XIV

Лампы, отблески стекла и зеркал слепили глаза. Свечей горело с избытком – от них становилось жарко. А может, это людей было слишком много. Все нарядно, пышно одетые, они мельтешили так суетливо, что аж рябило в глазах, тянули во все стороны обеденный зал, дышали горячим паром, табаком и испарениями духов, и говорили, говорили, говорили… Тонкие голоса дам, их притворно-восторженный смех, низкие, высокомерные тембры мужчин сливались в брызжущий во все стороны поток, и с каждым новым гостем гул нарастал. В этом многообразии цветов и звуков даже Виноградов, что всегда был звездой своего салона, несколько потерялся. Как опытный капитан в бушующем море, он уверенно держал курс от одного кружка к другому, от старого гостя к новому, но волны дружеских объятий, рукопожатий порой колебали его курс. Пару раз ему даже ненароком прилетало веером по лицу, настолько тесно было у столов, и только в такие конфузные мгновения Юлия немного улыбалась. Она не привыкла видеть салон старого приятеля таким. Когда ее приглашали, здесь собиралось интеллигентное общество, что состояло из людей, близких Виноградову по взглядам. Однако это был вечер иного толка: большую часть гостей составляли деловые партнеры Арсения Павловича – банкиры, биржевики, буржуа, купцы, – и привычное Юлии общество, напуганное их блеском, теснилось по углам.  Впрочем, отсутствие лишнего внимания к ее персоне даже радовало. Юлия никогда не чувствовала себя глупее, чем в этот вечер. С зализанной сахаром прической, в коричневом платье с тугим корсетом и открытым декольте она не могла спокойно сидеть: то грудь пережимало, то живот; даже шею было не наклонить – тут же начинало больно тянуть волосы. Лишь одна находка бесконечно ее радовала: вместо пенсне, что не шли к дамскому наряду, она взяла дедов лорнет. И мало того, что сквозь года и узкую лайковую перчатку тепло родной руки грело ее ладонь, та еще и в самые неловкие моменты ей было, чем себя занять: она поднимала лорнет, притворяясь, будто что-то разглядывает, и за маленьким этим действием скрывала неловкость. И как бы не чесалось у нее все внутри, внешне, как Юлия оценила, спектакль ей удавался. По крайней мере, Зелинский, что ждал в приемной, осыпал ее комплиментами, подчеркнув особо, как перламутровые переливы барочных узоров на ее платье шли к ее серебряным глазам, и как нежно ее алебастровая шея поднималась от линии плеч. Юлия, уверовав ради собственного спокойствия в честность поклонника, отнеслась к нему с расположением, и в зал они прошли вместе. Вместе же поздоровались с Виноградовым, что окинул их полным довольства взглядом, и присели в уголке, смущенные многолюдностью вечера. Зелинский, что, как и Юлия, был одет с иголочки, в отличие от нее, неподвижной куклы, вечно двигался нервно, будто не мог усидеть на месте. Едва они нашли себе место у благоухающей ели, украшенной фонарями, он поспешно завел разговор: рассказывал о Диме Калинине, о брате Бори, о других заключенных, потом вдруг коснулся других своих дел, финансовых, в основном, поведал о своих успехах. К этой минуте уверенность уже совсем овладела им, адвокатская выправка, умение говорить взяли свое, и он очень плавно рассуждал о плачевном состоянии местной адвокатуры и планах своих, как можно было ее улучшить. Юлия слушала его внимательно, пусть у нее и болела голова от натяжения волос и гула вокруг. Во всем этом хаосе его поставленной речью, да и содержанием ее, весьма прогрессивным, она едва ли не наслаждалась. Вот только в суть она вникала плохо, ведь гораздо больше думала о самом Зелинском, к которому начала испытывать неожиданную симпатию, и о корнях этого чувства, что могло исходить как из истинной привязанности, так и из одиночества, что все еще точило ее. И, витая в своих мыслях, она едва ли сумела заметить, как Зелинский неожиданно привел разговор к ней.  Заглядывая ей в глаза он, немного сбиваясь, начал рассуждать, что ей, с ее интересами и знакомствами, тоже будет на руку развитие свободного, состязательного суда. Юлия не могла не согласиться. С тяжелым сердцем она рассказала Зелинскому об аресте Осипа. Тот поддержал ее словами надежды, пусть она и видела по мрачному его взгляду, что придумать сразу выхода из положения он не сумел.  – Впрочем, главное, что не пострадали вы, – мягко сказал Зелинский. – Это главное… Юлия, сама не зная, зачем, подначила его: – Почему главное? Зелинский бросил на нее взгляд, полный затаенной надежды. Но не успела Юлия испугаться, как вдруг рядом с ней из пелены серебряных шлейфов возникла Герда. Гордей, что был с ней, с радостным воплем бросился на руки тете и обнял ее. Но как бы ни была Юлия рада видеть племянника, она быстро отстранила его – мальчик случайно сдвинул ее корсет, и тот пережал грудь. Задыхаясь и пытаясь незаметно его оправить, Юлия тепло поздоровалась с мальчиком и усадила его рядом с собой. – Посидишь с тетей? – спросила у него Герда. Гордей восторженно закивал. – Хорошо, я отойду ненадолго.  Кивнув в знак холодной благодарности Юлии, она удалилась к мужу. Юлия заметила брата совсем недавно, хотя Николас, должно быть, уже значительное время был в салоне – по крайней мере, общество вокруг него столпилось внушительное. К сестре он не подходил, но посматривал иногда на них с Зелинским, а когда Герда отвела к ним сына, что-то тихо спросил у нее.  Едва они остались втроем, Юлия хотела возобновить разговор с приятелем, но тот сильно смутился, да и уединение их уже было нарушено. Гордей, явно скучавший в обществе других взрослых, устроился между ними и тут же начал щебетать все, что приходило ему на ум. А когда мальчик увидел лорнет Юлии, он и вовсе просиял. – Алексей Владимирович, – чуть ли не закричал он, – а вы знаете, что это лорнет мой прадедушка носил на цепочке на отстреленном пальце?! И в бою под Устимовкой его зацепило, и он упал с лошади! А еще, тетя Юля рассказывала, что прадедушка однажды крутил лорнет на пальце и случайно попал в глаз самому Пестелю!.. Юлия взглянула на Зелинского, извиняясь без слов за детскую непосредственность, но тот, несмотря на явное огорчение, тут же перенял бодрый настрой маленького собеседника: – Прямо в глаз? – удивился он. – Вот это да! Да ваш прадедушка был тем еще искателем приключений, верно?  Едва услышав эти слова, Гордей вдохнул глубоко и на одном дыхании начал тараторить всяческие истории. Юлия, не в силах уже сдерживать улыбки, порой оправляла его, но в остальном же молча радовалась тому, как ярко ее истории ложились на восторженный детский ум. Да и слышать привычные рассказы посреди душной гостиной и ей, и даже Зелинскому, как ей казалось, было приятно… Но все менялось скоро, и идиллию их прервал Виноградов. В их уголочек он подошел вместе с Морозовым и еще одним меднобородым человеком, примерно ровесником Зелинского. Представили того Красовским, и вместе с профессором он присоединился к обществу Юлии. Гордей присутствия малознакомых людей смутился и замолчал. Инициативу в разговоре взял Морозов, что тут же принялся расхваливать знакомым своего, как оказалось, бывшего студента.  – Горный институт окончил, – рассказывал он, – а затем, молодец, вернулся на родину, к корням! Теперь один из первейших золотодобытчиков края! Красовский, притворяясь растроганным, начал расписывать свои проекты, вечно заглядывая Юлии в глаза. Морозов кивал ему после каждого слова. Присутствия же Зелинского оба они, казалось, не замечали. Тот же долго молчал, но когда Красовский начал перечислять впечатляющие цифры своих заработков, не выдержал и спросил: – Так где – я прослушал, должно быть, простите – находятся ваши прииски?  – В основном Забайкалье, – не чуя подвоха, все также гордо ответил Красовский. Юлия почувствовала, как ее передернуло, и корсет сильнее впился в грудь. Зелинский ничего не сказал, но губы его тронула легкая улыбка победителя.  – Вы используете труд каторжников? – холодно спросила Юлия. Улыбка сползла с лица Красовского, но он тут же, как ему показалось, нашелся с ответом: – Исключительно уголовных.  