XIII

Утро в доме Горихвостовых началось с неприятной суеты, что полностью затмила собой очарование грядущего праздника.  Сперва Юлии пришлось разбираться с новым жильцом, а именно с тем, как его бедного накормить. Даже с одной Женей ей приходилось вечно придумывать всякие обманы, а теперь, когда к ней добавился крепкий молодой человек, все стало совсем сложно. Вадим, конечно, отмахивался, утверждал, что и на одном хлебе сумеет прожить, но Юлию такой расклад не устраивал. Но как бы долго она не ходила вокруг Настасьи, как бы долго не присматривалась к доброй старухе, не мерила сухих ямочек на ее локтях и натруженных на руках мозолей, все же не решилась ей все рассказать. И поэтому Жене и Вадиму питаться пока пришлось соленьями из кладовой, которые Юлия, крадучись, будто была воровкой в собственном доме, протащила к себе.  И едва она присела перевести дух, как грянул гром – на пороге дома вновь возник отряд жандармов. Начальника над ними не было, но, как пояснили Юлии, прислал их Обнорский, чтобы обыскать комнату арестованного вчера Осипа.  – Вы не волнуйтесь, – говорил хозяйке один из жандармов, пока его товарищи обшаривали комнату. – Мы сильно упорствовать не будем. У вашего жильца и так связи с социалистами вскрыли, участие в побегах всяких… Так что если мы еще книг каких-нибудь у него найдем, высылать человека некуда будет – разве что в Тихий океан… Юлия, слово статуя апостола Петра, стояла недвижимо без тени улыбки и сжимала в руках ключи. Они с Ларисой вчера как раз хотели собрать Осипу вещи в тюрьму, но догадались, слава богу, что такое может произойти, и не стали пока ничего трогать. Но теперь до обеда им еще и комнату нужно было привести в порядок.  Жандармы обыск проводили лениво: видно было, что и от дома этого они уже устали, и работать без старшего, да еще и под Рождество не хотели, и поэтому хотя бы кончилось все быстро. Когда Юлия, вся в мыслях о хозяйстве, об Осипе, о том, что ей нужно было кормить два рта, да еще и искать двоих жильцов, чтобы покрывать расходы, уже провожала незваных гостей вниз, в дверях они столкнулись с извечными своими соперниками – городовыми. Юлия уже испугалась, что и полиции чем-то успела насолить, но это оказались только лишь славильщики. Бородатые мужики в серых шинелях, они сняли благочестиво шапки и завыли овальными ртами гимны в честь Христа. Жандармы, столпившиеся в коридоре, посмеивались. Юлия же, растерявшаяся от такой наглости, слушала их нескладное пение молча, пока стук каблуков не прервал этот жалкий концерт. – Какое убожество, – язвительно сказала Лариса, потирая лоб. С самым недовольным видом она протянула городовым-славильщикам пару монет. – Идите с богом, я не могу больше это слушать.  Едва увидев блеск монеты, славильщики откланялись и спешно удалились. Юлия выпроводила вслед за ними жандармов и вздохнула наконец с облегчением, а Лариса добавила сердито: – Вот же попрошайки. Еще воют так, что сверху слышно. Голова разболелась… – Отдохни теперь, сегодня праздник, – участливо сказала Юлия, придерживая подругу за плечо.  – Да, ты права. – Лариса смягчилась. – Мне нужно к вечеру оправиться. Я пригласила к себе жен арестованных вчера товарищей, если ты не против. Поиграем в карты, чаю попьем, а то им, бедным, совсем тоскливо… Юлия, что боялась оставить подругу одну, просияла.  – Конечно, я не против! – воскликнула она. – Как вернусь вечером от брата, присоединюсь к вам! – Чудесно, – ответила Лариса и поцеловала Юлии руку. Глаза ее светились грустью. – Одинокое у нас будет Рождество, все рассеялись… Но ничего, главное, что ты здесь. Юлия обняла подругу, прижалась щекой к ее мягким волосам. Ну хоть Ларису она до сих пор не потеряла. Хоть она родная душа, пусть и искалеченная, была рядом. – О сестре есть вести?  Лариса отстранилась и кивнула. – Жива, но очень плоха. Его Зазнайшество заберет ее весной… Скоро уже. Сквозь приоткрытую дверь в гостиную Лариса взглянула на часы, взгляд ее рассеялся во времени.  – Так скоро… – повторила она. Юлия приобняла ее за плечо – мягкое, здоровое плечо молодой женщины, в котором прощупать невозможно было никакой болезни, и ей стало так бесконечно жаль Ларису, что она прошептала быстро и сбивчиво ей на ухо: – Все обойдется, я уверена. Ты сильная, а я рядом – мы не дадим болезни подобраться близко… Нервный смешок прозвучал в унисон первому удару часов. – Мне кажется, она уже здесь, – прошептала Лариса. Искры в глазах ее задрожали. – Ты знаешь, я слышу порой голоса. Слышу шаги. Чужие… Я же различаю, как ходите и говорите вы все… Но тут будто бы есть кто-то еще… Я слышу, часто… – Лариса посмотрела на застывшую Юлию пристально. Глаза ее были красными. – Я схожу с ума?  