V

– Я не занималась кружками, разве что бывала порой на их собраниях, – хмурясь, ответила девушка, когда Юлия, по возвращению от ребят, ввела ее в курс дела. Женя глядела на нее с недоверием, но в глубине ее глаз уже зажегся интерес. Она пыталась оправдываться (скорее для себя, чем для Юлии): мол в Киеве были свои особенности, много украинофилов, поляков, совсем уж радикальных бунтарей, что обстановка там горячее, и к местным кружкам она не найдет подхода; говорила, что Московские кружки народовольцев, по ее словам, были организованы на высшем уровне, чего, конечно, в небольшом городе было не достичь. Юлия с ней почти не спорила, Женя говорила сама с собой и сама же она, когда вдруг к чему-то упомянула типографию, вспомнила, что им приходилось печатать наставления по организации групп самообразования. – А впрочем, я эти брошюрки хорошо помню, – все больше загораясь, бормотала она. – Кажется, мы с Толстым даже их редактировали… Хорошие брошюрки, да, много полезного… Юлия поняла, что сражение выиграно, и ей оставалось лишь смотреть, как Женя сама себя убеждала в полезности своей помощи. Но когда она уже почти согласилась, вдруг к ней пришла тревожная мысль: – Коваль не одобрил бы, – нахмурилась она. – Он сказал не высовываться. – Если будешь работать через меня и Вадима, то ничего страшного не выйдет. Так ведь? – Вы недооцениваете полицию, – все еще сомневалась Женя. – Сами же говорили об этом вашем опричнике… – Скуратовиче? – Да. Думаете, он не поймет, что за вами кто-то стоит? Юлия невольно подумала о Ларисе и Осипе, которых могла подвести под удар. Женя, видя ее замешательство, занервничала, наматывая прядь волос на палец.  – Впрочем, может и не поймет, – быстро проговорила она. – Главное, чтобы ваш мальчик не проговорился. Но это обычный риск нашей работы… – взгляд Жени был полон решимости. – Смысла не было бы в побеге, если я бы не готова была вновь рискнуть собой. Так хоть успею до нового ареста сделать что-то полезное… Юлия на ее арест согласна не была. Липкий страх поднялся в груди, но она сдержала себя – раз уж она протянула Жене эту соломинку, забирать ее назад было кощунством.  А та, едва утвердившись в своем желании помочь, тут же погрузилась в дело.  – Лавров – неплохой выбор, – говорила она, – но у него очень витиеватый язык. Поэтому лучше всего будет начать с чтения отдельных отрывков и конспектов, просто чтобы понять мысль… За пару дней, работая рядом с Юлией, что все еще разбирала сборник стихов, она обозначила нужные места в данной Вадимом книге, а затем расписала подробно на отдельном листе целую схему, как по этим отрывкам строить занятие.  – Я старалась менять почерк, чтобы на меня не вышли, поэтому так долго. Но зато до того, как я следующую книгу распишу, у них будет время обмозговать эту… Вместе с заметками по “Историческим письмам” Женя составила ребятам небольшой список того, что читать дальше. Первыми за Лавровым там шли, к удивлению Юлии, Бакунин и Ткачев. – Вот уж странное соседство – анархист и заговорщик. Не будет ли у них каши в голове после такого?  – Напротив, – нахаживая шаги, отвечала Женя. – Они же интересуются вопросами тактики, думают, нужна ли им “Народная воля” или нет. Так вот пусть и узнают, что умные люди об этом писали, поразмыслят, в какую степь сами хотят пойти.  Хотя сама Юлия предложила бы ребятам почитать что-то менее практическое, связанное с положением народа, состоянием власти, историей, с Женей она согласилась. Раз уж ребята, Вадим особенно, собирались лезть на рожон, им явно нужны были примеры последствий подобной работы. Когда Юлия сказала об этом Жене, так согласилась и добавила: – Тогда им нужно еще биографии набросать. Чтобы понимали, что за люди все это писали.  