XI

Последнюю неделю Осип редко появлялся дома. Днем он ездил по пациентам, а вечер тратил на их с Вадимом дела. Поначалу Юлия удивлялась этому, ведь Осип, по ее мысли, должен был просто передать младшему товарищу свои связи, но когда однажды под ночь она поймала его таки в коридоре и расспросила, оказалось, что все вышло немного сложнее.  – Он же еще совсем новичок, – пояснял Осип. – Вот и пришлось ему немножко объяснить правила конспирации, чтобы он в первый же день не попался. Ну и по общению с простым людом тоже дал пару советов – я на границе со всяким сбродом сношения имел и уж с честным рабочим человеком точно знаю, как найти общий язык.  Юлия уже тогда почувствовала, что намерения Осипа пахнут опасностью, но виду не подала. Тем более что сам он от ее страхов отмахивался: – Не волнуйтесь, я осторожен, – утверждал он. – Вот-вот должна уже подойти к концу наша с Лилой история. Я бы не стал рисковать, поверьте. Верилось с трудом. Осип никак не походил на человека, что безмятежно ждал исхода дела, поглядывая со смирением в будущее. Даже наоборот, с каждым днем в движениях его все больше виделось дерганности, нетерпения, он вечно куда-то бежал, о чем-то думал, иначе говоря, суетился, будто не мог в спешке найти какую-то вещь, Когда Юлия обращалась к нему, он отвечал вежливо, но явно скрывал раздражение. А стоило ей спросить осторожно, как обстояли дела с разводом, он стойко говорил, что все идет к счастливому завершению, но под мягким снегом меланхолии его достойных фраз всегда крылась мерзлая земля застывшей печали.  Впрочем, поначалу Юлия откровенно тревожилась только лишь за Вадима – ведь тот, она знала, всерьез уже занимался пропагандой, а это было дело, что прямой дорогой вело в тюрьму, даже если он призывал рабочих только лишь бороться за свои интересы. Осип же в этой истории вновь возник совсем неожиданно для нее… – Вы точно с ним знакомы, – безапелляционно заявлял Виноградов, постукивая тростью по борту саней, что неслись через утренний мороз к окраинам города. – Он был пару раз у меня на приемах и однажды просил вас передать сахарницу. Юлия и Николас, что сидели напротив, рассмеялись. – Ну у вас и память, – сказала Юлия. – Нет, я совершенно не помню вашего приятеля.  – А вот он тебя помнит, – с шутливым осуждением сказал Николас. – Помнит, как ты при жизни отца еще пешком под стол шагала… Впрочем, его уверениям, что они с отцом были друзьями, я не верю. Он личность дремучего мышления, пусть и не старый. Капитал, включая свои кирпичные заводы, сколотил на состоянии предков, неясно где награбленном. Вот и сидит на нем, как собака на сене, а сотрудничает только лишь с предсказуемыми сухарями, вроде Сухомлинова.  – Но он вам нужен, к сожалению, – остужал пыл партнера Виноградов. – Более сговорчивого поставщика материалов для зданий вам не найти – именно потому, что он ретроград. Благо, сделка будет короткая для нас всех. Один раз похлопаем глазками и сэкономим много-много средств. Благосклонное настроение Виноградова, что был светел, как морозный денек, Юлию успокаивало. Николас был напряжен в последнее время, легко поддавался порывам, будь то воодушевление или раздражение, и она была рада, что рядом с ним находился человек, бессменно дышавший спокойствием. И конечно, видеть Виноградова на их стороне было приятно, пусть с Сухомлиновым он и не порывал. – Не сочтите это за лицемерие, – объяснялся Виноградов, подавая Юлии руку, чтобы та вылезла из саней. – Человек моего занятия не может ссориться со всеми – наш банк оказывает услуги разным клиентам, а их конфликты меня не касаются. Вашего же брата я поддерживаю всецело. Его