Удары раздавались один за другим. Юлия похолодела. Темные глаза, полные отчаянной мольбы об ответе, гипнотизировали ее, и все, чего хотелось, это прокричать: “Нет!”. Ну конечно, если Матвей и Вадим слышали Женю, то Лариса и подавно могла… Да, ее комната была над гостиной, но какие-то обрывки могли доноситься? Тем более с ее-то музыкальным слухом?.. И теперь, когда не было Осипа, когда прятать Женю да еще и с Вадимом, будет еще сложнее, не время ли ей все рассказать? Ведь эта болезнь не лишала Ларису рассудка, человечности, преданности? Или все же?.. – Должно быть, ты путаешь с нашими шагами, – мягко сказала Юлия, и сама была готова разорвать себя на части, когда увидела черный ужас в глубине родных глаз. Она взяла Ларису за руку и почувствовала себя недостойной касаться этой нежной кожи: лгать больному человеку, путать его – это ли не низость?  – Нет-нет, я не путаю. – Лариса заговорила очень быстро и нервно замотала головой. – Боже, я схожу с ума…  Голос ее стал тонким, она вырвала руку и закрыла уши, а затем вновь взглянула на Юлию широко распахнутыми глазами.  – Боже, как я хочу тишины, – опустошенно прошептала она. – Просто тишины… Юлия вновь обняла ее, прижала к себе крепко-крепко. Она не говорила ни слова, старалась даже не дышать, не сделать лишнего шага. Только лишь потянула Ларису за собой и увела ее, бережно придерживая за плечи, в комнату. Там они долго сидели, обнявшись. Юлия гладила подругу по голове, та не дышала почти и не двигалась. Но каждый раз, когда за окном раздавался какой-нибудь стук, Лариса вздрагивала всем телом. Юлия не хотела ее оставлять, но время поджимало. Убедив Ларису прилечь подремать ненадолго, она посидела с ней еще немного, а затем ушла с тяжелым сердцем, пообещав, сжимая родные руки, что вернется вечером.  – Как она? – участливо спросил Матвей, когда Юлия, выходя из комнаты, встретила его в коридоре.  – Тяжело, – прошептала женщина. – Постарайся вести себя сегодня как можно тише, хорошо? – О, не волнуйтесь. Меня сегодня не будет дома… – Празднуешь с ребятами? Матвей на миг замялся, а затем ответил с улыбкой: – Нет, с ними мы уже отмечали. Меня дядя пригласил в гости.  Юлия удивилась – она и не знала, что у Матвея в городе были родственники, он казался ей сиротой.  – Ну хорошо, – ответила она. – Поздравь дядю от меня. И тебя тоже с Рождеством!  – И вас, Юлия Лавровна, – тепло сказал Матвей, застегивая пальто. – Надеюсь, этот день будет светел. Постарайтесь не думать о заботах.  Сунув под локоть портфель и надвинув до глаз шапку, Матвей побежал вниз по лестнице. Юлия несколько мгновений смотрела ему вслед.  “Вот и дядя у него есть”, – глупо подумала она. – “Хороший он малый все-таки. Не мог он предать…” Мошка, чья шерсть светилась золотыми ниточками на солнце, спала на подоконнике, зажмурив глаза. В доме было светло, пахло елкой, вдалеке раздавался благовест. В надежде выветрить из комнаты Осипа запах жандармов, Юлия открыла окно. Звон колоколов стал громче, морозный воздух проник в комнату. Сад, укутанный снегом, и темная полоса леса под бирюзовым небом открылись взору женщины по слепящими солнечными лучами, и несколько мгновений он наблюдала завороженно за зимней недвижимостью… Но жизнь толкала ее вперед, и Юлия принялась за уборку. Без Осипа, что вечно сидел за бумагами, да еще и перевернутая жандармами, комната его казалась осиротевшей. Юлия сложила вещи по местам, достала из шкафа небольшую сумку. Одежды у Осипа было совсем немного – пара костюмов, да белье с рубашками, и управилась женщина быстро. К вещам она положила пару книг по биологии и медицине, что выглядели наиболее невинно, бумагу, перья, всякое для гигиены – на первое время Осипу этого должно было хватить, чтобы не помереть в тюрьме от скуки. В одну из книг Юлия вложила бережно фотографию, которую вынула из рамки на столе: помятую, явно пережившую многое, но навеки запечатлевшую образ женщины с милым лицом-сердечком и двух похожих на нее девчушек в кружевных платьицах… Покончив с делом, Юлия присела за стол. Если не считать книг, в сумку уместились все пожитки Осипа. Комната опустела, обнажила наготу в лучах солнца. Сколько раз Юлия видела ее такой – сколько раз ее жильцы покидали ее и не возвращались… Вот и Осип теперь не вернется. Пути их расходились, и от мысли об этом на глаза женщины навернулись слезы… Каждый год на все праздники она отправляла тем старым друзьям, до кого могла дотянуться, письма, открытки. Начинала это делать заведомо, и к Рождеству уже часто получала с почты ответы. Вот и теперь в столе отцовского кабинета лежало несколько нераспечатанных конвертов. Она оставила их нарочно – знала, что в Рождество ей нужно будет как-то