VIII

Женя переоценила свою силу воли. Не прошло и пары дней, как она с ума начала сходить от безделья. Но ничего уже сделать было нельзя: Юлия с Вадимом переговорила, и тот не без сомнений, но согласился вести кружок сам. Вот и приходилось девушке снова коротать часы за ходьбой, упражнениями и злоключениями Флорена.   – Как можно две страницы описывать сыр? – бурчала Женя. Юлия, занятая описями, только посмеивалась.  – Может все-таки поможешь мне? – спросила она. Юлия видела, что Женя с каждым разом все сильнее колебалась: будто морфинистка, вкусив сладость работы, она теперь еще сильнее жаждала ее. И вот сырная лавка парижского рынка нанесла ей решающий удар. – Ладно, – проворчала Женя, не без облегчения убирая Золя в сторону. – Что там у вас… Юлия еще до этого долго думала, за какую работу ее посадить – так, чтобы было и легко, и интересно. И тогда она вспомнила о переписке деда с Пестелем, так до конца и не разобранной. Конечно, ей и самой хотелось бы почитать письма, но она это сможет сделать и в готовом конволюте. “Буду читать аккуратную книжку, отдыхая с чашкой чая”, – думала Юлия. – “И мою гостью вспоминать…” Но пока аккуратной книжки не было, она положила перед Женей три стопки, из которых две, с еще не разобранными и соединенными письмами, были в жутком беспорядке.  – Ты же знаешь французский? Хорошо. Дело не пыльное – сперва смотри на даты и раскладывай письма по порядку: сначала письмо деда, затем его отпуск, потом ответ Павла Ивановича. Но сами письма тоже читай: во-первых, могут быть ошибки в датировках, а во-вторых, там может быть что-то интересное. Возьми журнал – рисунки, пометы, какие-то особо интересные места выписывай сюда… Женя принялась за работу, Юлия наблюдала за ней краем глаза. Сперва девушка двигалась медленно: сидя по полчаса за каждым письмом, она привыкала к почерку, к манере речи и почти все время хмурилась от умственного напряжения. Но часа через три, когда яркий свет с улицы, отраженный от снега, сменился сумерками, загорелась лампа, дело пошло быстрее. Да и Женя уже не выглядела как замученная уроками гимназистка за домашним чтением. Глаза ее резво бегали по строчкам, губы складывались порой в улыбку, она усмехалась, вчитывалась с интересом в отдельные места и каждое письмо откладывала с тоской. Спустя какое-то время Женю начало даже немного подергивать, будто от какого-то подавленного желания.  – А можно мне кое-что выписывать для себя? – застенчиво спросила она вскоре. Юлия удивилась, но возражать не стала, подумав, что Женя объяснит ей цель такого порыва, но та только взяла бумажку и стала с усердием выводить на ней выписки.  Теперь она часто стала скрипеть пером, но на темп работы это повлияло мало: до четверти переписки она дошла к вечеру, и Юлия ее темпом была довольна. Но еще больше радости у нее вызывали Женины порозовевшие щеки, блеск ее глаз – работа явно пришлась девушке по душе. – Я и не думала, что Пестель так тепло и красиво писал, – с тихим восторгом говорила она, разбирая письма по шкатулкам. – Гуга его очень хвалил всегда, но описывал по-своему – как человека железного, холодного. А оказалось, он так мягок был с друзьями… Когда не спорил, конечно, – девушка рассмеялась. – И вашего деда называл “Горихвосткой”, так мило. – О, это не только он, – отозвалась Юлия. – Это еще с армии было дедово прозвище – оно было в ходу у всех его товарищей. И да, когда они с Пестелем спорили, он называл его… – “Упрямым птицем”, – рассмеялась Женя. – Да, это очаровательно!  – Рада, что ты прониклась, – тепло ответила Юлия, запирая шкаф. – А что, кстати, ты выписывала? Женя посерьезнела и прижала к себе листочки, будто бы в них было что-то секретное. – Пока не скажу. Потом. Записки Женя спустила к себе в подвал. Всю ночь Юлия слышала шорохи и скрип пера, что доносились снизу, и гадала, чем таким девушка занималась. Она помнила, что до ареста Женя увлекалась написанием статей, и даже предполагала робко, что могла что-то написать и о ее деде… Утром Юлия открыла подвал и чуть не поседела от ужаса. Внизу всегда было очень холодно, поэтому Женя спала в двух одеялах. Но теперь она, закутавшись в них, лежала грудью на принесенном Юлией столике, будто большая бабочка, так и не выбравшаяся из кокона. Женщина бросилась к ней, повернула к себе лицом. Женя тут же очнулась и посмотрела на нее сонно.  – Все хорошо? – подрагивая, спросила Юлия. Женя кивнула. – Просто записалась немного… И уснула. Юлия перевела взгляд на стол и увидела на нем множество исписанных листов. Но прежде чем она успела прочитать хоть что-то, Женя, освободившись из кокона, сгребла их и спрятала под одеяло.  – Пока не покажу, – ревниво сказала она. – Рано. Эту ночь и две следующие Женя почти не спала, писала, а днем продолжала сидеть за письмами. Юлию это ее внезапное увлечение пугало, но пока она лишь наблюдала за девушкой – главное, чтобы от опытов таких ей не стало хуже. А хуже ей не становилось, даже напротив, возбужденный блеск вновь загорелся в ее глазах, движения стали бодрыми и острыми, она казалась как никогда живой. И даже когда приступ головокружения или тошноты вынуждал ее прилечь ненадолго, едва только ей становилось легче, Женя вставала и шла работать.  Такая ее прыткость вынуждала Юлию быть в сотню раз осторожнее. Приходилось вечно осаждать Женю, чтобы та не говорила слишком громко, слушать, не ходит ли кто за дверью, чтобы случайно не выдать лишнего человека в доме. С едой тоже приходилось непросто: что-то Юлия забирала из кухни потихоньку, что-то просила сама у Настасьи, но каждый раз тряслась, ведь прекрасно видела, что у кухарки ее внезапный аппетит вызывает подозрения. Но особенно, конечно, Юлия стала шугаться от Матвея и Вадима. Ни на миг она не могла поверить в предательство кого-то из них. Но когда она случайно сталкивалась с кем-то из молодых людей в коридоре, когда они слышали ее разговоры с Настасьей или случайно оказывались неподалеку от библиотеки, пока Юлия была там с Женей, нервная дрожь пробегала по ее телу. Больше всего женщину смущали их вечерние посиделки в столовой, всего за одну комнату от библиотеки. Уже второй вечер подряд после визита Скуратовича они просиживали там допоздна, обсуждая дела кружка. Порой Юлия выходила к ним на разведку. Ничего подозрительного не замечала, напротив, молодые люди даже еще больше чем раньше увлечены были своим делом, но короед подозрения продолжал выгрызать дорожки на ее сердце.  – Сегодня вечером у нас сбор, – с увлечением говорил Вадим. – Пара ребят отпала после прошлого раза, но ничего – меньше опасность, что кто-то нас сдаст. Да и вести на первых парах будет полегче… – И как, вы уже подготовились? – удивлялась Юлия. – Да, хорошая была школа. Мы логику ухватили – это главное. – А не страшно вам снова собираться?  –  Fortes fortuna juvat[1], – улыбнулся Матвей. – Ради просвещения, ради кругозора стоит рисковать. В гимназиях и семинариях думать не научат. – Ты сам себя слишком не обличай, – сказал Вадим, похлопав товарища по плечу.  – Vincit qui se vincit[2], – возразил Матвей. – Всегда нужно оглядываться на пройденный путь. Вадим нахмурился. – А если найдешь его бессмысленным? Топиться? – Нет. – Матвей пожал плечами. – Продолжать идти. Юлия смотрела на молодых людей: оба они были скупы на яркие эмоции, но теплые нити дружбы все равно незримо связывали их. И, как бы ни были они внешне непохожи, точно скала и ветер, невозможно было поверить, что один из них способен на предательство. Даже теперь, когда они, собираясь в морозную ночь на собрание, заворачивались в бедные пальтишки, заматывались шарфами по глаза, что блестели прямотой и честностью молодости, Юлия не видела в них ни малейшей тени лжи. – Ни пуха, ни пера, – обеспокоенно, но с надеждой сказала она. – К черту, – глухо откликнулся Вадим из-под шарфа. Матвей взглянул на него и согласно моргнул. Юлия заметила невольно, что стоило ей отойти от дел кружка, и он стал заметно спокойнее – подозрения Жени не подтверждались, и это не могло не радовать.  И снова весь вечер они вдвоем просидели за работой. Женя за день разобрала стопку до половины и теперь писала свои заметки. Около одиннадцати часов она показательно поставила точку, пробежалась по написанному глазами. Затем робко выглянула на Юлию из-за листов и толкнула бумаги к ней: – Вот, посмотрите.  