XII

За последнее время Юлия так сильно привыкла к разговорчивости Вадима, что теперь, когда он по-прежнему насуплено молчал, испытывала неловкость. Хорошая была минута подумать, как быть дальше, но ничего дельного в голову не шло, и она лишь смотрела на молодых людей: Вадима, что уставился в пол, но порой косился на Женю, и на нее саму, что, сидя на стуле, обхватив руками ноги, откровенно рассматривала ночного гостя из-за коленок.  – Товарищей, у которых я жил, арестовали, – сказал Вадим наконец. – Я не знал, куда еще можно пойти.  Юлия положила руку ему на плечо.  – Все хорошо, ты дома, – мягко сказала она. – А что делать дальше, мы придумаем… – Уже.  Вадим сжал кулаки и свирепо уставился в пол, будто пытался обрушить его взглядом.  – Я сбегу из города. Через лес. Юлия пораженно замолчала.  – Нет! – опомнилась она. Темная стена тайги и бескрайние дюны снегов возникли перед ее глазами, а в ушах зазвенели все жуткие истории о заблудших охотниках, чьи синие тела притаскивали в город по весне. – Нет, нет и еще раз нет! Там темно и холодно, ты или заблудишься, или замерзнешь в первые же часы! Не смей! – Но это единственный путь! – Вадим резко поднялся. – Вы же сами говорили, что по дорогам из города мне не выбраться! А сдаваться я не собираюсь, не теперь! Юлия едва выдерживала его полный бессильной ярости напор, но тут раздался вкрадчивый шепот Жени: – Это глупо. Вадим резко повернулся к ней и зло сощурился.  – Глупо рисковать жизнью, – пояснила Женя. – За твой проступок тебя скорее всего только лишь вышлют. Пройдет время – ты вернешься в строй. А так просто замерзнешь в лесу или на корм волкам пойдешь. Уж я знаю, о чем говорю… Вадим слушал Женю с нетерпением и гневом, но последние слова привели его немного в чувство. Он отступил, сел обратно на стул и взглянул на девушку уже мягче, с уважением, но все также упрямо. – Я справлюсь, – мрачно произнес он. – Однажды мне уже повезло сбежать. А ведь тогда все было еще хуже…  Женя вопросительно наклонила голову. Вадим посмотрел с недоверием на нее, затем на Юлию, что застыла рядом. – И звери меня не загрызут, ведь я сам – зверь, – добавил он. – Бультерек, мое первое имя, означает “сын волка”. Мой народ дает его как пожелание, чтобы ребенок был живучим, неподвластным болезням, точно волк… Он смотрел перед собой, темные глаза, неожиданно открывшиеся, заволокла пелена воспоминаний. – Но надо мной будто бы посмеялась судьба. Я родился хилым, рос, как тень, моей смерти ждали со дня на день. Мною не занимались, не помню даже, кормили ли – в нашем поселении хватало здоровых мальчиков, что недоедали, глупо было тратить еду на заморыша. Я едва мог вставать, и оттого меня ничему не учили, мне не доверяли мудростей. Я впитывал все сам, своим умом. Впитывал все, что видел, учился думать, полагаясь только лишь на свой нюх. Я не знал священных книг, не знал догматов веры, имя Аллаха значило для меня что-то лишь потому, что его всегда с любовью повторяла мать. А потом я стал крепнуть, я вырос сам и ожил. И тогда лишь меня приняли, меня заметили и… захотели посадить на цепь… Вадим хмурился, его смуглые кулаки белели на глазах. Взгляд прятался за пухлыми веками. – Мне не делали обрезание, когда я был маленьким, – продолжил он. – Думали, что только напрасно потратят деньги. А потом, когда мне было десять, когда стало ясно, что я выживу, это сделали против моей воли… А я не понимал уже тогда – зачем, меня не учили поклонению. Я не понимал, за что я теперь терплю боль, за что я едва не умер в первую ночь со своим здоровьем. Я весь горел, я проваливался в темноту и думал, что умру. Но едва я смог встать спустя два дня, я ушел. Мне навязали клеймо того, что я не понимал, что я не мог понять… Я сбежал в город, поселился в конуре старой собаки какого-то плотника. С собой у меня был только Коран – я прочел его от корки до