X

– Коваля искать нельзя, – твердо сказала Женя. – Мы можем его провалить. Эта мысль, единственная обнадеживающая из всех, что Юлия выносила, была отметена девушкой мгновенно. Женщину это не могло не восхитить: вылезшая из своего укрытия, вся в пыли, с широко распахнутыми от пережитого страха глазами, Женя ни на миг не допустила мысли подвергнуть своего покровителя опасности.  – Буду сидеть здесь, пока он не скажет, – упрямо произнесла она, но затем осеклась и добавила: – Если вы не против, конечно… Юлия обняла ее, взъерошенную, погладила по голове. Ее ответ был очевиден… Время перевалило за утро – было уже около четырех часов, но они все еще не могли разойтись. Юлию чуть ли не трясло от страха. Скуратович и Обнорский подозревали ее. И только лишь страх перед влиянием Николаса удерживал их обоих от того, чтобы весь дом перевернуть верхом.  Женя тоже была на нервах. – Я видела носки его сапог, – говорила она. – Он стоял совсем рядом, я дышать боялась. – Муки совести вытаптывали тени на ее лице. – Нет, мне нужно сидеть в подвале. Теперь только так, пока Коваль не выйдет на связь.  Как бы Юлия не пыталась, отговорить Женю ей не удалось. В подвале на ночь она закрывала девушку с чувством, будто хоронит ее там навсегда. Завалившись опустошенно на кровать прямо в одежде, Юлия долго смотрела в потолок, по которому в полумраке лунной ночи танцевали тени. Она подумала о Вадиме – где он теперь, как он… А если подобно Жене он и правда теперь идет через лес, только не летом, а зимой, в жуткий, убийственный мороз…  “Бедный мальчик, я даже ничего не знаю о нем, но так привязалась…” – думала Юлия, проваливаясь в сон. – “Хоть бы с ним все было хорошо…” Ей снилось детство – беззаботное время, когда летними вечерами они с братьями носились вокруг дома, ярко освещенного закатным солнцем, и били палками репейник, представляя себя солдатами Отечественной войны. Вот и она, Юлия, стоит и вычитывает братьям за то, что они нарушили боевое построение. Уже тогда она увлекалась историями деда, уже тогда ее воображение рисовало не семейные идиллии кукольных игр, а лермонтовские горы кровавых тел. Она была мечтательницей, ее сердце горело жаждой приключений. А братья? Дед всегда видел их будущими вояками: недаром они оба увлекались рыцарскими романами и вечно лезли в драки, а уж от историй сестры приходили в полный восторг. Неужели так далеко было время, когда они втроем мастерили лодки и разбивали головы на порогах лесной речки? Когда таскали у отца ружье тайком и шли в лес искать приключений? Что с ними стало? Когда?.. Пароход. Тот день, когда с мокрой палубы языками огня испарилось и испустило дух в небеса их детство. И тот день, когда жестокость жизни пылала у них перед глазами, когда они нашли себя как никогда одинокими в необъятном мире, сердце от поисков и свершений потянулось у братьев к земному, а у нее – к высокому, но малому… Перевернулась страница, все стало другим… Как много все-таки решает молодость… Раздался тихий, но настойчивый стук в дверь. Юлия едва сумела открыть глаза, осмотрела освещенную блеклым светом пасмурного дня комнату. Сил встать не было. Но спустя минуту стук повторился. Едва передвигая отекшее тело, Юлия поднялась и пошла открывать.  На пороге стоял Осип. Очень озадаченный, он попросил Юлию зайти к нему. Причину не назвал, но добрая надежда тут же вспыхнула в ее сердце.  – Дорогой мой, господи! – воскликнула она, когда, едва перешагнув порог комнаты Осипа, увидела Вадима. – Какое счастье.  Осип попросил ее быть потише, и больше ни слова Юлия не вымолвила. Только обняла Вадима из-за всех сил. Тот засмущался, но затем все же обнял ее в ответ, неуклюже подогнув руки. Отстранившись, Юлия осмотрела его с ног до головы. Вадим выглядел уставшим, полуживым, кожа его приобрела какой-то странный фиолетовый оттенок, глаза были как никогда узки из-за опухших век. Пальто его, и так поношенное, в паре мест было поцарапано. Едва отстранившись от Юлии, Вадим принялся растирать руки. На ногах он держался с трудом, и Юлия поспешила усадить его на место.  – Не опасно тебе здесь быть? – обеспокоенно спросила она. – Ты знаешь, что у нас были жандармы? – Я видел, – ответил Вадим хрипло. – Бродил до утра вокруг дома, боялся зайти. Ну вроде как теперь чисто.  – И все же надо найти место поспокойнее. У нас, ты знаешь, что ни день – то обыск. – У меня была причина прийти именно сюда, – сказал Вадим. Он посмотрел на Осипа. Тот кивнул.  – Мы уже поговорили, интересная вышла история. Помните, я заметил, что за последним ужином Вадим как-то странно на меня смотрел? Так вот, я был прав… – Лариса Васильевна выступала против наших планов, – продолжил Вадим. – И я понял, что это Осип Соломонович среди нас – народоволец. И поэтому я сюда пришел. Раз уж теперь я вне закона – хочу приносить пользу.  Осип посмотрел на Юлию, она на него.  – Давайте выйдем на пару минут, – предложил он. Юлия согласилась. Извинившись перед Вадимом, они удалились в коридор, отошли в угол и заговорили еще тише. – Я не могу ему помогать, – прошептал Осип. Клубок сомнений отражался на его лице. – Мне осталось всего ничего до конца ссылки – я нужен в России. – Но мы и Женю выдать не можем, – отвечала Юлия. – А если из-за Вадима она попадется? Вы же сами его подозревали в шпионстве… – Это уже вряд ли. Его едва не арестовали – непохоже на шпиона… – А если это такой маневр? Как раз чтобы добраться до члена партии, что помогал кружку?  – Тогда бы меня уже арестовали, – нахмурился Осип. – Нет, не вяжется… Жалко парня – чего он просто так будет пропадать?  – Так найдите ему занятие. Неужели у вас нет знакомых, что могли бы ему помочь?  Осип задумался. Юлия смотрела на него с надеждой: радость от встречи с Вадимом стала еще ярче, когда она увидела его настрой – решительный настрой. Он проболтался где-то ночь на холоде, голодный, ослабевший, и ничуть не напугался, а напротив – окреп и был готов бороться дальше. И она должна была помочь.  – Думайте, я пока позабочусь о нем. Пока Юлия откармливала молодого человека и отпаивала его чаем, Осип ходил задумчивый по комнате. Порой он прощупывал сквозь рубашку крестик на груди, и взгляд его становился совсем печальным.  – Ты же общался с ребятами с завода? – спросил он наконец у Вадима. Тот кивнул. – Хорошо. У меня есть товарищи, что занимаются рабочей агитацией. Часть из них недавно арестовали, и оставшимся нужны люди. Работа очень опасная и недолговечная: обычно пропагандистов берут уже через пару-тройку недель, ведь город маленький, не скроешься. Но раз ты все равно в ловушке, можешь потратить последние дни на воле с пользой.  Осип говорил сурово, но на лице Вадима ни один мускул не дрогнул. Сжав хрупкую фарфоровую чашку сильной смуглой рукой, он сделал глоток и сказал окрепшим голосом: – Согласен.  Юлию подмывало спросить какую-нибудь глупость: все ли так безнадежно, нельзя ли Вадиму просто спрятаться где-нибудь на время? Но перед серьезным настроем товарищей она сдержалась. На несколько минут установилась тишина. Вадим допил чай, доел булку и спросил: – А кружок? Я не смогу с ними связаться? Хотя бы с Матвеем? Осип отвел глаза в сторону. Кисти его рук, сложенных спереди крест-накрест, сжимались в кулаки. – Не думаю, что это хорошая идея, – ответил он. – Уже дважды вас кто-то сдал. И я бы ставил именно на Матвея.  Юлия охнула. Вадим возмущенно поднялся. – Это невозможно, – угрожающе сказал он, сжимая кулаки и подавая грудь вперед. – Он мой товарищ.  – Бывает всякое, – отрезал Осип. – У нас есть основания так полагать… Вадим взглянул на Юлию. Та, вспоминая прежний разговор, кивнула через силу.  – Почему именно он? – продолжал упорствовать Вадим. – Почему не кто-то еще из кружка?  Осип и Юлия переглянулись вновь. Вадим не успокаивался – мысль о том, что они подозревали Матвея в такой гнусности, приводила его в бешенство, и он бурлил, как нагретый металл. Юлия понимала – еще немного и он может пойти им наперекор. – Давай расскажем, – предложила она Осипу. Тот посмотрел на нее, как на сумасшедшую, и Юлия добавила настойчивее: – Вадиму можно доверять.  – О чем речь? – сурово спросил молодой человек. Сглотнув ком, что запечатывал в ее горле правду, она заговорила: – О том, что только человек из нашего дома мог сдать меня Скуратовичу, ведь мой связной – это не Осип и не Лариса. Ты не знаешь этого человека, но мог догадаться, ведь он… – Прячется в доме, – закончил Вадим.  Опустившись обратно на стул, он оперся лбом о кулаки. Юлия  похолодела. Ошарашенная его догадкой, она молча ждала пояснения.  – А ведь это было не так уж и сложно понять, – наконец сказал он. – Как… – Наша с Матвеем комната находится над вашей. Мы иногда слышали чужой голос, но думали, что у вас были гости или Лариса Васильевна. А вон оно как оказывается.  Юлия и Осип мрачно переглянулись. – Значит, Матвей мог обо всем знать, – медленно произнес Осип. Вадим тут же вскинулся: – Это еще не доказывает, что он предатель. – Конечно, – опускаясь на другой стул с подкосившихся ног ответила Юлия. – Конечно… Осип положил руку ей на плечо. Он ничего не говорил, только лишь смотрел печально в пустоту. Вадим ожидал от него ответа, а когда не дождался, сказал: – Нет, я не верю. Он оберегал вас, Юлия Лавровна. И он сам горел этой идеей не меньше меня задолго до того, как вы стали нам помогать. И теперь, я уверен, если вы его спросите, он скажет, что будет продолжать наше дело.  – Не знаю, – ответила Юлия, борясь с тоской. Она взяла Вадима за руку, сжала ее, попыталась заглянуть в спрятанные глаза-бойницы. – Я поговорю с ним. Но если ты так доверяешь Матвею, оставь кружок ему. Ты же и так в опасности. Вадим согласился. Спустя полчаса, отогревшись, он ушел. Юлия не хотела его отпускать, но понимала, что в доме ему находиться было опасно, а поэтому от сердца оторвала. Прощаясь с ней, будто последний раз, он крепко пожал ее руку, а затем резко, будто иначе бы не выдержал и остался, сорвался с места и скрылся за окном. Юлия посмотрел вниз. Бесшумно, словно пардус, Вадим спрыгнул в сугроб и, заметая за собой следы шапкой, направился к лесу, прячась между деревьев. Спустя полчаса отбыл и Осип – он должен был свести юношу с нужными людьми, что дали бы ему крышу над головой и работу. – Я не очень верю в успех этого дела, – признавался он Юлии. – Да, в Сибири неплохо с развитием промышленности, но населения мало, города небольшие. Можно, конечно, поднимать