Пока женщина читала ее четырехдневный труд, Женя объясняла его суть. Рассказывала она неловко, будто оправдываясь, но Юлия не обращала на это внимания – текст говорил сам за себя.  – В переписке шел спор о предпочтительном строе России, – все больше смущаясь, поясняла Женя. – Очень интересно было читать, как ваш дед идет к идее республики, да и сам Пестель от письма к письму левеет. Тут есть и про книги, и про исторические примеры, которыми они вдохновлялись, и их личные рассуждения… Правда сам спор довольно отрывочен, перемежается с личным, с делами армии, да и читать его вот так по письмам не очень удобно, так что я его восстановила. Постаралась, по крайней мере… – И неплохо постаралась, – добавила Юлия, все дальше продвигаясь по тексту.  Она не могла поверить, что подобное было написано о ее деде. Юлия читала Карамзина, Соловьева, Костомарова, но все они писали о делах минувших веков, опирались на летописи, выдумывали легенды о давно ушедших людях. И вот – такой же труд, но про ее деда. Это казалось слишком неправильным, казалось вторжением в маленький мир их семьи, и Юлия чувствовала, как невольно краснеет. Но с другой стороны, а не было ли это историей? Маленьким кусочком большого полотна? Причем написанным с уважением и тактом, с цитатами, по настоящим письмам, к тому же с выходом на проблемы настоящего: Василий Иванович спорил с Пестелем и о другом, о крепостном праве, о буржуазии и прочем, но Женя выбрала именно то вопрос, что и теперь, полвека спустя, беспокоил всех – вопрос о жизнеспособности самодержавия, о его справедливости. И через темы, что вызывали у двух ушедших в мир иной людей горячие споры, она очень точно била в те точки, что болели до сих пор.  – Признаюсь, я немного смущена, – сказала Юлия, оправляя пенсне. – Но это… безумно талантливо.  Женя покраснела и опустила взгляд.  – Позволишь немного критики? – Конечно! – с нетерпением воскликнула Женя. – Ругайте, разносите – я все исправлю! Это же так интересно! Юлия усмехнулась ее внезапному энтузиазму. – Смотри, я дам тебе пару книг деда – Руссо, Монтескье и еще несколько – оттуда он во многом черпал вдохновение, там можно найти интересные заметки. И еще нужно почитать кое-что из моих рукописей, записанных со слов деда – там как раз есть его рассказ о том, как он стал республиканцем. Только сразу скажу, да ты после писем и сама увидишь, он очень сильно все упрощает. Это, кстати, нужно и в работе твоей учесть: уж больно гладко у тебя тут все развивается, а дед постоянно сомневался, откатывался назад в своих воззрениях, потом снова передумывал – живой человек все-таки…  – Согласна, – кивнула Женя. – И еще нужно учесть, что он же военный. Это определенное мышление, что мало вяжется с демократизмом на практике, верно? – Точно. И таких нюансов много.  Статья была хорошая, но требовала доработки. Юлия даже подумать не могла, где подобная вещь могла быть опубликована, да и цензура не пропустила бы ее, но почему-то ей очень захотелось довести начинание Жени до ума. А поэтому она всю библиотеку перерыла в поисках материалов, что могли дополнить небольшую страничку большой истории декабризма. Первый вариант статьи ею с Женей был признан черновым, и они вместе принялись делать на нем заметки, продумывать, какие места и чем еще можно было дополнить.  За этим делом они просидели до часу ночи, и под конец, с готовым планом, довольные, сели отдыхать. Юлия согрела самовар, и в натопленной библиотеки, под завывания вьюги и тихий треск старых досок они в тишине пили чай с приготовленными Настасьей кренделями, освобождая голову от забот и нежась в ощущении выполненного хорошего дела.  – А все-таки из вашей работы может выйти толк, – вдруг признала Женя. – Есть простор для агитации.  – При этой власти – вряд ли, – возразила Юлия. – Мне не уйти в подполье из-за дома, а легально такое не издашь… Так что давайте, делайте поскорее революцию. А то я помереть успею, а моя работа так и не увидит света. Женя рассмеялась, а затем посмотрела задумчиво на свой чай, в котором плавали по кругу крошки от кренделя.  – Вы правда этого хотите? – спросила она. – Чего? – Революции. – А почему ты спрашиваешь?  Женя немного помолчала, подбирая слова. – Просто вы другого склада человек, – сказала она наконец. – Более домашний, чем я. Да и знаете, я так много читала о революциях, что не верю в то, что они могут быть бескровными. Вы не боитесь, что все это, – она обвела взглядом библиотеку, – потеряете? Юлия горько усмехнулась.  – Конечно, я много думала об этом. Задавала себе вопрос, для кого я работаю, но каждый раз понимала, что все же для людей. Для деда, его товарищей, для нашей семьи и для всех, кому их история может быть интересна. И если так выйдет, что людям этот дом будет нужен под, не знаю, школу, приют, да или просто для какой-нибудь семьи – я не стану возражать, не поставлю культуру выше человеческих судеб… – Юлия почувствовала липкую жалость к себе самой и поспешила отбросить это настроение. – Но я, конечно, желала бы другого. Чтобы ценность этого дома при новой власти осознали, чтобы он стал музеем или чем-то в этом роде… – А если его отберут у вас? Передадут в собственность общества. – Пусть будет так. Стану здесь наемной работницей – все равно рантье из меня никудышный, я не умею распоряжаться большими деньгами. Юлия рассмеялась, Женя тоже, но как-то вымученно. Все еще рассматривая свой чай, она сказала: – Что же, надеюсь, все сложится. Точнее надеюсь, что мы сами все сложим. И без лишних потерь… Взгляд ее стал мутным, она отставила чашку в сторону и притянула к себе колени, обняв их руками. Юлия посмотрела на нее сочувственно и произнесла: – У всего есть цена. – Да, – тихо сказала Женя. – Но страшно даже не это. Страшно заплатить ее и ничего не получить взамен. Или даже сделать хуже. Она поежилась. Юлия поднялась, укутала девушку пледом, а затем подошла к шкафу, достала оттуда один из альбомов с акварелями и присела рядом с Женей – бочком, ненавязчиво, но девушка все равно тут же скосила глаза на альбом. – В умении взять на себя такой риск, должно быть, и есть смелость, – тихо сказала Юлия. – Та самая, что отличает выдающихся людей от обычных. Умение перешагнуть страх перед своим отражением, оставить суд потомкам и просто делать то, что считаешь верным – для этого нужна большая моральная сила.  Женя взглянула на нее из-под бесцветных ресниц, убрала выпавшую из-под платка прядь за ухо и хмыкнула тихо.  – Знать бы, где ее найти.  Юлия уж тем более не знала ответа на этот вопрос – она человеком борьбы не была. И все, что могла теперь сделать, это подлить своей гостье чаю и накормить ее сладким. Уж наверное, сила была не в кренделях, но Женя от ее заботы становилась чуть живее, светлее, и это не могло не радовать.  Юлия открыла альбом. Он хранил в себе одни самые последние работы деда, написанные тогда, когда он уже начал терять понемногу остроту зрения и твердость руки. Но талант его от порывистости перед ликом уходящего времени стал только ярче… – Я забываю лица… – в ужасе шептал Василий Иванович в те дни, и ночи напролет, убивая и так тускнеющие глаза, проводил за портретами товарищей. Юлия – ей тогда было едва ли десять, и все взрослые казались ей одинаковыми в своей огромности – поражалась тому, как дед мог помнить до морщинки, до изгиба подбородка каждого своего товарища. Повзрослев, она подумала было, что Василий Иванович мог путаться, додумывать, но потом она собрала копии изображений многих его друзей у их знакомых и родных и еще больше изумилась тому, как точна была память старого человека. Для себя она объяснила это, быть может, слишком романтично – ей казалось, что ничего лишнего, ничего, что не было бы подчинено логике внутренней силы, не было в образах этих людей, а потому вспоминать их черты было также легко, как верно написанный стих. Женя следила за мелькающими портретами с благоговением. Порой, неосознанно будто, она протягивала к ним руки и касалась тонкими пальцами шершавых от воды и краски щек, розовых лишь только