Здесь в работу включилась и Юлия тоже. Зная по рассказам и из книг многое о биографиях народников-теоретиков, она помогала Жене с восполнением пробелов. В итоге у них вышло три добротных конспекта, которые Юлия вместе со всем остальным передала Вадиму.  Когда тот читал отрывки в книге и записи, скепсис перекатывался желваками под его кожей, а глаза смотрели пытливо, цеплялись за слова, как колючки репейника. Но скоро лицо его разгладилось, подозрительность растворилась в мысли, и он погрузился в чтение, за которым просидел без малого полтора часа. Все это время они находились в их с Матвеем комнате, и его сосед, проверяя тетради учеников, порой посматривал на Вадима с тревогой. Юлия же наблюдала за самим Матвеем, пытаясь понять, что такой мягкий и впечатлительный человек делал в кружке.  – В теории толково сделано, – наконец заключил Вадим. – И биографии расписать – идея хорошая, а то наши много именно из непонимания автора не могут усвоить… Юлия выдохнула с облегчением. Вадим продолжил рассуждать о конспектах, но тут Матвей вмешался осторожно.  – Могу посмотреть?  Юлия с беспокойством смотрела, как Вадим передает товарищу конспект. Читать его целиком Матвей не стал, только лишь взглянул на первые страницы. Лицо его побледнело.  – Это не шутки, – сказал он. – Нас всех за это могут привлечь к ответственности за связи с преступниками… – Не ты ли говорил, что мы должны слышать разные мнения? – Я, но жандармы вряд ли со мной будут согласны. Ясно же, что конспекты писал знающий человек. Если их найдут, жандармы автора из-под земли достанут. – Юлия вздрогнула. – А пока будут искать, нас всех переворошат. Матвей был взволнован, трепал беспокойными пальцами каштановые свои волосы, приводя в беспорядок ровно остриженные пряди. Вадим пытался возразить ему, храбрясь, но его товарищ был непреклонен. – Ты не понимаешь масштаба угрозы, – качал головой Матвей. – Господин майор, – Юлия замечала, что Матвей отчего-то боялся называть Скуратовича по фамилии, – вас только пугает выговорами. А здесь может быть настоящая ответственность, вплоть до тюрьмы или ссылки. Я уж не говорю о судьбе человека, что помогает вам… “Нет, шпион так себя вести не будет”, – поняла Юлия, и на душе стало спокойнее. А кроме Матвея и Вадима тайну было выдать некому.  Заручившись ее поддержкой, Вадим смог уговорить Матвея. Юлия, понимая его чувства и как сына казненного повстанца, и как старшего по возрасту человека в кружке, попыталась его успокоить и даже думала отговорить от участия в собраниях, но молодой человек был полон решимости если не помешать занятиям, то хотя бы знать, куда они ведут их товарищей.  Сама Юлия на них не присутствовала – работы было и так довольно, риска тоже,  да и табачным дымом дышать не хотелось. Но Вадима и Матвея с первого собрания она ждала с замиранием сердца и едва могла думать о чем-то другом. Еще больше нервничала Женя. Листая книгу, она пыталась выглядеть безразличной, но по ее взгляду, что вечно убегал со страниц в сторону, по пальцам, что нервно мяли страницы, Юлия понимала – она ждет. Когда звук голосов раздался на улице и Юлия пошла встречать ребят, девушка замерла у двери библиотеки, явно собираясь слушать их разговор.  Едва Юлия успела запереть дверь гостиной, Вадим и Матвей возникли на пороге. Первый был необычно бодр, кожа его блестела, глаза сверкали, движения были стремительны. Матвей же, напротив, замер в дверях, сжимая в руке снятый сюртук и теребя одну из подтяжек.  – Все прошло неплохо, – сдержанно произнес Вадим. Увидев Юлию, он немного взял себя в руки, но все равно не мог до конца скрыть радости. – В этот раз почти не отвлекались. Разобрали несколько глав, мысль вывели наконец. Не без изъянов, конечно, но тут уже нам нужно доработать. Товарищи молодцы – отрывки прочитали внимательно, подготовили свои выступления, рассуждали здраво. Пару раз мы отвлекались, конечно. Ну и под конец ушли в спор. Но знаете, это к лучшему – мы хоть обсудили, что дальше будем делать… Пока Вадим вешал мокрое от снега пальто к печи, Юлия пыталась осадить его пыл, объясняла, что им нужно еще почитать, подготовиться. Вспомнив план Жени, она поделилась с Вадимом идеей изучать дальше Ткачева и Бакунина, тот с готовностью ее принял.  – Буду ждать новых заметок, – с благодарностью сказал он. – Конечно, мне нужно их править. Я знаю характеры своих ребят, их возможности, начитанность. Кое-что приходится подстраивать под них. Но конспект очень помогает – так и поскорее идет, и понятнее. Мы теперь быстро поскачем, а там и до серьезных вещей недалеко… Матвей едва заметно покачал головой и прошептал какую-то молитву. Вадим притворился, что этого не заметил, хотя плотные смуглые кулаки его сжались.  – А он занятный, – сказала Женя Юлии, когда ребята ушли учить латынь и женщина, еще полная впечатлений, вернулась к себе. – И внешность такая… Женя невольно коснулась платка рукой. Как оказалось, она не только слышала их разговор, но видела молодых людей в замочную скважину, и не самый приличный вопрос застыл на ее губах.  – Он татарин – сибирский, разумеется, – сказала Юлия. Женя хмыкнула. – И в семинарии учится? – Да. Но о его прошлом я ничего не знаю.  – А жаль. По вершкам человека не поймешь – до корней копать нужно.  О следующих собрания Юлия стала расспрашивать Вадима еще подробнее, потому что Женя стала остро нуждаться в том, чтобы знать о них как можно больше. С рвением, удивительным для Юлии, что привыкла видеть ее полной безразличия и скепсиса, она запоминала мельчайшие подробности, могла подолгу говорить о темах, о членах кружка, расспрашивать об их характерах. А затем она замыкалась в своих мыслях и на часы уходила в штудирование книг, только изредка обращаясь за помощью. Вид ее, худющей, но упрямо корпевшей над конспектами, Юлию не мог не восхищать. – Тебе стало легче? – спросила она как-то в подвале, когда Женя ложилась спать. Та, заворачиваясь в одеяло, кивнула. – Спина заживает… – Я не о том. Женя накрыла одеялом половину лица так, что только глаза остались видны.  – Ребячество это, – глухо произнесла она. – Но может чего и выйдет.  В голосе ее слышалось явное облегчение.  Потекли дни, кружок собирался едва ли не каждый вечер. Юлия, что ездила пару раз по делам к переплетчику, встречала по дороге ребят. Те с видом опытных карбонариев, что вот-вот пойдут отвоевывать Сицилию, сообщали ей о своих успехах. Вадим же и вовсе был как никогда светел. Когда Юлия поднималась на второй этаж, чтобы проведать Ларису или Осипа, она почти всегда слышала, как он монотонно бубнил себе под нос конспекты, а порой и вовсе тренировал ораторскую интонацию.  – Ладно хоть камни в рот сует, – посмеивалась Лариса. – Татарский Демосфен.  Женщину эти репетиции раздражали: в последнее время ее еще больше стали мучить мигрени, и постоянный бубнеж за стеной не добавлял ей покоя. Но Лариса не жаловалась – ей самой было интересно, куда все это зайдет.  – Они по своей программе занимаются? – с удивлением спрашивала она. – Со стороны будто слишком толково звучит… Юлия, конечно, Женю выдать не могла. Пока Вадима и Матвея она косвенно убеждала в том, что помогают ей либо Осип, либо Лариса, им она говорила, что кружковцы сами имеют человека на стороне. И пока что ей верили все, и Юлия надеялась, что так и будет.  Единственным человеком, что явно тревожился за судьбу этого дела, был Матвей, но и он даже, Юлия видела, невольно проникался им. Когда женщина случайно проходила мимо их с Вадимом комнаты, она часто слышала, как Матвей с воодушевлением рассуждал о книгах или рассказывал что-то от себя. Но стоило ему заметить Юлию, как он мрачнел и замыкался.  – А если он в тебя влюбился?  Юлия, что размеренно играла на пианино под вой метели и тихий голос Ларисы, остановилась и посмотрела на нее с ужасом. Подруга сидела в кресле, чуть съехав вниз, руки ее висели на подлокотниках, а взгляд ее исподлобья, как и голос, выражал снисходительное презрение к мужским чувствам.  – Шпион? – подтрунила над ее недавними подозрениями Юлия, пытаясь вывести все в шутку. Лариса усмехнулась. – А что, шпионы не влюбляются? Даже монахи влюбляются, он скорее сюда подходит... Говоря по правде, мне больше не кажется, что он шпион. Скорее уж слишком экзальтированный юноша, – она вздохнула, рассматривая ногти на пухлой ручке. – Смотри, дамы сердца у таких долго не живут… – Перестань, – попросила Юлия, вновь отвернувшись к пианино и продолжив играть. – Совсем плохо выходит, – через какое-то время сказала Лариса, – вторая рука совсем где-то в хвосте потерялась… Юлия и сама это понимала, но мысль ее против воли ушла далеко, и стало не до музыки. То, что сказала Лариса, может и было преувеличено, но довольно логично. Ведь Матвей как будто и не против был кружка, занятий, деятельности народовольцев. Вот только каждый раз, когда сама Юлия лезла в это, он тут же выступал против. И почему? Не мог же и впрямь влюбиться – она лет на шесть старше была, чем он, да явно ничем своего интереса не показывала.  Как-то раз, когда Вадим был в семинарии, Юлия застала Матвея в комнате одного, читающего Ткачева к будущему занятию. Постучавшись, она вошла в освещенную утренним солнцем комнату, присела напротив на кровать Вадима, аскетично и аккуратно прибранную, и удивленно осмотрела сторону Матвея. Ей еще не приходилось быть здесь после его заезда, и только теперь она увидела уголок с иконами, причем разными – символичными православными, написанными по канонам, более свободными католическими, больше похожими на произведения светской живописи. Рядом лежали произвольно сложенные стопки книг: судя по корешкам, там были и религиозные вещи, и научные труды, исторические.  – Костомаров[1]? – спросила Юлия, взяв книгу, лежавшую наверху. А затем увидела ее название, и мурашки пробежали по телу. – Работа о Юрии Хмельницком[2]? Интересуешься историей Малороссии?  – В целом историей западных земель, – ответил Матвей, отчего-то смутившись. – Там мои корни… Молодой человек ненароком бросил взгляд на фотографию, что стояла у него на столе.  – Можно? – Да. Юлия встала и взяла рамку. На снимке была запечатлена молодая пара удивительно неподходивших друг другу людей: справа стоял высокий статный мужчина с гладко выбритым скуластым лицом, орлиным взглядом и гордой осанкой, а слева сидела на стуле очень маленькая, кругленькая женщина с овальным, даже грушевидным лицом и глазками-бусинками. Отчего-то Юлии показалось, что женщине нужно было улыбнуться – ей не шло быть серьезной.  Посмотрев на Матвея, затем снова на фото, затем вновь на молодого человека, Юлия сказала: – Вот вы вроде не похожи с матерью, ты больше в отца, но я все равно будто бы где-то ее видела раньше… Наверное, у вас схожий нрав.  – Она была очень доброй, – улыбнувшись, ответил Матвей. – Стараюсь быть таким же.  Юлия поставила рамку на стол и присела напротив.  – Почему ты не хочешь, чтобы я участвовала в делах кружка? – прямо спросила она. Матвей смутился, задумался на пару мгновений, на лице его выступили красные пятна. Юлия тоже почувствовала неловкость – все указывало на правоту Ларисы. – Потому что вы ответственны за судьбы нескольких людей, – медленно проговорил он, будто подбирая слова. – А еще, за память о вашем деде. А делами кружка могут заняться и люди помельче, вроде нас. Мы справимся и сами. Думаете, легко будет ребятам остаться в движении, если из-за нас кто-то пострадает?  Об этом Юлия не думала – и правда, это будет большое потрясение. Но все равно она чувствовала облегчение: хотя бы Матвей был против участия из рационального интереса в первую очередь, а уже потом – из-за симпатии.  – Пусть пока все будет, как есть, – примирительно сказала Юлия. – А там уже вы привыкнете к занятиям и уйдете в свободное плаванье.  