мероприятия, дай бог им пройти успешно, сулят хорошие прибыли и без поддержки Сухомлинова. – Главное, чтобы он не стал мешать. Зелинский рассказал вам о человеке, что приходил к Диме Калинину? – Да, рассказывал, – не теряя улыбки, вздохнул Виноградов. – История очень странная и, насколько я могу судить, опасная для вас. Но ничего страшного – уж господин Зелинский сможет вас защитить… Виноградов улыбнулся еще шире, позволяя белоснежным зубам блестеть в свете солнца. На Юлию он не смотрел, а романтично-затуманенный взгляд его был направлен в сторону, будто он не желал вторгаться в пространство ее интимных мыслей, оставляя ей уголок для обдумывания личного, но прекрасно ему известного дела. Но Юлия его обдумывать не хотела, поэтому догнала решительным шагом Николаса, что уже ускрипел по снегу далеко вперед, направляясь к зданиям впереди. Кирпичные заводы находились на противоположном от дома Горихвостовых краю города, ведь там, у реки, летом много было и песка, и глины, что делало легкой добычу всего необходимого. Так далеко Юлия не заезжала почти никогда, а поэтому странные здания видела вблизи впервые. Будто бы перестроенные из старых сараев, они, довольно низкие и несуразные, были укреплены каменными стенами, но все равно не производили вида серьезных предприятий.  – Курьезное зрелище, – говорил Николас с видом ответственного родителя, что наблюдает за чужим ребенком, валяющимся в грязи. – Но он хотя бы немного поддался прогрессу, справедливости ради. Раньше все вот это было кирпичными сараями – просто коробками, где летом отливали кирпичи. Это теперь он хоть немного стал их укреплять, чтобы иметь возможность устанавливать печи для зимней сушки и работников не морозить… – Ну так хорошо, прогресс, – попыталась заступиться за владельца Юлия. – Поздновато, – возразил ей Виноградов. – Бум кирпичного строительства у нас наметился еще тогда, когда заложили университет. Люди прогрессивные поняли, что если производить кирпичи вот таким кустарным образом, они на одно только это дело будут делать кирпичи лет тридцать или сорок. А у нас же город растет, кирпичи нужны позарез… – Он указал тростью на заводы более солидные, что находились по другую сторону от заснеженных сопок. – Вон там обитают люди поумнее, люди с машинами. Они и обеспечивают кирпичом город… – Вот только пока они сидят на надежном государственном заказе, нам будет не сторговаться, – продолжил Николас. – А вот с этим утопающим – это будет в миг.  Пока мужчины рассуждали, Юлия, закрывая щеки воротником шубы, смотрела на здания, между которыми порой проскальзывали укутанные фигуры людей. Ей интереснее было бы понаблюдать за ними, но спутники прошли мимо заводов, направляясь к крайней улице города. Встреча с владельцем в его доме, где все, от мебели до паласов, было сделано под русскую избу, прошла уныло. Хозяин, бородатый купец с мохнатыми бровями, в кафтане, телосложения мощного, своего вида не оправдал и чуть ли не сразу согласился заключить с Горихвостовым сделку. Юлия, что должна была тешить светлые воспоминания старого отцовского знакомого, дабы того немного умаслить, едва успела перекинуться с ним парой слов, как Николас и Виноградов уже заняли его подписанием бумаг.  – Ваш отец был добрым дельцом, – вспоминал владелец заводов, пока помощники подготавливали все необходимое, – но больно уж прытким. Дело – оно хорошо идет, когда помаленьку. А то так раз, раз, одно ухватишь, другое, а потом – эх, и провалился… А когда медленно едешь, кирпичей увезешь больше, да не потонешь… Юлия поморщилась, а Николас спросил, едва скрывая язвительность: – А ваше дело как, не тонет?  – Не жалуюсь, – нахмурился владелец заводов, отпивая чай из чашки, что была вдвое меньше его руки. – Еще бы сволочь всякая тут не шарахалась, и совсем бы зажили! Юлия вздрогнула. – Кто вас беспокоит? – спросила она, пытаясь выглядеть участливо. Николас и Виноградов луково посмотрели на нее, пряча улыбки.   – Крамольники, – развел руками владелец завода. – Вот недавно троих выловили, но уже новые завились – как вша, ей богу. Оно и понятно, что они ко мне лезут. Ты попробуй вон пойти к металлургам поагитируй: там люди незаменимые, династиями работают, их не сманишь с места медовыми сказками. А у меня мужики простые, легко ведутся. Уже вон ходили, требовали щели им забить, мол холодно. А я им кукиш показал и донес, что щели у них будут в зубах и вместо глаз, коли бунты задумают делать.  – А кирпичи-то не попортятся – с щелями в стенах? – спросил Николас, видя, что побледневшая сестра вот-вот сорвется. Владелец завода, вошедший в роль хозяина, начал уверять, что ни одна трещина не пойдет в кирпичах без его ведома. Юлии же тем временем становилось все более душно, и когда мужчины стали подписывать бумаги, она, сославшись на скуку, ушла бродить по окрестностям – уж больно ей хотелось посмотреть на местный люд.  Утро дышало свежестью. Укутанный белыми шапками лес обрамлял горизонт, а перед ним простирались холмы и укрытая снегом река, что тихо спала и лишь иногда храпела треском льда. На этом зимнем просторе темные человеческие постройки казались совсем маленькими, но к несуразным домикам Юлия все равно подбиралась осторожно. Тревожить людей ей не хотелось, да и нарваться на дурное слово тоже, но она так редко касалась простого человека в своей жизни, что теперь, зайдя на его территорию, она уже не могла заставить себя повернуть назад.  “А все-таки народники лучше дедова поколения”, – думала она, перешагивая сугробы и огибая кусты колючего сухоцвета. – “Они за самую сложную науку взялись – за народ…” Меж домов не было никого, кроме замерзших собак на цепях, что выглядывали на Юлию из будок безразличными глазами, но шум работы доносился со стороны окон и где-то подальше слышен был гул голосов. Юлия пошла на него, заглянула в одно из мутных окошек и тут же остановилась, как вкопанная. В доме, посреди завалов всякой утвари, сидели кружком мужики с блестящими от пота лицами, но все, как один, в теплых кафтанах, а в центре – Вадим с тетрадью в руках, за спиной которого стоял Осип. Поначалу она глазам своим не поверила и подумала, что ее обманывает запотевшее окно. Но нет, ее товарищи и правда были здесь вдвоем, причем оба говорили о чем-то с рабочими. Юлия прислушалась. Сквозь зимние рамы только лишь обрывки разговора долетали до нее, но по губам, по сосредоточенным, хмурым лицам, по движениям руки Вадима, что делал записи в тетради, она угадывала смысл. – …все деньги, что нам нужны, делим на всех – выйдут копейки, – говорил Вадим, вычерчивая столбики в тетради. – И так до рождества вы все щели закроете, а мы поможем. А на остальное соберете себе стол к празднику, гульнете вместе… Мужики одобрительно загудели. – И долю еще отдадим старику Ефиму, – сказал один из рабочих. – У него спину недавно то ли сорвало, то ли продуло – не ходит, есть нечего. А мы подсобим! Вадим и Осип одобрительно закивали. Последний, что казался особенно довольным, добавил: – Вот так, товарищи, делается касса взаимопомощи. Сначала мелкие нужды можно окупать, а как приноровитесь, то на эти деньги можно будет и месяц, и два жить, а значит – останавливать работу, ежели начальство зажимами станет баловаться. – Да у нас хозяин-то – крутой мужик, – усомнился один из рабочих. – И побить может, коли что… – Всех не побьет, – ответил Вадим.  – Да и работники ему нужны, – поддержал его Осип. – В одиночку против него идти нельзя – выгонит. Но ото всех избавиться не сможет – в этом и сила забастовки… Юлия смотрела на Осипа с недоумением. Он стал каким-то совсем другим: внешне все тот же интеллигентный, робкий человек, он будто сжал внутри себя пружину, что неожиданно придала его позе уверенности, жестам – энергичности, глазам – металлического блеска, а голосу – звонкости. Точно солдат, что засиделся в засаде, на фронте борьбы за народные умы он теперь говорил с утроенным напором, отыгрывал у жизни каждую минуту бездействия. Но было и еще что-то новое в нем: особая сердечность, чуть ли не отцовская забота звучала в его словах, и грустные глаза сияли из-за очков радостью разделенной любви. Отвлечь товарищей от бесед с рабочим людом Юлия не решилась и вернулась незамеченной назад к брату и Виноградову. Только лишь под ночь, когда Осип, засыпая на ходу, вернулся домой, она решила расспросить его обо всем. Разоблачение его никак не тронуло. С видом человека, что уже все решил, и готов к любому исходу, он сказал: – Я знаю, что я идиот. Но иначе не могу.  Осип замолчал, вытряхивая снег из валенок. Юлия думала, что уже ничего от него не добьется, но стоило ей задать еще один какой-то лишенный смысла вопрос, и Осип заговорил так напористо, что она больше ни слова не смогла вставить. – Я знаю, знаю, что все это глупо, – каялся он. – Но я никогда в своей жизни не работал с пролетариями, а тут… Когда я жил среди крестьян, мне вечно казалось, что сую ключ не в тот замок – настолько самой природе их сословия чужда революционность. У них земля, хозяйство, нужно постоянство, и они хоть что терпеть готовы, лишь бы у них не отняли нажитое. А у этих людей отбирать нечего, напротив даже, они нуждаются в защите хотя бы себя самих. Им на роду написано бороться, понимаете? – Осип нервно рассмеялся, меря шагами коридор и теребя в руках ключи от комнаты. – А это же еще зима теперь, много что стоит… Будет лето, заработает порт, очнутся заводы – вот это будет простор для агитации. И знаете, что я еще понял? – Юлия боялась представить. – В вашем краю мало полиции. Да-да! Как бы Скуратович в одну рожу не пытался создавать шум, кадров тут – нема! Пока они спохватятся можно полгорода на дыбы поднять… Но это рано, рано… Пока самим рабочим надо помогать, учить их – это дело долгое. – А разве вы не собирались от нас уезжать? – спросила Юлия, склонив голову к дверному косяку. Осип посмотрел на нее непонимающе, а затем отмахнулся.  – Посмотрим с этим потом…  – А ваша жена? Девочки?  – Процесс почти окончен, – со вздохом ответил Осип, снимая очки. – Больше мои дела не будут им вредить.  – Но пока все не кончено, не лучше ли поберечься?  Осип не ответил. Руки его, что держали тонкую оправу, слегка дрожали.  – Нет. У Вадима мало времени. Нужно ему помогать.  Как бы Юлия не убеждала товарища в безумстве его идеи, у нее ничего не вышло. Как оказалось, прикрытие Осип себе придумал: на заводы он ездил якобы для лечения местных собак, что мерзли на холоде. На Юлию эта отговорка подействовала не сильно: она понимала, если жандармы застанут Вадима и Осипа за такими посиделками, свободы они лишатся мгновенно. И только мысль о том, что охранке не было резона вечно стеречь заводы на краю города, Юлию немного успокаивала. Каждый день, вспоминая о том, что Осип и Вадим рисковали свободой, она сжималась внутренне от тревоги за них, но будто бы не верила, что худший исход возможен.  И слова Настасьи упали на нее неожиданно и тяжело.  