытыми.  – Слишком много яств, меня тошнит, – ответила Женя. Юлия нервно усмехнулась, все еще смотря в опись. – А я верила, что описания рынка вызовут у тебя аппетит… Она подняла глаза на девушку. Та рассматривала книгу с выражением полного отторжения на лице, будто ей дали кусок червивого мяса.  – В романе о каторжнике не должно быть так много еды. – Это антитеза… – Я поняла. Но мне не нравится. Женя закрыла книгу и положила ее на стол, а затем подошла к Юлии и заглянула за ее спину.  – Чем вы занимаетесь?  Юлия поняла, что настала ответственная минута, но, как и каждый раз, когда ей выпадала возможность заинтересовать кого-то своей работой, она растерялась. – Это… – замялась она. – Это сборник поэзии, если можно так сказать. Среди книг Василия Ивановича часто встречалось подобное народное творчество. С виду это была просто маленькая книжка в твердой обложке. У этой первые и последние страницы даже были заполнены какими-то бытовыми заметками с перечислением сумм на обмундирование, упряжь для лошади, расчетов для закупки вина на пирушки – здесь не было ничего, за что мог зацепиться глаз жандарма. Но середина книги была отведена под другое – под стихи: легальные и нелегальные, написанные на разных языках, на разные темы, они все были бережно собраны сюда, окутаны дымкой заметок и рисунков – следов чужой ищущей мысли… Женя приняла тетрадку из рук Юлии и с интересом начала ее листать. Сначала ее лицо было спокойно, потом она начала усмехаться, закусила губу, брови ее порой дергались от удивления. Взгляд, еще минуту назад отвергший Золя, растворился в строчках. – А тот, кто это составил, нарочно в начале и конце писал заметки? – спросила Женя. – Для конспирации? – Пока не могу сказать, – ответила Юлия, сняв пенсне и потирая уставшие глаза. – Может и нарочно. Но вполне могло быть и так, что эта книжка начиналась как записная, а потом стала пристанищем для стихов. Я даже не уверена пока, что это все писал дед – нужно подробно сличать почерка. Возможно, это книжка кого-то из его товарищей… – Ну да, – согласилась Женя, – почерк в начале очень сбитый, а где стихи – ровный. – Не все так просто. Есть вероятность, что в своих заметках автор просто не старался, так как писал их для себя, а в стихах, напротив, выводил все аккуратно, чтобы потом передавать их другим для чтения. Поэтому сличать нужно внимательно именно особенности написания букв… – Как вы делали в Радищеве? Юлия почувствовала, как краснеет – она и не думала, что Женя тогда так внимательно слушала ее болтовню.  – Да, как и там. Работа эта долгая – придется изучить каждый стих, каждую помету между строк. И еще затем все это нужно будет датировать… – А как, вряд ли здесь написано…  Женя с недоумением покрутила книжку в руках. Юлия взяла ее обратно и начала листать. – Есть разные подходы. Точно не установим, но можно обозначить границы. Например, я видела здесь стихи Мицкевича и Кюхельбекера, которые были написаны только в тридцатых. Но здесь все равно есть свои ловушки: почерка отличаются, чернила и карандаши – тоже, некоторые страницы пустые. Возможно, все это писалось не по порядку, тогда с датировками совсем беда… Женя присела рядом, оперлась локтем о стол и подперла щеку кулаком. В такой позе она слушала Юлию очень внимательно, переводя взгляд с нее на книгу и обратно.  – Да, в стране таких выдумщиков любая цензура бессильна, – с удовлетворением произнесла она. – И много у вашего деда было таких самодельных книжек? – О, очень много. То и дело попадаются – иногда, написанные им, иногда, другими людьми. У декабристов подпольной печати еще не было, так что… – Не было? Женя выглядела озадаченной. Юлия рассмеялась про себя – сложно ей, должно быть, было понять, как ее дело могло не затронуть героических предшественников. – Народники унаследовали эту традицию от революционных демократов, от Герцена, Огарева и других, – пояснила Юлия. – От людей, что не имели военной силы и вынуждены были действовать словом. – Декабристам было бы проще с союзниками, если бы печать привлекла к ним народ. – Не все из них желали, чтобы народ шел за ними. Да и знаешь, общество было другим. Теперь есть разночинцы, пролетарии, а раньше почти лишь только баре да крестьяне. Новое время, новые пути, новые герои… Так у них впервые завязался долгий разговор о судьбах революционного движения в России. В нем сошлись углы зрения революционерки-практика, что видела работу и знала ее законы в нынешнем времени, и доморощенной эрудитки, что могла охватить картину целиком, но едва ли разбиралась в тонкостях момента. И из-за разности оптик женщины едва ли могли спорить друг с другом – скорее строили с двух сторон мост, чтобы объединить свои взгляды в единую картину мира, отчего разговор выходил насыщенным.  – Думаю, народовольцам все же не хватило военной силы для революции, – рассуждала Юлия. – Как показала Сенатская, народ идет за теми, кто вооружен и готов его защищать. У декабристов была армия, но не было желания вести народ за собой, а у народовольцев – наоборот. Думаю, в будущем партии додумаются до того, чтобы иметь свои военные центры… – Уже! – взбудоражено сказала Женя. – Об этом мало кто знает, потому что власть сама до последнего не верила, что это возможно, но у нас есть своя военная организация, мне рассказывали – зачатки пока, но уже прогресс! – Выходит, я угадала, – улыбнулась Юлия.  – Нет, не угадали. Женя встала, будто у нее вдруг появились силы, прошлась вдоль шкафов, слегка касаясь их тонкой рукой, а затем остановилась, разглядывая книги со смесью интереса и суеверного страха. – Вы не угадали, а точно предположили и оказались правы, – пояснила она. – Потому что знаете нашу историю… Неужели только из книг? – Из книг, писем, рукописей, рисунков, из бесед с людьми твоего толка, из рассказов деда, – пояснила Юлия в смущении. – Но в первую очередь, конечно, спасибо этой библиотеке – я столько лет уже здесь работаю, что не напитаться ее знаниями просто не могла.  – И сколько вам еще осталось разобрать?  – В цифрах не скажу, но лет на семь-восемь работы точно хватит, – ответила Юлия, улыбаясь тому, как вытянулось лицо Жени.  – А что потом?  – Потом… Возможно, буду что-то об этом писать. А если повезет – показывать… Юлия давно лелеяла мечту превратить дом в музей. При нынешней власти, конечно, никто бы ей не разрешил, но, быть может, когда-то потом… А пока она могла бы хотя бы взяться писать в стол труды о том, что интересного она нашла в библиотеке за эти годы, и к чему изучение наследия деда ее привело. Этими мечтами она делалась редко, но перед Женей, что была отрезана от остального мира, отчего-то открыла их с легкостью. Девушка с полминуты что-то обдумывала, медленная мысль тяжело переваливалась по ее хрупкому лицу. Затем она скрестила руки на груди и сказала: – И все же это не дело.  Юлия от такого поворота разговора впала в ступор. Женя, на которую вдруг нашло утомление, пояснила устало: – Тратить молодые годы, силу, остроту ума на пыльную работу, которая едва ли кому-то станет известна? Не глупое ли расточительство это?  Юлия оскорбленно прижала к себе книгу.  – Это культурная работа, – произнесла она. – Ценная работа… – И кому она принесет пользу? И как скоро? Юлия хотела возразить Жене резко, но тут почувствовала в ее словах злую издевку и сдержала себя. Девушка выглядела не менее уязвленной, чем сама Юлия, и она, кажется, понимала причину. – Конечно, ваша работа важнее, – сказала она как можно мягче. – Твоя печать важнее, но… – Без “но”, – отрезала Женя. В этот миг она напомнила Юлии Вадима – он тоже порой так замыкался в себе. – Ваша работа интересна, но это не дело сегодняшнего дня. Пока вы листаете книги, люди от голода умирают, надрываются на заводах, чахнут в тюрьмах. Вы умная, независимая женщина, да еще и с деньгами – думаете, вам не нашлось бы роли в нашем движении? Юлия поднялась и отошла к одному из шкафов, взглянула сквозь стекло на шкатулку, где хранился лорнет деда. – Любому бы нашлось, вероятно, – задумчиво сказала она. – Но отчего-то единицы идут туда. Ты бы знала, как часто я задаюсь вопросом о том, что же такого особенного в революционерах… – А что особенного в хилой девочке из-под Киева? – съязвила Женя. Юлия пожала плечами. – Нечто, что ставит ее выше умной, независимой женщины  деньгами, – улыбнулась она.  Продолжать этот спор Юлия не хотела, во многом потому, что едва ли могла объяснить свою в нем позицию. С обличением своей же трусости она справлялась и сама, а вынужденно отбиваться от Жениного осуждения не желала. Вот только девушке эта тема не давала покоя. Постоянно находясь вместе с Юлией в библиотеке, она волей неволей интересовалась ее занятиями, но каждый раз, едва не срываясь с обрыва очарования ими, сдерживалась, закрывалась, и начинала испытывать Юлию вновь. Та расстраивалась, но не сердилась – понимала, откуда росло это раздражение. Только лишь за день до похода Юлии и Вадима в тюрьму она случайно дала волю своим чувствам. Был вечер, она разбирала в найденном сборнике стихотворения Адама Мицкевича. Было очень сложно – польский Юлия знала плохо и уж тем более едва ли разбирала рукописный текст. Да и сами стихи наводили на нее мрачное настроение – слишком много было в них откровенной жестокости. “Топоры, душение шарфами…”, – перебирала она образы, листая словарь и пытаясь понять, верно ли она понимала смысл. – “Вот это фантазия”. Одно слово ей никак не удавалось перевести и именно об него, как ей казалось, разбивался смысл, что никак не хотел сложиться в ее голове в цельную картину. Украдкой она взглянула на Женю. Та с сосредоточенным видом бродила рядом, поднимая и опуская руки.  – Ты читаешь по-польски? – спросила Юлия. Женя вздрогнула, очнувшись, и кивнула. Протянув ей сборник, Юлия указала на непонятное слово. Женя всмотрелась в него внимательно, затем пробежалась глазами по тексту и ответила: – Это фамилия – Пален. Граф Пален.  Юлия хлопнула себя рукой по лбу. – Так вот причем здесь шарф, – произнесла она. – Он имел в виду убийство императора Павла. Я уж не могла понять, откуда у поэта такая жестокая фантазия…  Она устало закрыла лицо руками и проговорила: – Да уж, не с таких негодяев, как Пален, революционерам брать пример… – Лучше брать пример с деятельных негодяев, чем с вялых добряков. Юлия резко убрала руки от лица. Женя, вновь скрестив руки на груди, безразлично смотрела в сторону. И это безразличие, с которым она раскидывалась претензиями, и так рассерженную Юлию совершенно вывело из себя.  – Не забывай, в чьем доме находишься, – строго произнесла она. – Ты восстановишься и вернешься к работе. Потерпи и не используй меня больше как яму, куда можно сливать злость.  С этими словами Юлия забрала из рук Жени сборник и вновь погрузилась в его чтение. Девушка еще какое-то время стояла неподвижно, а затем, не вымолвив ни слова, вновь начала ходить по библиотеке. Юлию такое безразличие разозлило еще больше, и ужинать она ушла, даже не попрощавшись, а когда вернулась, молча и не смотря даже на девушку, поставила перед Женей тарелку с ее любимыми блинами. Но та вдруг удержала ее за руку. Юлия обернулась и взглянула в голубые глаза. Женя, уже собиравшаяся что-то сказать, замялась. – Давайте напополам, – сконфуженно сказала она, заправляя рыжую прядь под платок. – Одна не съем.  