Матвей ее решения не одобрил, но и отговаривать не стал. Отчего-то он чувствовал наедине с Юлией жуткую неловкость, и она, осознав это, оставила его в покое. Молча они условились к разговору этому не возвращаться.  Дела молодежи, как шутливо называла их про себя Юлия, шли неплохо. Кружок собирался то на одной квартире, то на другой для конспирации, как посоветовала Женя. И вот однажды, когда места не нашлось, Вадим попросился провести занятия в их доме. Юлия не без колебаний, но согласилась. И во многом это была заслуга Жени.  – Ну мне же хочется послушать, ну пожалуйста! – по-детски капризничала она в тот день. – Хоть посмотрю на них всех – а то пишу, а для кого, не знаю… – А если придет полиция? Если тебя раскроют? Ты же будешь в соседней комнате!  – Да больно им нужно будет штурмовать вашу спальню! Посадите их в библиотеку, а я буду слушать тут тихонечко…  Когда Женя говорила о кружке, в ней было столько огня и жизни, что Юлия невольно вспыхивала тоже пламенем решимости. Ей не хотелось, чтобы девушка, как сгоревшая спичка, почернела вновь, и Юлия понимала, что для того ей нужно было восстановить не только здоровье, но и боевой дух, а поэтому – согласилась. Матвей, конечно, был против, и в день встречи двигался скованно, будто солдатик на шарнирах. Помогая Юлии расставить чашки, он все время бормотал что-то себе под нос и смотрел прямо, хмурясь даже больше, чем Вадим обычно. Тот же, напротив, был необычно светел. Даже тяжеленный самовар принес с такой внешней легкостью, будто и впрямь готов был горы свернуть.  – А все-таки хорошо с надежным плечом, – говорил он. – Да, Мотя? Матвей отстраненно кивнул. Вадим, увидев его упаднический дух, похлопал товарища по плечу.  – Ты говорил, что мне нужно быть помягче. И знаешь – ты был прав. Это значит, в спорах рождается истина, и мы очень скоро к ней придем. В этот миг раздался стук в дверь – пришли кружковцы. В библиотеке в тот вечер было особенно уютно: Юлия, что привыкла к уединению и обычно едва ли могла терпеть кого-то в своем пространстве, с теплотой в груди наблюдала за тем, как молодые люди рассаживались, тихо переговариваясь, вокруг стола.  “А ведь у меня тут тайное общество собирается”, – думала Юлия. – “Дед был бы доволен”. Это были простые ребята, но ведь и декабристы сверхлюдьми не были. Да, спустя полвека они казались возвышенными героями, но сколько раз дед рассказывал истории о том, как они с товарищами, надеясь напугать власти, выдавали за революционные собрания простые вечеринки, как спорили, ссорились, не знали порой, куда идти дальше, как действовать. Ничем не отличались они от этих юношей. Разве что было их в разы меньше. Это время ныне было другое – как бы не старалась власть, общество пробуждалось… Обсуждали Бакунина. Юлия села в углу за свою работу, но порой прислушивалась к прениям и была приятно удивлена. Никаких лишних споров, перебиваний, все шло по одной системе. Сначала Боря зачитал небольшой доклад о судьбе Михаила Александровича, потом ему задавали вопросы – их было много, особенно об участии Бакунина в европейских революциях, о которых присутствующие знали немного – но Вадим держал разговор в рамках и не позволял его затягивать. После каждый начал по очереди рассказывать небольшие отрывки из выбранного произведения, остальные дополняли, спорили, если нужно, порой шутили, но в меру. И все это было так по-доброму, особенно за самоваром, что Юлия невольно оставила книгу и начала слушать внимательно ребят.  Прямо-таки спор у них завязался позже – но это для подобных сборищ вещь была неизбежная. Говорили о деле насущном – о революционности народа.  – Мы не знаем русского крестьянина, но и Бакунин его не знал, – рассуждал Вадим. – Зато его увидели народники, что ходили в деревню, и нашли народ забитым и необразованным. Окажись Бакунин прав, будь крестьянин и правда бунтовщиком по своей природе, вся страна бы уже поднялась… Выходит, нужно искать другие пути, нужно действовать своими силами? – Народ нельзя списывать со счетов, – возражал Боря. – Маленькими шагами мы сумеем заслужить его доверие… – Нужно время и свобода действия – у нас этого нет, – ответил ему парень в косоворотке. – Помнишь большой процесс? Жандармы повязали всех, даже тех, кто не вел пропаганду – просто за то, что полезли к крестьянам.  – Вот-вот, – согласился Вадим. – Да и взгляните, скажем, на нас. Без помощи мы тыкались, будто слепые котята. Да, рано или поздно мы бы к чему-то пришли, но помощь была очень кстати. Помните “Исторические письма”? Мы должны стать теми личностями, что помогут обществу двигаться вперед! Вадим, рассуждая, дышал очень быстро, будто бежал, задыхаясь. С непривычки, должно быть: обычно он больше думал, а не говорил. Юлии, что от своих знакомых многое знала о “хождении в народ”, что много и лестных и нелестных выражений слышала в адрес Бакунина, хотелось вмешаться, но она держалась в стороне. По итогу, чтобы не отвлекать ребят, она решила заглянуть на минуточку к Жене. – Ну как тебе? – шепотом спросила она, заперев за собой дверь. Женя, что сидела, поджав ноги на стуле у двери, улыбнулась. – Хорошие ребята, – тихо ответила она. – И главный у них ничего так: резковат, но зато рационален. Побольше бы ему демократичности разве что. А то говорит, как режет. Женя вроде как и критиковала Вадима, но в голосе ее чувствовалось тепло. Юлия невольно заулыбалась – все-таки была у этой девушки тяга к людям с диктаторскими замашками.  – Маленькие они все еще, – ласково сказала она. – Искорки, – пожала плечами Женя. – Они еще загорятся… Может и меня потом добрым словом вспомнят.  – Ну вот видишь – уже не зря сбегала. Женя слабо улыбнулась, ломая пальцы от еле сдерживаемого воодушевления.  – Да, – прошептала она. – Верно. Да и ваше гнездо, видите, принесло пользу. Дед бы ваш гордился.  Юлия почувствовала, будто по сосудам-струнам ее сердца мягко провели пальцами и нежная музыка заиграла в груди. Ей было хорошо, спокойно. С этим настроением она приоткрыла дверь в библиотеку. Кружковцы, чьи полные азарта лица освещены были теплым светом лампы, спорили уже на новую тему: один из ребят-рабочих, что был сыном переселенцев, доказывал, что будь “хождение в народ” в Сибири, оно бы увенчалось успехом, ведь здесь меньше полиции. Под его влиянием уже чуть ли не половина кружка собиралась завтра же бежать проповедовать социализм среди переселенцев. Вадим же их пыл пытался осадить – говорил, что самим еще нужно набраться ума.  Выслушав пару кругов спора, Юлия обернулась и посмотрела с многозначительной улыбкой на Женю, что отсела в другой конец комнаты.  Та усмехнулась ей в ответ, но тут в коридоре послышались быстрые шаги, а затем тяжелый стук в дверь. Юлия испуганно обернулась, быстро проскочила назад в библиотеку, и, взглянув в побледневшее лицо Жени, захлопнула и заперла за собой дверь. Ребята резко замолчали. Вадим поднялся с места и встал перед товарищами, как крепостная башня на пути врага. Юлия поравнялась с ним, отперла дверь. За ней стояла Настасья, но женщина не успела ничего прочитать на ее испуганном лице, ведь спустя мгновение большая рука в синем рукаве толкнула кухарку в сторону.  Юлия невольно сделала шаг назад. Скуратович снял шапку и спросил ехидно: – Ну, хозяйка, тут в якобинский клуб принимают? [1] Н.И. Костомаров (1817-1885) – российский историк, этнограф, писатель, известный украинофильскими взглядами. [2] Юрий Хмельницкий – один из гетманов Украины; несмотря на то, что являлся сыном и преемником Богдана Хмельницкого, при котором произошло присоединение Запорожья к Москве, на протяжении периода своего гетманства колебался между Россией, Турцией и Польшей.