пролетариат на борьбу, но во что кроме экономических уступок это может вылиться? Связи с рабочими России нет. С пролетариатом Европы – тем более… Все же этот край не создан для революций. – Уж простите, а какой тогда создан? – уязвленно спрашивала Юлия. – Вы вон на русского крестьянина жаловались, теперь на сибирского пролетария… Вам скоро опираться будет не на кого, кроме себя. – Поэтому я и политик, – вымученно улыбнулся Осип. – Ищу силу в себе… – И как, выходит? – раздался насмешливый вопрос. В столовую, где сидели, ожидая завтрака, Осип и Юлия, вошла Лариса. Выглядела она снова строго и собранно, от ночной нервозности не осталось и следа, что Юлию не могло не радовать. Присев рядом с ней, подруга поцеловала ее в щеку горячими губами – поцеловала с какой-то особой радостью, будто сегодня был праздник. И еще улыбнулась так тепло, буквально расцвела улыбкой. Вот только когда Юлия, совсем вымотанная, взглянула на нее с удивлением, не успев разделить радость утренней свежести, вдруг смутилась и спрятала ликование внутри.  – Не больно-то вы горите решимостью, Осип Соломонович, – продолжила свою мысль Лариса. – Тяжко все-таки без плеча, не находите? – Верно, – Осип кивнул. – Поэтому и хочу поскорее вернуться к товарищам.  Лариса горько усмехнулась. – Товарищи не вечны, – мрачно произнесла она. – Вечен лишь народ.  Настасья, что была необычно молчалива, ведь все еще приходила в себя после ночного обыска, принесла кашу – завтрак привычный в этом доме. Размешивая в ней брусничное варенье, Лариса спросила: – Мы играем сегодня?  – А вы в настроении терпеть мое дилетантство? – лукаво спросила Юлия.  – Я вечно его терплю, – рассмеялась Лариса. – Моя комната над гостиной, я всегда слышу, как ты пытаешься играть… У Юлии от возмущения даже челюсть отпала. – Так вот значит как?! Я же тебя спрашивала, как ты угадываешь, когда я играю! И ты отвечала, что у тебя музыкальное чутье! Юлия подалась вперед и шутливо ткнула подругу в бок ложкой. Та рассмеялась, поднимая руки. – Сдаюсь, раскрыли! – лучезарно улыбаясь, ответила она. – И в наказание сегодня я буду слушать твою игру… Юлия уже хотела отпарировать выпад, но тут в разговор вмешался Осип, что после утреннего разговора все еще был очень серьезен: – Я бы на вашем месте немного поберегся от музыки. Она может расстраивать нервы… Улыбка на лице Ларисы перевернулась. Она посмотрела на Осипа исподлобья и отчеканила холодно: – Я сама разберусь, спасибо. Юлия, что уже замерла в ожидании вспышки гнева, бесшумно выдохнула. А к Ларисе спустя мгновение вернулось прежнее настроение. Вот уж и странным она была человеком, переменчивым. Теперь смотря на нее, сильную, уверенную, спокойную и монолитную, как гладь огромного океана в ясную погоду, Юлии до ужаса захотелось доверить ей все. Но она не была Магелланом и знала, что там, где ныне царил покой, завтра может разразиться пугающий шторм, а поэтому сдерживала себя. Странное настроение Ларисы ночью говорило само за себя – лишние тревоги ей были не нужны.  Когда Осип уже уехал и женщины остались вдвоем, тихо переговариваясь за чаем, в столовую спустился Матвей. Он был как всегда вежлив, но очень вымотан и напряжен. Глаза его покраснели, что очень утяжеляло его воздушные приятные черты.  – Как настрой? – спросила Юлия, поправляя его галстук-бабочку, что был надет набекрень.  – Тяжело, – ответил Матвей, смотря в стол. – От Вадима вестей не было?  Юлия покачала головой. Как бы ей не хотелось рассказать молодому человеку, что его товарищ всего полчаса назад был в соседней комнате, она сдержалась. Через отражение в самоваре, что стоял посередине стола, она посмотрела на Матвея. И в его удлиненной тени ей померещилось что-то нехорошее.  Когда Лариса ушла, Юлия спросила: – Что собираешься делать с кружком? Она ожидала растерянности и уклончивости, но Матвей, размешивая сахар в кружке, вдруг начал говорить довольно уверенно: – У меня есть мысли на этот счет. Учась в Петербурге, я имел знакомых в кружках. Там людей побольше и устраивать их можно было умнее, и я хочу этими идеями воспользоваться. Теперь, когда наши прежние ребята поняли, что к чему, они могут сами заниматься уже с другими товарищами. Так мы можем создать несколько маленьких ячеек человека по три и меняться периодически – со стороны будет казаться, что товарищи просто собираются делать уроки или веселиться, подозрений возникать не будет… – А ты? Ты же учитель. – Да. Порой буду встречаться с моими друзьями, помогать им. Вроде бы это звучит разумно. Если ребята поддержат, то так и сделаем. Не хочется, чтобы все было напрасно. Забыв об осторожности, Юлия уже откровенно его рассматривала. Она ничего не могла понять – Матвей говорил так искренне, что не поверить в его энтузиазм было невозможно. И меры он предлагал здравые, по крайней мере, на первый взгляд. “Ладно, время покажет”, – подумала Юлия. – “Может быть не все так просто”. Время показало, что все как раз было просто.  