Юлия усмехнулась про себя, но приняла этот шаг к примирению. Несколько минут они ели молча, медленно, будто каждая ожидала, что другая заговорит первой. Наконец, Женя нарушила тишину: – Простите мою резкость. Вы правы, что дело не в вас, просто… Она посмотрела в окно, за которым чернела сибирская ночь.  – Я не знаю, как это объяснить. Вы слишком высоко обо мне думаете. Считаете, будто мне за себя стыдно и я на вас отыгрываюсь. Но это не все. Уж не знаю, как это назвать… Но дом ваш отчего-то меня злит. Юлия проглотила блин – масляный, сладкий, с черничным вареньем. И на ум ей пришел рассказ Жени, как она два дня питалась в лесу только лишь одной черникой с кустов.  – Кажется, я понимаю тебя… Наверное, это было суровое испытание на чистоту души – после мытарств, выпавших на Женину долю, отказаться в богатом доме и попытаться проникнуться к нему благодарностью и уважением, а не завистью и презрением. И Женя, чьи силы уходили на поправку здоровья, явно этот бой проигрывала. Да и злость на саму себя добавляла ей раздражения. – Да, я понимаю тебя, – уже уверенно повторила Юлия. – И знаешь, сама порой испытываю что-то похожее, когда читаю о судьбе деда или положении народа. Как бы натужно и мерзко не звучало, для чувствующей души тепло – пытка. Живешь себе спокойно живешь, но по пятам за тобой ходит мысль – а заслуженно ли, а справедливо ли это? – Юлия печально улыбнулась Жене, взяла ее за руку. – Не стыдись злости, но злись лучше на царя и его министров. Поверь, моя совесть каждодневно ранит меня сильнее, чем ты.  Женя нахмурилась, бледные волоски ее бровей соприкоснулись друг с другом. Она крепко о чем-то задумалась. – Пойду к себе, – сказала она после очередного молчания.  – Ничего не ответишь? – Я стала тугодумкой из-за болезни. И мне сложно понять, что я о вас думаю. Порой она была слишком честна. Эти разговоры тем сильнее щемили сердце Юлии, чем проще и ближе становились их с Женей обычные отношения. Как бы ни гнула ее к земле болезнь, каким бы тяжелым ни был груз потрясений и потерь, девушка все еще была молода, горяча. Беспричинная веселость, ребяческое любопытство, да и просто жажда жизни порой загорались в ней неожиданно, словно красные грудки снегирей, что мелькали меж серых веток, заставляя случайного свидетеля гадать – не почудилось ли ему? Когда Женя играла с Мошкой бантиком из веревки, смеялась, поддразнивая ее, Юлия смотрела из-за страниц очередной описи на нее озаренное улыбкой лицо и не могла отвести взгляда. Наблюдать за тем, как день ото дня девушка все увереннее держалась на ногах, ела больше, розовела, ей было очень приятно. Но больше всего ее трогали их беседы: не те, конечно, где Женя колола ее упреками. Другие, подобные той самой, о революционном движении, они выливались во что-то большее. И Женя даже оттаивала порой, говоря в такие минуты от сердца, что за окаменевшей скорлупой сохранило мякоть юности.  Рассказывая о своем детстве, о годах работы или скитаний по Сибири, она могла ходить по комнате, будто неприкаянная, затем садилась рядом с Юлией, льнула к ней, будто не замечая этого, могла положить голову на плечо. Все это она, увлеченная рассказом, делала естественно, поддаваясь инстинктам жаждущего ласки ребенка, а затем, когда к ней возвращалась обычная угрюмость, будто этого и не помнила. Но помнила Юлия. И каждый раз, когда Женя бросалась упреками, она вспоминала тот вечер, когда та впервые поддалась детскому настроению… Тогда поздно ночью у нее сильно закружилась голова. Юлия, испугавшись, погасила свет, подвела ее к темному окну и, распахнув его, дала