на бумаге. Особенно долго она держала страницу с Пестелем – вглядывалась в его лицо, будто не могла узнать старого друга. – Он здесь другой, – произнесла она наконец. – Мягкий, будто ребенок… Юлия присмотрелась к портрету. Женя была права – Пестель и правда казался здесь мягким, округлым и что-то ребяческое виделось в упрямом его взгляде. – Я не задумывалась об этом, – призналась Юлия. – Наверное, дед иначе его видел – как человека, а не сурового диктатора… Женя усмехнулась. – Да… А Гуга его всегда другим рисовал – насупленным, но твердым… Он очень любил рассуждать, что было бы, если бы Пестеля не схватили до восстания – смог бы ли он довести своих до победы… Взгляд девушки затянулся печальной пеленой. Юлия тихо дотронулась до ее плеча. Женя добавила еле слышно: – Они счастливые… Их обоих уже вряд ли терзает этот вопрос. Не сдержав нервного движения, Юлия перелистнула страницу. И вдруг почувствовала, как Женя дернулась под ее рукой. – Это Кузьмин? – спросила она, сощурившись. Юлия взглянула на открытую страницу. Да, это был он – Анастасий Кузьмин – товарищ деда, что тоже храбро сражался, ранен был под Устимовкой, а потом… – Гуга рассказывал, что он бил солдат, – с презрением в голосе проговорила Женя. – А когда сам попал в руки палачей, то испугался унижения и пулю в висок пустил… Трус. Юлию, что осколком дедовой души в себе Кузьмина любила не меньше, чем остальных декабристов, от такого упрощения трагической судьбы передернуло. «А кто бы ни испугался?» – чуть не спросила она, но вовремя осеклась. Женя. Женя не испугалась. – Может он боялся не наказания? – осторожно предположила Юлия. – Есть же вещь страшнее – ответственность внутренняя, нравственная. Женя взглянула на нее задумчиво, затем снова пригляделась к портрету – к юноше, едва старше нее самой, с взглядом легким, не обремененным еще кровавой ношей… Долго девушка рассматривала его, а затем спросила: – Здесь есть Иван Сухинов? Юлия покачала головой. Женя подняла голову и посмотрела на Юлию широко распахнутыми глазами. ­– Нет? – изумленно переспросила она. – Почему? Юлия вздохнула. – Дед знал многих людей, кто погиб или был искалечен за участие в заговоре Сухинова, и так и не смог товарища простить… – горько ответила она. – Но при том он чувствовал какую-то силу, правоту в его тяге к свободе, пусть и обреченной, и боялся вновь взглянуть старому другу в глаза даже через свою кисть. Юлия открыла альбом на последней странице. Там, в приклеенном ею бумажном кармашке, лежали клочки бумаги – оборванные, обугленные и слишком крохотные, чтобы явить памяти потомков лицо забытого героя. Женя достала их дрожащими пальцами, повертела в руках, а затем, убедившись в тщетности усилий, взглянула на Юлию с тяжелой печалью. -– Дед несколько раз пытался, – ответила та. – Но не смог… Женя тяжело вздохнула и посмотрела обреченно на клочки. Юлия же с изумлением рассматривала ее саму, ведь кое-чего совсем не понимала. – Ты же знаешь, что он тоже застрелился? Девушка кивнула. – Ему я прощаю… – прошептала она едва слышно, так, что слова ее растворились в треске пламени. – На второй раз не надорваться – это надо титаном быть… Юлия осторожно приобняла Женю за плечо, та коснулась ее руки. Так они и сидели молча очень долго. Юлия не решалась заговорить вновь, а Женя вся погружена была в созерцание клочков бумаги – последней памяти не о Сухинове даже, а той буре чувств, что он оставил за собой, сойдя в могилу. Тишина казалась вечной, и когда вдруг ее прорезал далекий, но резкий звук, Юлии показалось, что ее по сердцу полоснули ножом. Она прислушалась – где-то в глубине дома раздался сначала скрип двери. А затем быстрый, беспорядочный топот. Юлия поднялась – ей показалось, что это мираж, но Женя встрепенулась тоже. – Быстро в комнату и запрись, – прошептала Юлия. Женя улизнула, и спустя миг дверь в библиотеку отворилась.  На пороге в расстегнутом пальто с шарфом в руке и шапке набекрень стоял, задыхаясь, Матвей. Его глаза были широко распахнуты от страха. [1] (лат.) Храбрым судьба помогает. [2] (лат.) Побеждает тот, кто побеждает себя.