Ребята из кружка порой забегали к Юлии, иногда она встречала их в городе. И каждый раз спрашивая, как у них складываются дела, получала ответ, что все идет хорошо. Принятая всеми схема Матвея работала – едва общие сходки закончились, от ребят отстали. И теперь они могли тихо читать, что вздумается, и обсуждать в маленьких группах – подозрений это не вызывало. Запрещенные книги же доставал Матвей, а помогала ему в этом, к удивлению Юлии, Лариса. – Неужели ты настолько ему доверяешь? – спрашивала она. Теперь, когда и Осип подозревал Матвея в предательстве, это казалось Юлии дикостью. Но Лариса, казалось, совсем забыла об осторожности. – Он безобидный, – говорила она. – Иначе бы не хлопотал так о кружке. Теперь, когда Вадима с нами нет, должна же я кому-то подсовывать нелегальщину? Прошла неделя – все были на свободе, новых обысков не было. Но от Зелинского, с которым она общалась по делам Димы и брата Бори, Юлия знала, что дело, вероятно, было не только в осторожности Матвея.  – Обнорский совсем взъелся на Скуратовича после той сцены в вашем доме, – рассказывал адвокат. – И теперь плетет против него козни. – Но почему Обнорский не может прямо просить его отставки или перевода?  – Темные схемы, – пожал плечами Зелинский. – В подобных структурах все всегда повязаны компроматом. Поэтому свободные институты, вроде адвокатуры, честнее.  Юлия слегка отвернула голову и, не удержавшись, незаметно закатила глаза. Если бы не молодые люди, находившиеся в беде, Зелинского она стала бы избегать. Уж слишком навязчивым в последнее время он стал – в этом явно виделась рука Николаса. Адвокат, да и еще и друг Виноградова, он явно казался брату выгодной фигурой.  Но осаждал ее не только Зелинский. Очень многие видные мужчины – ученые, связанные с будущим университетом, юристы, служащие – с приближением Рождества стали слать ей открытки с поздравлениями, подарки. Порой к ней даже заезжали с визитами, что раньше бывало очень редко, ведь знакомые Юлии прекрасно знали ее закрытый характер и не навязывали ей своего общества. Но теперь к ней вечно кто-то приезжал, и Юлия очень уставала от вечных попыток визитеров добиться ее расположения, да еще и нервничала из-за того, что ее отвлекали от работы. А уж когда она думала о Жене, раздражение ее поднималось до предела.  – Вам еще повезло с обществом, – говорила девушка, когда Юлия жаловалась ей на учеников Морозова, что почти целый вечер со своим мэтром просидели у нее в гостиной. – Просвещенные люди – не из подлецов приходится выбирать. – А я и вовсе не хочу выбирать, – отвечала Юлия. – Мне нравится моя жизнь.  Женя с ней не спорила, и Юлию это радовало. К девушке она возвращалась, как маленький корабль в тихую гавань, даже несмотря на то, что общение их было затруднено. Женя, немного оправившись и размявшись, теперь почти всегда сидела в подвале и на уговоры Юлии подняться отвечала категорическим отказом. Но женщина сама спускалась к ней: хотелось поговорить, да и работа требовала.  – Мне все больше нравится, – говорила Женя улыбаясь, пока Юлия читала очередные дополнения к статье. – С воспоминаниями вашего деда сразу как-то глубже стало, объемнее. И я еще из Монтескье кое-что взяла, из заметок. Мне особенно понравилось, как ваш дед чуть ли не провалился в программу северян, когда читал его рассуждения о возможности построить республику лишь в малом государстве по типу греческого полиса. Он же едва не стал сторонником федерализма вслед за Никитой Муравьевым.  – Да, но Пестель удержал – тут хорошо написано. Он же, если я правильно помню, ссылался на вандейское восстание, когда доказывал необходимость унитарного государства?  – Да, и еще на опыт Америки. – А это ты где нашла? – удивилась Юлия. – В одном из писем. – Женя начала листать стопку. – Вот оно. Пестель писал, что революция в США могла бы провалиться, если бы на континентальном конгрессе отцы-основатели не додавили бы сомневающиеся штаты. Что раскол во время революции немыслим, а значит, нужно центральное управление. Юлия как раз читала это место в статье и не могла сдержать торжествующей улыбки. – Кажется, нам нужна еще одна статья, – увлеченно сказала она. – Отдельно про федерализм и унитарность.  Женя задумалась. – Не знаю, вряд ли. Эта проблема явно будет решаться после революции, уже новыми органами власти. Поэтому вопрос – кто будет править, какой форме власти отдаст предпочтение народное собрание – будто бы важнее. Сердце Юлии кольнула обида. Все-таки утилитарность отношения Жени к делу все еще ее расстраивала.  – Но с научной точки зрения это все равно интересно… – возразила она. – Да и знаешь, с нашими вечными национальными разборками, возможно, данный вопрос встанет и раньше.  Юлии вспомнился Скуратович, вспомнился единственный раз, когда она видела его по-настоящему разгневанным, вспомнилась судьба отца Матвея, вспомнились рассказы Жени об идеологических баталиях Малороссии. Ей, Юлии, рожденной в том краю, где всякого народа было намешано в кучу, не понять было местных трагедий, но что-то черное виделось ей в той ненависти, что, будто огонь край белого листа, разъедало западные губернии.  Женя с ней спорить не стала. За исключением редких перепалок, что крутились вокруг характера статьи, которая Юлии виделась более научной, а Жене – политической, дело у них шло слаженно. Женя даже посмеивалась порой: – Стану вашим тайным гномом-работником. Буду сидеть тут в темноте и писать статьи, пока сверху власть не сменят.  – Мы тут состариться успеем с тобой, пока это случится. Юлия отвечала шутливо, но на душе ее была тоска. Спускаясь к Жене, с который теперь она виделась гораздо реже, женщина понимала, что привязалась к ней какой-то материнской или сестринской любовью. И две печальные стороны были у этой любви: одна страдала от того, что Женя, такая маленькая и хрупкая, теперь все время почти проводила в подвале почти без движения и в холоде; а другая не могла смириться с мыслью, что однажды этот подвал опустеет.  Каждый день Юлия с трепетом перебирала почту. Ища что-либо подозрительное, она и ждала всем сердцем письмо Коваля, ждала, что у него выйдет-таки вывезти Женю в безопасное место, но боялась вестей из-за страха разлуки.  “Мы ведь больше и не увидимся, должно быть”, – с тоской думала она, когда одним вечером сидела с Женей. Та из-за внезапно напавшего озноба не могла уснуть, и Юлия гладила ее по голове, стараясь успокоить. – “Не дом у меня, а порт. Заходят корабли, уходят… И только я на одном месте посреди бескрайнего моря. Всегда”. – А вы когда-нибудь видели море? – вдруг спросила Женя тогда. Должно быть, последнюю мысль Юлия произнесла вслух.  – Только Балтийское, – ответила она. – Это не море, – поморщилась Женя. – Клевер говорил, что оно холодное. А настоящее море – Черное. Оно теплое, оно свободное, оно простирается до горизонта… И люди там такие же – готовые нырнуть в водоворот жизни в любой момент, отдаться бесконечной голубизне… Юлия улыбнулась. Девушка засыпала и сквозь морок несла что-то бредово-романтическое – это звучало забавно. – А какие люди здесь? – спросила Юлия, касаясь мягкой рукой рыжих прядей.  Женя молчала, и женщина уже подумала, что она заснула, как вдруг она пробормотала: – Маленькие, но железные. Как муравьи.  Юлия только лишь улыбнулась. Она скользила взглядом по подвалу, что рисовался черными тенями в свете лампы. Вот ее старый столик для письма, вот стул, вот Женина одежда, повешенная небрежно на его спинку. Вот кипы бумаг и книг, с которыми Женя работала, ее рукописи, а рядом недопитый чай и недоеденная с ужина булочка – знак того, что девушка все еще восстанавливалась, все еще боролось внутри себя с болезнью. И сердце Юлии наполнялось от этой мысли даже не жалостью, а скорее чувством глубокой обязанности, точно она была матерью, что сидела у постели больного ребенка. Птенчика, которого хотелось отпустить на волю, но так больно было терять. Тем более что Женя, она видела, тоже привязалась к ней. Когда Юлия спускалась в подвал, глаза девушки загорались робкой радостью, которую она тут же прятала. Склонная по природе своей к прикосновениям, выражавшая через них свою нежность, для которой слишком скупыми казались слова, Женя из гордости пыталась держать себя в руках. Но особенно в те дни, когда ей становилось хуже, когда она не могла подняться из-за ломоты в теле, озноба или головной боли, девушка искала теплой поддерживающей руки, материнской ласки. И Юлия порой часами сидела при ней, сгорая изнутри от больной нежности, но чувствуя, как огонь этот дает ей силы, которым слишком тесно было в хрупком ее теле… Миновала еще неделя. Жене с каждым днем становилось все лучше, статья близилась к завершению. А еще мягкими шагами к городу подбиралось Рождество. Дом Горихвостовых, и так яркий, огненный, запылал свечами. Ильич притащил из леса небольшую, но очень пышную, благоухающую ель, что украсила гостиную, где на нее взирал с естественным для практичных натур недовольством молодой Василий Иванович. Несмотря на нелегкое настроение, Лариса, Осип, Юлия и Матвей вместе с Настасьей и ее дочерью провели веселый вечер, украшая колючие, как лесной мороз, ветви фонариками, орехами, лентами. А после этого Юлия, забрав себе немного нарванных Ильичом веток, спустилась к Жене. Так и маленькая подвальная комнатка обрела свой небольшой рождественский уголок с елочкой, украшенной лентами. Юлия предлагала еще повесить на нее конфеты или орехи, но Женя сказала, что те станут прекрасным лакомством для крыс, и поэтому за полуночным чаем женщины съели все сами, любуясь праздничным блеском лент.  И Юлия чувствовала бы себя очень умиротворенно, если бы не приближение рождественского вечера у Николаса. Ларисе Юлия о нем не сказала – отчего-то от мысли, что эта строгая женщина представит ее в дамском туалете посреди кавалеров, ей становилось стыдно. Потому делиться переживаниями Юлия могла только с Женей. Та же над ней подтрунивала: – Замерзнете с таким декольте, – говорила она, болтая ногами на кровати, пока Юлия перед зеркалом прикладывала к себе старые платья. – Вам бы платье с горлом, чтобы старые косточки не мерзли.  – Старые косточки и так замерзнут, – отвечала Юлия, – когда я задохнусь в корсете и мой холодный труп будут выносить ногами вперед.  Платьев на выход у нее было несколько, и надевала она их только в самом крайнем случае. И каждый раз в такой одежде она чувствовала себя или селедкой в бочке, или куклой на шарнирах. Хотя одежду еще можно было стерпеть – вот когда ее волос касался сахарный сироп, без которого уложить короткую шевелюру Юлии в подобие благообразной прически было невозможно, она совсем терялась. И с ужасом представляла, как уже завтра во всем этом образе, совершенно ей чуждом, будто говорившим о признании ею поражения перед обычаями, она будет смотреться.  – Фу, с меня довольно, – наконец сказала Юлия, выбрав наконец более ли менее приличное платье и отработав шпильками прическу. – Скажу Настасье затопить баню – мне нужно от этого отмыться.  Женя, что уже успела заскучать и сидела перечитывала свою статью, подняла взгляд. Она хотела что-то сказать, но тут же осеклась.  – Что-то не так?  – Нет-нет, – покачала она головой. – Просто баня… – Взгляд девушки стал мечтательным. – Роскошь...  Юлия задумалась. Жене приходилось мыться в кадке – дело было не очень благодарное, она мерзла и всегда еще около часа после водных процедур дрожала, пытаясь согреться. К тому же способ мытья этот был ненадежный – раны ее едва промывались, а это было очень опасно, даже с мазями, которые давал Осип. Да и  Женя, пусть и не настаивала, конечно, на своем желании, явно засветилась вся изнутри от мысли о старой доброй домашней бане. – Лариса сегодня у Озимова, Матвей – с ребятами, Осипа нам бояться не нужно, – прикинула Юлия. – А Настасью мы отошлем, она в душу не полезет… Глаза Жени загорелись надеждой, и Юлия решилась: – А ведь и правда можно сходить вдвоем. Давай рискнем. Несмотря на свое желание, Женя долго отнекивалась, но Юлия стояла на своем. В бане, в тишине, что нарушалась лишь шепотом пара, на нее всегда находила печальная задумчивость, а размышлять о предстоящем позоре и уж тем более о своих страхах она не желала. Да и Жене хотелось дать немного заботы – слишком уж долго та сидела в пыльном подвале.  Дело было решено, и несколько часов женщины провели в предвкушении минут отдыха. Юлия, что немного беспокоилась за состояние Жени, решила сходить к Осипу, спросить у него, точно ли девушке можно было в баню, но того дома не оказалось. – Не сахарная, не растаю, – шутила Женя. Юлия с беспокойством качала головой.  “Нет, все-таки я не мать”, – размышляла она, наблюдая за тем, как девушка заворачивает в узелок одежду. – “Скорее не очень умная старшая сестра”. Баня, совсем крошечная, теснилась бочком к стене большого дома, будто птенчик к маме-птице, поэтому на улицу, рискуя быть замеченными, выходить было не нужно. Убедившись, что Настасья ушла на свою половину, Юлия провела Женю через коридор к небольшой двери под лестницей. Несмотря на осторожность, девушка с удивлением осматривала дом, и Юлии вечно приходилось ее подгонять. – Я думала, ваше жилище меньше, – призналась она уже в предбаннике. – Нет, вроде как и ясно было, что у вас и семья большая была, и ныне много жильцов, да и снаружи я дом видела, но все равно… Она задумалась о чем-то, Юлия посмотрела на нее вопросительно. – Откуда Коваль знал, где находятся окна вашей половины? – тихо спросила Женя. – Не иначе, как он бывал у вас… Юлия нахмурилась. – Или расспросил кого-то, кто здесь бывал или жил. Это вероятнее.  Странное чувство, неприятное, колючее, вдруг родилось в груди Юлии. Коваль… Где же он был, этот Коваль? Каждый раз, когда Женя произносила это имя, глаза ее загорались – в них отражалась жажда свободы. Но чем он это заслужил? Бросил ее здесь на произвол судьбы и ничем не давал понять, когда Женино затворничество кончится… Но, тем не менее, именно он у Жени был символом освобождения, тогда как Юлия – символом чего? Тяжелой болезни, безвылазного сидения в подвале, уединения с тяжелыми мыслями? Несправедливо. Должно быть, обида отразилась на ее лице. Женя обошла ее, заглянула в опущенное к полу лицо.  – Не берите мою дикость на свой счет, – мягко сказала она. – Коваль – моя дверь к свободе. Но он не сделал для меня и половины того, что сделали вы.  Юлия не нашлась с ответом. Смотря в сторону, она стала раздеваться. Женя, что по-своему трактовала ее смущение, спросила, не будет ли той неловко мыться вместе. Юлия на этот наивный вопрос только усмехнулась: после дней, когда девушка лежала без сознания, граница близости между ними была перейдена много раз. Да и трудно уже было сосчитать, сколько у Жени было таких женщин, как она – тех, кто появлялся в ее жизни случайно, сближался с ней, а затем – исчезал… Времени на растопку было немного, но то и к лучшему – было не слишком жарко, но тяжелое тепло приятно окутывало тело. Баню Василий Иванович построил маленькую, с низким потолком, печью, парой скамеек с раскоряченными ножками, что делали их похожими на упрямых бычков, и одним маленьким окошком, но в этой камерности была своя прелесть, ведь здесь, в полумраке и теплой тесноте, можно было спрятаться, будто в маленьком сундучке, от забот внешнего мира. Можно было дышать мерно, заглядывать вглубь себя и чувствовать, как с теплой водой вся грязь уходит из тела, а голова очищается от лишних забот. Нагнувшись, чтобы не задевать головой потолок, Юлия поддала пара, а затем намешала в шайке теплую воду и протянула ее Жене. Пока та, зажмурив глаза, мыла голову, Юлия украдкой ее рассматривала. Повязку Женя пока не сняла, и та вся еще закрывала большую часть ее спины и груди, но даже с ней Юлия видела, что девушка заметно окрепла. Она все еще была очень худой, но упражнения даром не прошли – под