VI

Вадим решительно шагнул вперед, чтобы защитить Юлию, но та жестом дрожащей руки остановила его. Страх обжег ее всю, первая мысль была – броситься оправдываться, но она знала – так будет только хуже. А поэтому сжала себя за горло невидимой рукой и, пока первый испуг не прошел, не отпускала и стояла молча. Скуратович все это время внимательно вглядывался в ее лицо и усмехался в усы. Настасья стояла рядом, теребила в руках его шинель, а другие жандармы, маячившие за их спинами, со скучающим видом рассматривали интерьер в гостиной.  “Не больно-то серьезно они настроены”, – попыталась успокоить себя Юлия, чувствуя, как паника, будто кипящее молоко на огне, пенится, устремляясь вверх. Стараясь сохранять твердость, даже насмешливость, она приподняла бровь и с вызовом человека, что не в чем себя не находил виновным, взглянула на Скуратовича.  – Не понимаю, о чем вы, – отчеканила она.  Скуратович поджал губы, все еще улыбаясь, и ответил все так же насмешливо: – А мне птичка на хвосте принесла, будто вы здесь нелегальные кружки собираете. Или все эти молодые люди, – Скуратович мимо Юлии прошел в библиотеку, – тут просто так собрались?  – Мы занимаемся уроками, – твердо сказал Вадим.  – Неужели? – с притворным удивлением спросил Скуратович, выпучив глаза. – И они тоже? – Он указал на двух парней из рабочих, что ни в какой семинарии не учились. Те потупили глаза в пол. – И вот этот? – Скуратович кивнул в сторону Матвея. Тот залился краской и спрятал лицо. Скуратович поднял со стола книжку – спрятать ее не успели. Пробежавшись глазами по заголовку, он усмехнулся, подкручивая ус. – Это теперь попов бунтовать учат? Мне, конечно, один перец как-то заявлял, что анархия – это христианский идеал, но я не думал, что об этом уже пишут в книгах!  Юлия молилась на человека, что успел хотя бы конспекты от жандармов спрятать. Но книгу Скуратович нашел – и это был компромат. На нее и на всех остальных. Голова ее лихорадочно работала – нужно было выкручиваться, но как? Не могла же она просто откреститься от этой сходки? И тут Скуратович снова нашел ее взглядом, поднял книгу и потряс ею перед носом женщины, будто бубен. А затем спросил размеренно: – Вы же, конечно, об этом непотребстве не знали?  Юлия похолодела. Она не могла понять – он издевался? Или правда предлагал ей выход? Первой мыслью ее было встать на защиту ребят, но тут Скуратович, чтобы не толкаться с кружковцами в тесном пространстве между столом и окном, отошел к двери в ее спальню. Двери, где теперь была Женя. Если в доме теперь будет обыск (а если она признается в свое вине, обыск будет) – это конец.  – Или знали? – с напором спросил Скуратович. Юлия обвела ребят взглядом. Все были бледны, недвижимы. Вадим хмурился, пряча глаза в щелках век, бугры двигались под его кожей – он думал. Матвей, весь красный, смотрел в стол и не дышал. Все зависело от нее. Она должна была что-то сообразить. На что ей были годы чтения, если те не научили ее думать? – Конечно, я знала. Юлия произнесла эти слова медленно, смотря Скуратовичу в глаза. И впервые за год их знакомства она увидела на его лице тень удивления и даже досады.  Вот только выпад ее еще нужно было развить – план атаки она придумывала на ходу. – И я сама пригласила ребят и сама вела занятие.  – И о чем же занятие? – неожиданно растерянно спросил Скуратович. – Неужели вы говорили о Бакунине? Юлия почувствовала прилив сил: даже если теперь она себя закопает, хотя бы планы врага она уже спутала.  – Да, о нем. Как о явлении нашей отечественной мысли – не более. Вы же знаете, что я изучаю жизнь своего деда, его идеи. Вот я и рассказывала ребятам, как они отразились в идеологиях уже нашего времени. И идеологии эти я рассматривала исключительно как феномены – не как руководство к действию, что, конечно, было бы противозаконно… Скуратович широко улыбнулся. Казалось, что придумка Юлии пришлась ему по душе.  – Но при этом рассказывали вы только про социалистов? – играючи спросил он, будто кот, что не хотел отпускать попавший в его лапы бантик.  – Вовсе нет, – продолжала придумывать Юлия. – Я и про либералов, например, говорила. Декабристы предвосхитили многие реформы Александровской поры. Да даже император Николай в начале царствования поручил Кочубею изучать проекты декабристов – вы не знали? – А Бакунина мы обсуждали, как сторонника панславизма, – включился в разговор Вадим. Скуратович резво обернулся, будто молодой человек бросил ему мяч. – Эта идея как раз была еще у общества объединенных славян, которые примыкали к южанам. А теперь это очень злободневно: наша страна – освободительница Балкан, братьев-сербов, болгар и прочих. Скоро и до общеславянской империи недалеко. Видите, даже злодеи в чем-то бывают правы. Скуратович выслушал молодого человека с интересом. Юлия, обретя поддержку и уверовав в успех своей идеи, уже успела выдохнуть. Но вдруг Скуратович сделал шаг назад и оперся спиной о дверь, вновь взглянув насмешливо на Юлию. Та снова ощутила жар. Он будто знал, чувствовал, как ищейка… Приняв устойчивое положение, Скуратович скрестил руки на груди и ногу закинул на ногу. А затем сказал буднично: – Ну тогда продолжайте.  – Простите? – опешила Юлия.  – Продолжайте ваше верноподданническое собрание. Я вот, брат русичей, белорусич, может тоже хочу послушать про славянскую империю, – Скуратович, улыбаясь, обвел взглядом комнату и глянул через плечо на дверь позади. – Но если вы уже кончили, я и другим чем-нибудь могу заняться. Обыском, скажем.  Юлия тяжело вздохнула и закрыла глаза, сердце ее колотилось. Значит, он все равно хотел ее забрать? Или просто издевался? Она взглянула на Скуратовича, тот лукаво смотрел на нее. Затем она покосилась на Вадима. В глазах его была та же мысль, что и у нее – власть нужно было развлечь, а там, быть может, и пронесет.  “Не Обнорский и слава богу”, – подумала Юлия, вспоминая холодного и острого, как стилет, начальника управления. – “С этим можно и сыграть”. Она забрала у Скуратовича книгу. Тот поставил у двери в ее комнату стул и вальяжно расположился на нем, пока Юлия, пользуясь затишьем, соображала, о чем говорить дальше, чтобы случайно не сболтнуть лишнего.  – Итак, – осторожно подбирая слова, начала она, глотнув для смелости чая. – Как я уже говорила, и члены общества, и Бакунин, и многие представители нашей нынешней власти сходятся на мысли, что объединение славянских народов под единой властью могло бы создать очень жизнеспособное, культурно-развитое образование. Устройство его, они, разумеется, видели по-разному, как и отношения между народами: если наше государство видит русский народ как образующий для будущего государства, общество соединенных славян и Бакунин выступают за федеративное устройство, за их самостоятельность. Возможно, если учесть, как взрывоопасны многие земли, в этом есть немного здравого смысла… Юлия хотела сказать что-то вызывающее, чтобы совсем уж не лебезить перед Скуратовичем, но, взглянув на него украдкой, поняла, что перестаралась. Улыбка на его лице, прежде даже добрая, вдруг превратилась в ехидную гримасу.  – А эти земли, по-вашему, согласятся на такие подачки? – едко спросил он. – Польша, например? – Многие поляки поддерживают идеи национального равенства и… – Чепуха, – отмахнулся Скуратович. – Вы когда-нибудь толковали с националистами? Не с этими облезлыми котами, что тут обитают в ссылке – этим пинка под хвост уже дали, они смирные. Я говорю об орлах восстания, – тон его отлил сарказмом, и он гордо поднял голову, – что на деле оказались общипанными петухами, но очень любили кичиться своей великой историей. У вас в голове есть свободные крылатые гусары и страшная русская орда во главе с деспотом, но это же чушь! – Скуратович рассмеялся. – Они такие же имперцы! Им подавай Речь Посполитую от моря до моря[1], а не народовластие и равенство всех. Вы бы хоть знали, кого защищаете. Юлия была изумлена – от кого-кого, а от Скуратовича она не ожидала таких рассуждений. И уж тем более, такой чувственности: на лице у него было написано искреннее презрение, лишь немного прикрытое ехидством. – Нельзя всех равнять, – вмешался один из ребят, правда побаиваясь смотреть на жандарма. – Ныне много поляков-социалистов, да и просто просвещенных людей, что не хотят мстить русским, не хотят нас угнетать. И они нам не враги… – Правда? А когда вам западные земли делить нужно будет, Прибалтику, Причерноморье, а? Тоже будете друзьями? – Будем договариваться, – отрезал Вадим. – Как цивилизованные люди. Скуратович тяжело вздохнул, прикрыл глаза и сказал: – Вы здесь сидите в своей Сибири и не знаете, какой кипучий котел – Европа, – он открыл глаза, но взгляд их был направлен далеко. – Не знаете, как люто люди могут ненавидеть друг друга из-за глупостей и обид столетней давности… – Поэтому и нужны идеи, что могут объединять всех людей. Это сказал Матвей – все еще красный, он смотрел в стол, пряча глаза за длинными ресницами.  – И мы должны нести принятие и мир, а не еще больше разжигать ненависть. Скуратович посмотрел на него утомленно и ответил: – Пошлют тебя, пан, на твоей родине куда подальше с такими словами. Там, где пролилась кровь, только железо поможет.  – А вы пробовали с этими людьми говорить? – тихо спросила Юлия. Скуратович внимательно посмотрел на нее, погладил усы, вспоминая что-то, и ответил: – Бывало. Но вешать их оказалось легче.  В воцарившейся тишине Скуратович поднял руку и постучал по одной из медалей на мундире. Юлия оправила пенсне дрожащими пальцами и даже издалека разглядела надпись на ней – «За подавление польского мятежа». Тонкий писк сорвался с губ женщины, и в тот же миг оцепенение спало и с ребят – несколько возмущенных возгласов прорезали комнату. Юлию передернуло, дрожь побежала по телу. Матвей впервые поднял взгляд, побледнел, став белым, как колпак висельника, и посмотрел на Скуратовича прямо. Рука его, спокойно лежавшая на столе, сжалась в кулак. Скуратович заметил это и сказал вкрадчиво: – Не дури, пан. Хуже будет. Матвей сжал губы и промолчал. Глаза его блестели и были полны праведной ярости. За него сказал Вадим: – Эти люди жизни отдали за свою идею – уже это ставит их выше вас.  – Ну умерли они – и что? – пожал плечами Скуратович. – Стало Польше лучше жить? Ну разве только тем, что из нее лишних умников выслали. А так пришлось ошейник подзатянуть. Может и не было бы того, коли бы не рыпались и сидели смирно. Живы бы хоть были. А так – ать и все! Пан упал, пан пропал!  – Да лучше пропасть, чем жить бесцельно, – сказала Юлия. – Погонами сверкать, да малышню гонять.  Скуратович покачал головой, ухмыляясь одним уголком рта. В глазах его Юлия разглядела тяжелую мысль, быть может, воспоминание. И вдруг ей стало тоскливо видеть его таким – она так привыкла к его задору и вечной жесткой веселости, что теперь его лицо напоминало ей неестественную маску. Не хватало этой издевательской улыбки.  – Глупые вы, – поднимаясь с места, сказал Скуратович. – Верно сказали, Юлия Лавровна: малышня! Без вас они бы заниматься не смогли, в этом я теперь уверен. Не вышли еще умом.  Юлия поднялась следом, и голова ее от облегчения слегка закружилась. Поверил!  – Что же насчет вас, – обратился Скуратович уже к ней одной, – книжку отдайте. И чтобы впредь никаких сходок и никаких запрещенных книг! Если я в ваших руках еще хоть одну увижу – обыщу весь дом, каждый угол! – он говорил медленно, грозя ей пальцем, дожимая каждое слово. – И чуть что – окажетесь в тюрьме. Ясно вам?  Юлия сглотнула, смочив пересохшее горло, и кивнула. Гора упала с ее плеч. Один из жандармов хотел возразить Скуратовичу что-то, но второй, что зевал на протяжении всего разговора, вовремя того одернул. Настасья, будто лакей, развернула перед Скуратовичем шинель, тот оделся в нее, не брезгуя услужливостью пожилой женщины, и вдруг топнул ногой.  – Я кому сказал, молодняк?! – гаркнул он. – По домам!  Началась давка. Все разбирали одежку в жуткой тесноте, пытаясь не выдать ни страха, ни облегчения, ни ликования. С Юлией молодые люди прощались сдержанными рукопожатиями, но в глазах их светилось такое восхищение, что женщина сама готова была себя расцеловать. Последним залитый водой коридор покинул сам Скуратович. Наклонившись к Юлии, он сказал еще раз, очень строго: – Не борзейте, Юлия Лавровна. За книжку я вас посадить не смогу, но если узнаю, что вы и впрямь из этих оболтусов партию делаете – засужу как миленькую! [1] Речь Посполитая – объединенное государство, сформированное в результате объединение Великого княжества Литовского и Польского королевства в 1569 году и переставшее существовать по результатам разделов Польши между Россией, Австрией и Пруссией в XVIII веке. На пике могущества объединяла земли Польши, Литвы, Украины, Беларуси, а также часть территорий России, Латвии, Эстонии, Словакии и Молдавии, то есть значительный регион от Балтийского до Черного моря. Для польского национально-освободительного движения XIX-XX вв. была идеалом национальной государственности.