корки, обгладывая кости. Это великая книга, книга большой доброты и мудрости. Но ничего из нее, ни одной добродетели я не видел в своем доме, потому что люди эти не жили своим умом, не чувствовали и не знали того, чему поклонялись. И эта книга показалась мне опозоренной. Не помню, что сделал с ней. Должно быть, зарыл, чтобы ее не касались больше неправедные руки, но я не помню. Рана загноилась, я снова был в горячке, скитался не разбирая дороги, пока ноги не привели меня под стены обители. Там меня и нашли. Первые дни не помню, но знаю, что мне разрешили остаться. И знаю, что меня не крестили, покуда я сам не захотел. А я захотел. Дом другого бога показался мне чудесным. Монахи, книжники, виделись мне самыми просвещенными людьми на свете. И я учился у них вере, учился добродетели, я принял новое имя и связал себя с новым богом, чтобы все начать сызнова. Я жил, как в раю, пока не вырос и не понял вновь, что даже за белыми стенами монастыря среди христиан много лжи и греха, а уж вне их – и подавно… Я не мог понять, как можно создавать великие идеалы, а затем втаптывать их в грязь? Ну если хочется тебе жить, как червь, ну живи – не прикладывай руки ни Аллаху, не к Христу… Не черни идеи, до коих не дорос… А потом я понял, что в любой идее есть свой выверт. Все они так чисты были, когда создавались, когда писались священные тексты. А потом в них поверили тысячи людей, и догматы подогнали под общую мерку – дозволили обходными тропами грешить, убивать, обогащаться, лгать. Идея ударилась о человека – и рассыпалась. И когда я понял это, все слова умерли для меня. И я бежал от них – вглубь себя, заперся на триста замков лишь бы ни одно слово больше не тронуло моей души… – Но слово нашлось, – окончила за него Женя. Вадим взглянул на нее очень ясным, твердым взглядом и кивнул. Сердце Юлии сжалось от желания как-то его поддержать, согреть, но столько взрослости, зрелости было в молодом человеке теперь, что она решилась лишь робко протянуть ему холодное полотенце, чтобы приложить к шишке. Вадим сдержанно ее поблагодарил.  – Я превращаюсь в Матвея, – усмехнулся он впервые, должно быть, на памяти Юлии. Смешок его был похож на свирепый выдох быка. – Позволяю себя слишком много “но”. Хотя как иначе, если наконец мне открылась верная идея. Та, что растит человека, а не дает ему рамку, чтоб потом ее ломать.  – Думаешь, среди социалистов не найдется дурных людей? – спросила Женя. – Гордецов? Трусов? Да и просто ведомых, кто едва ли понимает, что делает?.. – Думаешь, я понимаю? Едва ли… Но какое-то чувство правильности меня ведет. И с каждым шагом путь становится светлее, люди – лучше… Ведь в этом и суть идеи – не только социализма, но и просто любого верно течения – признавать свою слабость, но не пудрить ее, и расти – выше и выше…  Вадим говорил, все больше увлекаясь. Юлия следила за ним с интересом, но еще больше ее занимала Женя. Та, как последний горящий уголек в потухшей печи, то загоралась, подавалась чуть вперед, то снова тухла и напускала на себя вид отстраненный и безразличный. Но одно оставалось неизменным. Взгляд ее глаз, обычно прятавшийся внутри, был направлен неотрывно на Вадима.  – Ты только в начале пути, сын волка, – сказала она. – Я тоже такой была. Первые шаги кажутся простыми и правильными, а потом все запутывается в какой-то клубок… Горох приходилось выращивать? Вадим, что уже настроился слушать ее серьезно, едва сдержал смешок и кивнул. – Ну тогда ты поймешь. Сначала он вверх растет – все ясно, понятно. А потом как начнет крутиться вокруг палок, то зеленеть будет, то желтеть, клубиться, где-то лоза отомрет, где-то прирастет… А до горошин еще попробуй доберись сквозь эти заросли. Да и будут ли они? А если и будут, в таком беспорядке едва ли сумеешь поверить, что этого из твоего семени они выросли, а не из бесчисленного количества чужих… Женя замолчала, смотря в сторону, скользя затуманившимся взглядом по невидимым лозам. Вадим смотрел туда же, будто пытаясь увидеть то, что видела она, а Юлия невольно сравнивала их обоих. Хотя Женя была лишь на пару-тройку лет постарше, выглядела она рядом с молодым человеком гораздо более зрелой. Зрелой и уставшей. И пока Вадим обдумывал ее мысли, она будто дышала, жила представленным образом. – Но тебе же все равно нравилось нам помогать, – осторожно заметил Вадим. – Иначе бы не рисковала так.  – Это мой долг, – отрезала Женя. – Я должна помогать союзникам и приносить пользу партии, каким бы ни было сложным мое положение… – И все равно не каждый бы решился, – мягко вступила в разговор Юлия. – Ты так ожила сразу, когда нашлась работа, посвежела… – Это и понятно, – поддержал ее Вадим. – Когда людям нужное дело делаешь – душа оживает. Что с ребятами заниматься, что рабочим помогать мне было легко, будто я родился заново. Я поэтому и не хочу в тюрьму, даже на день, – мне к людям нужно. В людях – сила.  Разгорячившись, Вадим не удержался на месте и отошел к окну. Свет лампы осветил его блестевшую от пота кожу, подчеркнул складки на лице и у шеи, перехваченной черным воротом. Он расстегнул верхнюю пуговицу, вздохнул с хрипом и оттер пот со лба ладонью. Женя следила за ним с болезненным вниманием, и какой-то новый огонь загорался в глубине ее глаз. – В людях, говоришь… – задумчиво протянула она. – В людях… – А я, знаешь, мало видела людей. Может поэтому такая и вышла несуразная? Не с той ноги встала на свой путь?  Она спрашивала это не у Вадима даже, а просто – у жизни, у каждого темного угла в маленькой комнате. Но только лишь Вадим захотел ответить, прервала его: – Ты же понимаешь, что тебя ищут? Если ты доберешься до какой-нибудь ячейки, то засядешь в подполье за работой, что едва ли будет связана с простыми людьми… – Напрямую может и нет, но будет, – твердо сказал Вадим. – Через партию, через товарищей. Верно ведь? Женя пожала плечами. – Конечно. Иначе в чем был бы смысл наших усилий… – Верно. – Вадим обернулся и встал перед Женей уверенно, будто готовился держать экзамен. Лицо его приняло самое торжественное выражение. – И поэтому я хочу вступить в партию. Женя удивленно приподняла бровь, но Юлия заметила, как золотые волоски на ее руках встали дыбом от пробежавшей по телу дрожи. Пытаясь скрыть смущение, девушка усмехнулась. – Ну хорошо, – сказала она. – Вставай на одно колено. И еще понадобится меч.  Вадим и Юлия в недоумении переглянулись, а Женя тихо рассмеялась. – Плохо ты себе представляешь, что такое партия, – ответила она мягко.  – Так объясни, – попросил Вадим. – Я не знаю, как в нее принимают. Но если я этого не достоин, то готов над собой работать и… – Да успокойся, – осадила его пыл Женя. – Смотри, партия состоит из местных кружков. Чтобы быть ее членом, тебе нужно вступить в один из них. Обычно это делается голосованием. Главное, чтобы человек был достойный и надежный, а сверх головы прыгать не нужно… Еще долго Женя рассказывала об устройстве иерархии “Народной воли”, Вадим слушал ее внимательно, порой задавал вопросы. Юлия, присев сбоку, чтобы им не мешать, слушала. И от того, как загорались лица молодых людей, как они все ближе наклонялись друг к другу, душу ее начинала колоть то ли ревность, то ли зависть к молодой способности увлекаться новым, отбрасывая сомнения прочь… – Хорошо, я понял, –  сосредоточенно ответил Вадим. – Мне нужно найти местную ячейку. Но как это сделать, даже если я сбегу? У меня же нет связей в других городах… Женя задумалась, а спустя пару мгновений взглянула украдкой на Юлию, будто задавая той немой вопрос. Та ее намека не поняла. – Ты что-то придумала? – спросила она. – Коваль, – коротко ответила Женя. – Он же обещал меня пристроить, так может и сыну волка место найдет?  