бледной кожей начали проступать мышцы, поза и движения стали увереннее. Девушка напоминала теперь ивовую ветвь – тонкую, но хлесткую и прочную. Сравнивая ее с собой, Юлия даже немного пристыдилась пары складок на своем животе и дряблых рук. Нет, все-таки настоящее дело красило человека так, как не способны были ни деньги, ни лучшие туалеты…  Юлия намылила голову и, закрыв глаза, попыталась представить Женю в образе тех женщин-революционерок из ссыльных, с кем она была знакома. Попыталась представить ее серьезной дамой в строгом платье, с умным, но слегка усталым взглядом, мелкими морщинками на лице, каждая из которых была прочерчена тяжелым выбором или переживанием. Но как бы не старалась – не могла. Женя была какой-то совершенно другой: одновременно и слишком тяжелой, и слишком легкой, немного несуразной, но в душе очень сложной. И не было в ней геройской правильности – ручеек ее жизни еще пробивал себе дорогу через тернии судьбы, и конца его пути видно не было, и смысл его еще предстояло разгадать… – Ты чувствуешь, что живешь правильно? – спросила Юлия, смывая пену с головы. Рядом раздался тихий смешок. – Не знаю, – ответила Женя. – Время покажет. Отжав воду из волос, Юлия протерла лицо и открыла глаза. Женя смотрела на нее неотрывно, растирая ноги мочалкой. Они сидели очень близко, чуть ли не дышали друг на друга, и жар бани плавил мысли, заставляя их вытекать со всей откровенностью наружу. – Знаешь… – начала Юлия. – Я представляла тебя иначе до нашей встречи. Если бы не Коваль, что в письме называл тебя “девочкой”, я бы и вовсе напридумывала всякого… Но ты и правда девочка, простая девочка… – Разочарованы? – наклонив набок голову, спросила Женя. Юлия пожала плечами. Женщины революции вызывали у нее трепет – все, от поколения ее бабушки, что еще не держало в руках оружия, но готово было оставить все ради мужей, до самоотверженных воительниц нового времени – Лешерн, Засулич, Перовской и многих других, кто не боялся темного лика эшафота. Но как же ей не хватало в этой привязанности возможности коснуться их, ощутить биение особенных сердец. Спустя года Юлия вспоминала, как плавились под ее пальцами бабушкины морщины, мягкие, будто лепестки отцветшего шиповника; она хранила у себя в столе, далеко от глаз полиции, привезенную Ларисой фотографию Перовской и иногда смотрела на нее, вглядываясь в обманчивую простоту черт; она читала с замиранием сердца сообщения в газетах об идущих процессах и слушала с трепетом истории о мужестве их героинь, но все это было не то… Даже Лариса: как бы Юлия не обожала ее, едва заметная пелена холода всегда отделяла их друг от друга, не давала ей почувствовать суть этой женщины, всю глубину ее переживаний. Будто бы та привыкла как прятать от жандармов оружие и газеты, так и от непосвященных скрывать свои истинные чувства. А Женя – другое дело, другой характер. Она не была памятником, не была загадкой. Быть может потому, что родилась девочкой из народа? А может, просто так судьба повернулась, что на пороге смерти ей пришлось открыться первой встречной… – Нет, не разочарована, – наконец ответила Юлия. – Даже наоборот. Ты такая маленькая, совсем не валькирия революции. Ты человек, простой человек, но нашедший внутри силу сражаться… И это удивительно.  Женя смущенно отвела взгляд, неловко оправила повязку. – Мне кажется, людей так не поделишь, – сказала она, развязывая узелок на бинтах. – Знаете, когда смотришь в сумерках на водную гладь, порой не видно места, где она переходит в небо – горизонт размывается туманом. И вроде как ты видишь точно, что внизу плещется темная вода, а над ней пылает алым небо, но грани между ними нет… Да и в конце концов, не из бедра же Зевса появляются революционеры – все они люди, все имеют семьи, воспитание; все сомневаются, все чувствуют боль… Развязав узелок, Женя начала разворачивать повязку. Один слой, другой, третий – все шло гладко, пока не показалась кожа. Женя попыталась отклеить последний слой, но тут же поморщилась от боли. – Помогите, пожалуйста, – попросила она. Юлия подсела к ней на скамейку, Женя повернулась к ней спиной. Волнение теснило грудь. Хотелось помочь, не причинив боли, но это было невозможно. Слишком глубоки были раны – такие не заживали. Отогнув край бинта, Юлия осторожно потянула за него. Женя сжалась, но ничего не сказала. Повязка отходила легко – лишь к паре мест, что зажили не до конца, она еще приставала, и там Юлия была особо осторожна. Покончив с бинтами, она осмотрела спину девушки. Длинные коричневые шрамы с красными полосами все еще пугали взор, но их края уже растворялись в белизне кожи. А под кожей, будто пытаясь вытеснить следы боли, будто крылья будущей бабочки в коконе, уже перекатывались мышцы. В хрупком теле, что хотело сбросить прежнюю кожу, пробуждалась жизнь. – Не больно? – спросила Юлия. Женя покачала головой, и капли с ее волос брызнули на лицо женщины. – Хорошо, давай я промою раны. Буду осторожна, обещаю. Почерпывая теплую воду, она стала осторожно проводить руками по спине, обходя красные бугорки. Женя слегка вздрагивала от ее прикосновений, но не отстранялась, и Юлия продолжала очищать осторожно горячее тело. Постепенно аромат мыла сменил запах разопревших тканей, кожа побелела, стала даже немного поскрипывать.  – Вы бы назвали меня революционеркой? – вдруг спросила Женя. Юлия остановилась на миг – ей  показалось, что она ослышалась.  – А это важно? – спросила она. – Если ты уверена сама в том, что делаешь, какая разница, как это назовут другие? Женя на миг обернулась, но затем снова спрятала взгляд за завитками мокрых волос. – Да, вы правы. Но как-то мелко, несуразно все у меня вышло. Как будто все делали больше – царей убивали, товарищей спасали, крестьян учили – а я только брошюрки попечатать успела и схоронить полдесятка товарищей… – Ты забыла упомянуть свои статьи, сопротивление при аресте, помощь ребятам с кружком, и конечно… – Юлия коснулась бережно края раны. – …Твою борьбу с каторжными порядками. Женя содрогнулась всем телом. – Да какая это было борьба? – прошипела она. – Делала по наитию.  – Что такое наитие? – мягко спросила Юлия, касаясь ее плеча. – Не естественно ли достойный склад души? Когда даже думать не нужно, чтобы поступать правильно? – Правильно? – Женя горько рассмеялась и отсела подальше, на самый край скамейки. – Не будь пощечины – не было бы голодовки. Сара была бы жива, Анна с подругами сбежали бы спокойно… А тут я – силу почувствовала. Взбунтовалась – ради чего? – Сама же говорила – режим смягчили, – возразила Юлия. – Был скандал, к вам привлечено было внимание. Конечно, в миг прогресса без жертв не обойтись – это закон истории и… – И поэтому только безумцы хотят оказаться под ее пятой. Безумцы, вроде нас.  Женя сжалась на краю скамейки, обнимая руками шайку. Несколько секунд Юлия рассматривала ее украдкой, подбирая к ее ранам ответ, будто бы те были резьбой для особого ключа. – Ты видишь свою судьбу иначе? – спросила она. – Быть может, рядом со мной? Женя подняла глаза. На миг тусклый огонь лампы в окутанной полумраком библиотеке зажегся в ее глазах, но он тут же растворился в их голубизне.  – Разумеется, нет, – ответила девушка.  – Значит ты там, где должна быть, – с грустной улыбкой ответила Юлия. – Посмотри на мою библиотеку и дай себе время для маленьких шагов – из них сложится рано или поздно что-то большее… Женя неуверенно кивнула. Проведя рукой по длинным прядям, она разложила их на груди, совсем обнажив спину. – Мешаются, – усмехнулась она. – Когда не нужно будет прятаться, подстригу их, как у вас.  – А не жалко?  – Совсем нет. Лишний груз…  Женя достала из-под скамейки данную Осипом мазь. Пока Юлия замачивала засушенный веник, она пыталась сама растереть спину, но каждый раз, поднимая руки, морщилась от боли. В конце концов Юлия ее от этого мучения отговорила, забрала банку и сама настойчивыми, но бережными движениями начала обрабатывать рану.  – У вас были дети? – вдруг спросила Женя. Юлия едва не упала со скамейки – порой девушка спрашивала такое, что даже ребенку не залетит в голову.  – Нет, – небрежно ответила Юлия. – Только племянники.  – Простите, если вопрос неуместный. Мне лишь интересно, откуда в вас… все это?  – Что это? – Не знаю, как объяснить. Умение заботиться, ставить другого выше себя… – Не знаю, – призналась Юлия, вдыхая хвойный аромат мази. – А откуда это было у моей бабушки – избалованной генеральской дочки? Когда надо – человеческое в груди просыпается, ревет… А до того оно спит себе, тихонько пускает слюни во все, что мы делаем. Да вот хоть в этот дом – разве не забочусь я о нем, как о человеке столько лет? Так и научилась… – Стало быть – и большему можете научиться?  В этом вопросе Жени Юлии почудилась какая-то осторожность, будто бы она подкрадывалась к ней лисой из зарослей. – О чем ты?  Девушка повернулась и забрала у нее мазь. А потом посмотрела в глаза Юлии так цепко и серьезно, как не смотрела никогда, и сказала твердо: – Идем со мной. Обращение на “ты” пробрало Юлии до глубины души, и, несмотря на жар бани, на теплый пар, дрожь прошла по телу.  – Куда я пойду? – растерянно спросила она.  – Не знаю, – честно призналась Женя. – От вас в России, в нашем движении, будет больше пользы. Не нужно будет юлить, прятаться от несправедливого закона. Не нужно будет бояться интриг, у нас все проще – есть товарищи, союзники и враги. И главное – себя бояться не нужно. У вас же одна половина головы над книгами сидит, а другая вас саму точит. Вы за нас – так будьте с нами…  Горячий пар вдруг ударил в легкие, и Юлия почувствовала только теперь, что задыхается. Все это было так странно, по-гоголевски странно: тихая ночь, почти канун рождества, баня, а рядом рыжеволосая украинка с манящими голубыми глазами, что звала ее в какой-то совершенно чуждый мир… Юлии вспомнились статьи Морозова о бане, где тот писал, что место это крестьянам всегда представлялось таинственным проходом между миром людей и миром потусторонним. Потому именно в бане женщины часто рожали детей, приводили через нее в мир новые души. Так может и с ней, Юлией, будет также? Может, пришел час?.. Мощный стук сотряс дверь. Юлия вскочила, едва не ударившись головой о низкий потолок. Женя тут же юркнула за печь, будто и впрямь была неуловимым чертенком.  Голос Настасьи по-человечески грубо обрушился в тишину. – Юлия Лавровна! Осипа Соломоновича арестовали!