Растерянная, с мокрой головой, наскоро одетая и всем видом напоминающая промокшего котенка, Юлия вошла в гостиную. Ей навстречу поднялась Лариса. В мокрой распахнутой шубе, с прилипшими ко лбу волосами, жутко бледная, она выглядела ничуть не лучше Юлии. И то ли так казалось из-за тяжелой шубы, то ли из-за упавшего на их голову горя, но сегодня ни капли прежней стати не было видно в ней. Только усталость и огромная черная печаль клубились в темных глазах.  – Я только из тюрьмы, меня не пустили, – устало сказала женщина. – Зелинский был там, вызнал подробности: Осипа арестовали на кирпичных заводах, нашли при нем устав кассы взаимопомощи и брошюру, вроде бы “Капитал” в изложении для народа. Нашелся мне западник недоделанный…  – Нужно было ему сидеть тихо, – обреченно сказала Юлия, опустившись на стул и сжав от бессилия руки.  – Это уж точно, – ответила Лариса, а затем вдруг упала перед подругой на колени, взяла ее руки в свои, горячечно жаркие, и заглянула в глаза. – Юлия, – прошептала она, – тебе нужно к Обнорскому, завтра же. Он явно пытается копать под тебя, поэтому и взял Осипа… – Что? – переспросила Юлия. – Я думала, его поймали за агитацией… Лариса нетерпеливо нахмурилась, будто ее принуждали объяснять очевидные вещи. – Ты веришь, что жандармы так быстро бы обнаружили столь незначительное дело? Юля, Обнорский вызнал, что Осип – член партии. Вызнал, потому что точного в него метил, а через него – в тебя… – Так арест на заводе – простое совпадение? – Совпадение, но не простое. Вся группа, что этим занималась, в итоге арестована – ее отследили по перемещениям Осипа. Трое хороших моих товарищей… – Лариса вздохнула. – Одни потери… Юлия спросила, пряча взгляд в узорах на горчичном платье: – Больше никто не был арестован? – Слава богу, нет…  Лариса коснулась пальцами подбородка Юлии, мягко, но настойчиво, возвращая себе ее взгляд.  – Едь к Обнорскому, завтра же. Клянись на чем свет стоит, что об Осипе ничего не знала, говори, что сама возмущена его предательством, и… – Лариса, – рассерженно прервала ее Юлия. – Я не настолько боюсь наказания, чтобы так унижаться. К тому же завтра я должна быть на приеме у Виноградова, Николас просил. Если Обнорский найдет, за что зацепиться, пусть ищет меня сам.  Юлии плакать хотелось от собственного бессилия. Осип под арестом… И не просто за какой-то проступок, о его членстве в партии стало известно. Это означало пересмотр приговора, и что дальше? Каторга? У Юлии закружилась голова, рассказы Жени пронеслись перед глазами грозными пророчествами. Если Обнорский обнаружит и остальное, участие в организации побегов, работу на границе – Осипу не миновать участи, его схоронят где-нибудь под боком Байкала. Юлии ужасно захотелось увидеть его, худого и серьезного, запереть в каком-нибудь чулане, лишь бы подальше от всех врагов… И тут она вспомнила о его семье… Как же его жена, каким ударом для нее это будет. А девочки? Каким будет срок? Они же вырасти успеют, прежде чем снова увидят отца. Они совсем его забудут… Да и вернется ли он, совсем не богатырского здоровья человек, когда-нибудь назад?.. Увидятся ли они? Войдет ли он снова, протирая запотевшие очки, в этот дом с мороза? Улыбнется ли скромной улыбкой, поспорит ли с Ларисой, потреплет ли Мошку между ушками?.. Кошка спала теперь на кресле, свернувшись клубком. И даже и не представить не могла из своего маленького кошачьего мира, куда запропастился ее любимый доктор…  Обняв Ларису, что села рядом, Юлия не сдержала себя, и слезы покатились по ее еще горячей после бани коже. Жуткая горечь затопила грудь – ну отчего ей на судьбе написано было привязываться к людям, что так легко разменивались