Вадим явно недоволен был новой кличкой, но интерес к новому имени перевесил. – Тот Коваль, о котором спрашивал Осип Соломонович? Но если вы его искали, значит, не знаете, где он? – В этом и загвоздка, – ответила Юлия. Идея доверить слишком уж горячих молодых людей опытному товарищу нравилась ей, но где искать того, она совершенно не представляла.  – Он должен со мной связаться, – уверенно заявила Женя. – Может через неделю или две… Он обещал.  – Вот только куда меня теперь девать, не ясно, – помрачнел Вадим. – Обнорский явно ищет тебя, – он обратился к Жене. – Поэтому мне нельзя вас обеих подставлять.  Юлия и Женя переглянулись. Обе подумали об одном и том же, но предложить первой обеим было как-то неловко. – Потеснишься? – спросила все-таки Юлия на правах хозяйки дома. Женя пожала плечами. – Конечно. – Она обернулась к Вадиму. – У меня не дворец, конечно, но и не собачья конура. Сын волка должен вытерпеть. Вадим вздохнул, улыбка потерялась где-то за тяжелыми складками кожи. – Тебя бы вытерпеть, – пробормотал он. Женя рассмеялась и улыбнулась победно. – А как же “сила в людях?” – лукаво спросила она.  – Еще немного, и ты меня распропагандируешь… Готовя подвальное жилище к въезду нового обитателя, молодые люди продолжали перебрасываться колкостями, а Юлия не могла сдержать улыбки. Ночью, когда оба они спрятались под пол, женщина, засыпая еще долго слышала, как они тихо разговаривали. Точнее Женя, судя по всему, рассказывала о своих злоключениях, а Вадим почти не прерывал ее рассказа.  “Вот ведь молодежь”, – думала Юлия, представляя, как Вадим лежал теперь на подстилке в подвале дома, едва сбежав от полиции, и болтал с девушкой, что последние годы успела побывать и в подполье, и в перестрелках, и на каторге. – “И откуда в них столько сил, столько смелости?” А если и правда дело было в людях, то почему она сама, внучка декабриста, теперь жила настолько спокойной жизнью? “Спокойной жизнью?” – вдруг поймала она себя на мысли и едва не расхохоталась в темноте, как сумасшедшая. Ее жилец и друг был арестован из-за дела, к которому она его привела, а сама она прятала в подвале двух преступников, которых искала жандармерия. Вот и спокойная жизнь – и как это вышло? “А и правда дело в людях”, – улыбнулась Юлия узорам на стене и шепоту Жени, доносившемуся из-под пола. – “Если бы не они, то так бы я жила тихую свою жизнь”. И тут она вспомнила, что завтра ее ждал вечер у Николаса. А ведь из таких вечеров, наверное, состояла бы ее жизнь, не решись она после смерти отца отстоять за собой дом и привычный образ жизни. Значит, была у нее какая-то сила воли? Или же силу эту она черпала из связи с человеком, что всегда незримо был рядом?.. Засыпая, Юлия поняла вдруг, что дед ее едва ли когда-то говорил о своем пути. Но о чем он думал, когда по утрам летом сидел на крыльце и невидящим взором смотрел на верхушки деревьев, что нежились под первыми лучами рассвета? Уж не о своей ли жизни, что кончилась парой ярких лет, а затем тянулась серо десятилетиями в сожалениях о прошлом?.. Но даже если он и думал об этом, то вслух не говорил. И когда они с приятелями юности, тоже уже седобородыми стариками, в один год провожали ушедшего на покой товарища, тщедушного, по их рассказам юношу, что когда-то случайно совершенно забрел в их ряды, и кто-то сказал с сожалением, что зря погибла тогда молодая жизнь, дед поднялся и, приобняв того человека, и прочитал по памяти: Товарищ, верь: взойдет она, Звезда пленительного счастья, Россия вспрянет ото сна, И на обломках самовластья Напишут наши имена… И сквозь морок сна Юлии представилось вдруг, как спустя много-много лет, Вадим и Женя, уже старые и седые, будут также утешать друг друга. Добьются они чего или нет – не ясно, уж слишком сложна жизнь. И уж слишком крепко надо думать, и слишком красиво слагать слова, чтобы утвердительно сказать, что жизнь была прожита не зря…