ей вдохнуть свежего воздуха. Стоял жуткий мороз. Едва холод коснулся Жени, что успела привыкнуть к духоте подвала, она тут же прильнула к Юлии. Та, захотела закрыть окно, но девушка остановила ее. Длинный нос ее с ожесточением вдыхал свежий воздух и выпускал горячий пар, а глаза, сверкавшие в темноте, будто лисьи, пожирали черноту леса и белизну снега, отвечали блеском свету тонкого месяца. Чувствуя, как волосы девушки щекочут ее шею, а щека ее греет горячечным теплом ее плечо, Юлия осторожно приобняла Женю и опустила голову, коснувшись подбородком мягкости платка. Так они и стояли очень долго, играя в гляделки с косым зрачком месяца. – А у нас над Днепром он красивее, – вдруг прошептала Женя. Юлия рассмеялась.  – Верю, – также тихо ответила она. – Дед тоже всегда говорил, что нет природы красивее малороссийской… – О, вы не знаете украинской ночи! – мечтательно произнесла она, и Гоголь запел теплым ветром в ее словах. – Дело не в красоте… В другом: в запахах, звуках и тишине, в чувствах… В духе людей, что жили свободой… Гайдамаки, казаки, а потом и черниговцы… Это нельзя увидеть, это можно лишь душой объять… А когда это случится – вы пропадете, обернетесь другой, будто волколак, и этот домик, этот клочок земли среди тюрьмы леса покажется вам клеткой. И вы броситесь прочь и н остановитесь, пока вся земля не станет одним широким плодородным полем, где свободно будет гулять ветер и люд… Юлия случала Женю, будто зачарованная. Ее слова, что струились плавно, как добрая сказка, так непохожи были на обычную ее рубленую речь, что и ей впрямь показалось, будто в девушку вселился потусторонний дух. Мороз колол кожу, но внутри было горячо, и тишина сибирской ночи баюкала ум.  – Я точно побываю однажды на твоей родине, – прошептала Юлия. – Это ведь и моя родина тоже – дед там прошел крещение, там пали его товарищи… – И их голоса еще можно услышать… – Юлия почувствовала, как по телу Жени прошла дрожь. – Мы с Гугой слышали. Лежали под звездами на земле, горячей от дневного солнца, и слушали… И слышали, как кровь шипела в трещинах, как среди шепота ржи раздавалось эхо голосов… Столько раз Юлия слушала и рассказывала о восстании черниговцев, но никогда ей не приходилось ощущать такой красоты. Василий Иванович был человеком дела, он рубил с плеча и не любил красивостей в рассказе. А Женя плела узор слов так легко, будто дышала ими. И Юлия в такие минуты готова была провести подле нее всю жизнь, лишь бы она продолжала.  Но в ту ночь скоро женщины вспомнили об опасности разоблачения и закрыли окно, а затем, замерзшие, заперлись в гостиной у печи. Там они еще долго просидели, разговаривая. Жене Юлия уступила свое кресло, и та свернулась на нем клубком. Сама же женщина устроилась рядом на подушке возле ее ног, положив голову на колени девушки. Так, греясь у печи, слушая треск пламени, они тихо сплетали из двух нитей рассказ о восстании черниговцев и тех землях, из почвы которых оно взросло. И слушая Женю, в которой испытания не смогли убить красоты слова, Юлия чувствовала себя как никогда умиротворенной и счастливой. Порой она посматривала на Женю. Ее глаза горели светлой радостью, теплом давно оставленного дома, и в их голубизне, казалось, отражалось то самое небо, о котором она говорила с замиранием сердца. Фигура ее теряла угловатость, напряжение загнанного в угол зверя, и, нежась в воспоминаниях, она расслаблялась, давала волю улыбке, что озаряла ее лицо. Такой Юлия старалась помнить ее в тяжелые минуты. И если была возможность облегчить Жене ее волнения, что вновь сжимали ее изнутри, напрягали, как тетива гибкую ветвь ивы, Юлия готова была пойти на риск. Тем более что Женины таланты не должны были пропадать просто так.