собой? – Надеюсь, он хотя бы был доволен, – сказала Лариса, будто бы прочитав ее мысли. – Он не рассказывал, что им с мужиками таки удалось укрепить стены на заводах? Собрали денег в итоге… Да уж, нашел он, ради кого голову сложить… Впрочем, и за меньшее люди гибли. – Ты думаешь, это конец? – спросила Юлия. – Его сошлют? – Да. У Обнорского все козыри на руках. И дело для него будет хорошее, громкое – раскрыл, как-никак, коварного члена партии, что убежал из-под носа российской полиции… Вот только Осип теперь пропадет, а мы даже сделать ничего не сможем… – В голосе Ларисы зазвенели слезы. – Разве что последнее “прощай” сказать… Обнявшись, они долго сидели в тишине. Юлия даже прикинуть не могла, когда теперь, со всеми праздниками, что отвлекут на время и тюремщиков, и жандармов, и Зелинского, она сумеет попасть к Осипу, а поэтому голова ее, необычно пустая, медленно заполнялась клубами печали. Свернувшись клубком за полами шубы Ларисы, Юлия хотела только одного – спрятаться в этом тепле и не вылезать из него никогда, не слышать о страдании, что вечно ходило рядом с ее семьей.  Спустя полчаса тишины, в столовой показались Настасья с Ильичом – хотели узнать, что случилось с Осипом. Лариса рассказала им, что могла, а Юлия молчала, не в силах вымолвить ни слова, будто бы верила, что беда, лишь коснувшись этих простых людей, обрела бы плоть. Но тут Настасья, едва осознавшая, что за несчастье приключилось с доктором, и совсем растерявшаяся от мертвенного вида хозяек, от смущения начала плести обычные свои бытовые разговоры и бросила ненароком, что надо бы пойти убрать в бане. И Юлия, тут же вспомнив о Жене, поняла, что ее еще вернуть надо было в комнату.  “Горе мое луковое”, – думала она. – “Вот если бы не ты, уже бы давно легла и померла”. Когда Юлия вошла, Женя, уже одетая, с завязанными волосами, не вымолвила ни слова, только лишь пожала ободряюще руку Юлии. Та взглянула ей в глаза, и печаль, что вызревала годами потерь, сказала ей все, что было нужно. – А тот мальчик? – только лишь спросила она.  – Не знаю, – ответила Юлия. – Не знаю, где теперь его искать… – Жаль. – В голосе Жени прозвучала горечь. – Мне нравился его напор. Озираясь по сторонам в опасениях, что Лариса может вернуться или Настасья выскочить из-за угла, Юлия и Женя прокрались в библиотеку. И в первый раз в жизни Юлии невыносимо было смотреть на книжные завалы, на горы бумаг в теплом свете – на уют, что таким издевательским казался, стоило ей вспомнить, где теперь был Осип, что его ждало. Да и ведь здесь, всего какой-то месяц назад, была первая встреча кружка. Здесь был Вадим, он из прошлого казался Юлии совсем мальчиком. Здесь все казалось шуткой, развлечением, а не настоящей борьбой, и вот, как за считанные дни все обернулось. Где он был теперь? Нашел ли приют? Юлия вздохнула и отперла дверь в комнату. Одному богу известно…  Толкнув от себя дверь, она взяла лампу. И не успела Юлия поднять ее перед собой, как во мраке комнаты уловила шевеление. Сердце пропустило удар. Женщина подумала, что ей показалось, но тут длинная тень начала вырастать прямо перед ней. Юлия вскрикнула, чувствуя, что тело страха не слушается, и попятилась назад, едва не выронив лампу из онемевшей руки. И вдруг из-под ее локтя выскользнула Женя. Выскользнула, бросилась вперед и, замахнувшись огромной книгой, с мощным хлопком ударила по тени. Та тут же обрела плоть, послышался тяжелый звук падения и тихий вздох. Женя, угрожающе выставив перед собой книгу, встала перед Юлией. Та же, слегка ожив, подкрутила лампу и протянула ее вперед. Растянувшись на полу у Жениных ног, лежал, потирая ушибленный лоб, Вадим.