себя радовать перед приемом, куда идти совершенно не хотелось. Последний час свободного времени Юлия потратила на чтение, расположившись за столом под портретом Лавра Васильевича и оленьими рогами, украшенными еловыми ветвями. Писем было несколько: одно пришло из Якутии, от женщины, что жила у Юлии, но была выслана дальше, ведь продолжила вести агитацию на новом месте. Другое письмо написано было человеком, что от дел отошел и теперь занимался земствами и легальной печатью в России. Еще была открытка, отправленная аж из Чикаго – это Юлии писал человек, что сбежал из ссылки и сумел уплыть из Владивостока. На новом месте знакомый этот, неуемный анархист, неплохо устроился: вел эмигрантскую газету, участвовал в забастовках рабочих. Но Юлии он писал всегда очень осторожно, без имен, чтобы ее не подставить, а чаще всего просто присылал небольшие открытки с пожеланиями. Юлия все подобные вещи хранила с трепетом – никогда она больше не увидит, должно быть, этих людей. Но все они уже связаны были судьбами с ее домом, с ней самой, они доверяли ей тревоги, секреты, планы и разочарования. И связь, что ковалась так, теперь была нерушима и за тысячи верст… Вложив открытку и письма в отдельный альбом, Юлия взялась за последние конверты. Один был, конечно, от Ильи, что вместе с семьей своей поздравил сестру с праздниками. Другой тоже был от родственника. Это писал Кирилл Васильевич, ее дядя, что жил в Иркутске. Юлия, что не так часто поддерживала с ним связь, прочла письмо с интересом. Дядя, уже преклонного возраста человек, писал о своих детях, внуках, о практике. Юлия улыбалась – Кирилл Васильевич был добрым стариком, и она рада была тихому его семейному счастью. И только последние строки вдруг возмутили немного ее спокойствие: “...Юлия, – писал дядя, – напоследок расскажу тебе о курьезном открытии, совершенном мною не так давно. Известно ли тебе, что я с недавних пор увлекаюсь психиатрией? Так вот, совсем недавно мой друг, большой знаток темы, взял меня на консилиум по состоянию одной пациентки с наследственным душевным расстройством. И оказалась совершенно случайно, что дама эта, Ольга Юргенсон, сестра вашей жилицы Ларисы Васильевны! Тесен же мир! О состоянии женщины, к сожалению, ничего хорошего я сказать не могу – она глубоко больна. Но есть и хорошие новости, о которых вы, вероятно, из-за трудности сообщения через Петербург еще не знаете. Брат вашей подруги, Константин Юргенсон, со слов Ольги, собирается забрать весной не только ее, но и Ларису Васильевну. Не знаю, насколько это возможно, но Ольга, по крайней мере, в этом убеждена. Вы так волновались о судьбе вашей подруги в прошлом письме, что я не мог не сообщить вам этой вести. Надеюсь, она вас порадует…” Юлия откинулась на спинку кресла в совершенном изумлении. Забрать Ларису? Как? На каком основании? Разве не нужно было для этого врачебного освидетельствования? Чтобы получить разрешение вывезти Ольгу у ее брата ушло так много времени, так много усилий… Так как с Ларисой вышло так быстро?  Юлия задумалась, но тут же помотала головой – ей мерзко стало от самой себя. В груди поднялась горечь, и на ней, как на масляной пленке, запылало отрицание. Да все было возможно! Наверняка солист Мариинского театра мог по связям выхлопотать сестре освобождение, но не сказал ей. Почему не сказал? Должно быть, дабы не задеть гордость Ларисы. А может письмо еще не дошло, а может Лариса уже знала, но не говорила Юлии… Все могло быть! И кто она, Юлия, такая, чтобы из эгоизма лишать человека возможности обрести свободу и выздороветь?.. Она встала с кресла, взглянула на портрет отца. Осипа не было, Вадим и Женя скоро уйдут, Лариса, дай бог, тоже. Останется лишь Матвей, да и с тем ничего не ясно. Стало невыносимо тоскливо. Снова Юлия, оставалась в этом доме одна – как тогда, когда погибли родители, когда опустел этот кабинет. И вдруг как никогда звонко зазвенели в ее голове голоса, застучали шаги, дом ожил и наполнился призраками людей, большой семьи, что когда-то населяла его, а теперь рассеялась по просторам страны… И какие бы заблудшие души не появлялись здесь порой, дом пустовал, не был больше семейным гнездом, ведь не было больше Горихвостовых.  “И что здесь будет после меня?” – подумала Юлия с тоской. – “Ведь я – засохшая ветвь семейного древа, не более… Не станет меня, гнездо высохнет, погибнет…” Отец сурово смотрел на нее с портрета – правда духа, он всегда сознавал это, была у дочери, но правда жизни оставалась на его стороне. Юлия взглянула в свое отражение в одной из стеклянных дверок шкафов, и сама себе показалась лишь бледным призраком, что хранил тени прошлого. А дому этому была нужна жизнь. В настоящем.