Морозов, осознав его ошибку, попытался выкрутить ее в русло заботы о судьбах неприкаянных преступников и их перевоспитании, но Юлия уже успела укорить мысленно Виноградова за такого гостя. И когда Гордей спросил ее шепотом на ухо, о чем они говорят, ответила: – О людях, что совершили преступление, а теперь за это тяжело работают и очень плохо живут. Но они все же люди, а обращаются с ними очень-очень дурно… – Как с прадедушкой? – тихо спросил Гордей. – Хуже, – вздохнула Юлия. – Хотя в отношении твоего прадедушки это было более несправедливо, ведь он не хотел ничего дурного… Красовский, что прислушивался с напряженным вниманием к их разговору, спросил, едва скрывая возмущение: – Так в вашей картине мира честный человек, что зарабатывает своим делом и помогает государству сбывать не самый благонадежный элемент, стоит морально ниже обыкновенного бунтовщика? – В моей картине мира, да, – ответила Юлия тоном, что исключал дальнейшие препирательства. – Вы можете думать иначе, это ваше право. Но вы не можете не знать, в каких условиях трудятся каторжники, как их сюда свозят, будто скот. А если не знаете, посетите пересыльную тюрьму – увидите много нового… Юлия хотела уже замять спор – она видела, что люди поблизости начали с интересом поглядывать в их сторону. Но Морозов, совершенно не стеснявшийся внимания, заступился за своего подопечного: – Это все жутко, вы совершенно правы. Но такие условия создает власть – мы не можем на нее повлиять. Однако, если в наших силах хотя бы повернуть эту чудовищную практику на благо родного края, почему бы не воспользоваться данной возможностью? Нельзя же, чтобы Сибирь наполнялась преступниками просто так?  – Это даже не всегда преступники, – вмешался Зелинский. – Знаете, сколько раз я вытаскивал людей с этапа на последних верстах? А сколько случаев неверных обвинений прошло мимо нас – страшно представить… – Именно, – согласилась с ним Юлия. – Это дела минувших дней, но можете посмотреть на товарищей моего деда. Многие, кто прибыл сюда, виновен разве что в том, что ходил на офицерские вечеринки. А потом кто-то из лидеров восстания представлял эти встречи политическими сходками на допросах, чтобы напугать власть, и люди отправлялись на рудники… Представьте, если бы мы жили во времена, когда настоящая каторга грозила и за политику? Кто-нибудь из нас после этого вечера мог бы уехать на ваши прииски. Общество вокруг зашепталось. Юлия притворилась, что не заметила этого, и поправила невозмутимо бабочку Гордею. Тот смотрел на нее с тревогой большими глазами – серыми, Горихвостовскими.  – На мои прииски… – тем временем задумчиво повторил Красовский. – Вы так презрительно это произнесли. Вероятно, мой заработок противен вашим моральным принципам? Это печально… Так поведайте же мне, на какие доходы живут ныне честные люди? Профессор много рассказывал мне о вашей работе – недешево, должно быть, содержать большой дом и ухаживать за библиотечным собранием? – Я содержу дом на доходы от сдачи комнат, – ответила Юлия. – А если вы намекаете на капитал моего отца, то да, разумеется, я задействую его, и братьев порой прошу о помощи, но… – Что и требовалось доказать! – перебил ее Красовский. – Перечитайте Евангелие, место про соринку и бревно, и поймите, что не человеку, живущему за счет умственного труда других, учить деловых людей моралям… – Позвольте окончить, – рассердилась Юлия. – Будь у меня время, силы и возможности зарабатывать самостоятельно, оставив в стороне и дом, построенный дедом, и доходы семьи, я бы, безусловно, тем и занималась. Но на моих плечах лежит большое культурное наследие, что требует заботы и каждодневного труда… – И выходит, оно погибло бы, не будь у вас средств?  – Нет, не погибло бы! – вдруг едва ли не закричал Гордей, отчего Юлия и Зелинский вздрогнули. – Тетя все сделала бы, чтобы его сохранить, верно? Гордей посмотрел на Юлию с надеждой, и та почувствовала, как ком встал у нее в горле. Красовский тоже замолчал, смущенный вмешательством ребенка. Но тут новый голос раздался позади. – Уверен, что да, – спокойно сказал Озимов, улыбаясь Гордею. Сегодня он был без жены, что не переносила подобных встреч, и волосы его были немного неуклюже напомажены, что заставило Юлию, не менее глупо чувствовавшую себя с прилизанными волосами, тут же почувствовать горячую симпатию к доброму знакомому. Подвинувшись на диване, она уступила ему место рядом с собой, и Озимов со словами благодарности опустился рядом, не забыв перед этим пожать руки мужчинам и ласково моргнуть Юлии медовыми глазами.  – Прошу прощения, что сразу не нашел всех вас, – дружелюбно начал он. – Нужно было переговорить с несколькими спонсорами газеты. К вашему разговору, господин Красовский, довольно сложно убеждать даже самых просвещенных деловых людей в необходимости своих культурных начинаний. И это чудесно, если у людей, дышащих своим делом, есть собственные ресурсы, чтобы его подпитывать.  – Да, это верно, – согласилась Юлия. – Вам не нужна моя помощь, Петр Яковлевич? Особенно после того случая с Ларисой, я обязана чем-то вас отблагодарить…  – Бросьте, – отмахнулся Озимов. – Случай пустяковый: Скуратович как всегда поднял шум из ничего и этим же вечером все замял – удивительно беспокойный человек. А необходимые средства я уже собрал. Вы знаете, у меня всегда все четко спланировано, но в этот раз так вышло, что ко мне за помощью обратились сразу несколько ссыльных. Они вот только поселились здесь и им срочно нужно было обустроиться. Вы же знаете, как сложно на первых парах: незнакомый город, нет привычных занятий, денег тоже обычно нет. Один бедолага, что не хотел из принципа принимать помощи родных, и вовсе пытался зарабатывать рыбной ловлей – его забрали в больницу с обморожением. К этому присовокупились заботы о женщинах, чьих мужей недавно арестовали: помощью им занимается моя супруга. Вот и получилось, что трат было слишком много… – Так примите от меня помощь – я могу выделить небольшую сумму, тем более, что арест тех товарищей был связан с моим жильцом… – Оставьте, – все так же непреклонно ответил Озимов. – Вашим деньгам найдется лучшее применение… – А вам выделю средства я, – вмешался Зелинский.  – И я тоже. – Юлия удивленно посмотрела на Красовского. – Но не на содержание ссыльных – звучит опасно. На вашу газету: профессор очень справедливо рекомендовал мне ваши разделы по географии и геологии, они и впрямь хороши.  Озимов сдержанно поблагодарил Красовского, и какое-то время они обсуждали свои вопросы. Юлия слушала их разговор с неодобрением: вроде и хорошо было, что Красовский наконец оставил ее и нашел общий язык с кружком, но вот только расположение к нему Озимова смущало. Он, такой чистый морально человек, и собирается брать деньги у того, кто зарабатывает на труде каторжников? Ей это казалось немыслимым и, должно быть, чувство это отразилось на ее лице, ведь когда Красовского и Морозова кто-то окликнул и оба они отвлеклись от разговора, Озимов сказал ей тихо: –  Даже дурные деньги можно обратить в доброе дело. Ради человеческих судеб выбирать порой не приходится. Особенно, в этих краях… – Лучше бы вы взяли деньги у меня… – Они вам понадобятся – вам и будущим поколениям Горихвостовых… – Но кого-то они могут спасти и теперь. Да и хочется верить, что однажды мы навсегда отбросим подобные дары и сможем работать без сделок с совестью… – Что вы имеете в виду? – заинтересованно спросил Озимов. Юлия пожала плечами. Ей вспомнился один из разговоров с Женей.  – Свободное общество с развитыми институтами. Такое, где мой дом, мои деньги перейдут людям, и они уже будут определять, сколько отвести на его содержание и ради чего. Тогда я буду только работником дома как части культурного наследия, мне будут платить жалование и никто не усомнится в том, что я занята общественно полезным делом. – Звучит, как мечта, – ответил Озимов. – Но, к сожалению, шаг до нее нужно сделать очень большой, революционный. А как показывает нам история, культура – первое, что сгорает в пожаре перемен. Еще великий писал, что всем нам жаль цивилизацию, но её не жаль массам, которым она ничего не дала, кроме слёз, нужды, невежества и унижения. Увы, ради человеческих жизней нам придется многое потерять… – Согласна, – печально ответила Юлия. – Но если хоть уголек сохранится, я буду счастлива. И я буду бороться за каждый уголек, буду доказывать, почему он нужен и важен. Почему, – она подняла лорнет, – даже такие безделушки имеют право жить… И если люди оценят мою работу, наследие моей семьи – это будет великое счастье… – Они оценят, – тихо сказал Гордей. – Это же так увлекательно… – Вот-вот, – подтвердил Зелинский. – Даже не беря в расчет борьбу с властью и прочее: ваш дед – герой наполеоновских войн и просто удивительно яркой персонаж. Даже ныне он будет многим интересен! Вы говорите о социализме – но это же крайность! Если у нас будет банальная свобода слова и мысли, банальный принцип неприкосновенности жилища, вы сможете устроить в своем доме музей, сможет вести лекции, зарабатывать на том в конце концов! Это уже не такая далекая перспектива…  Юлия улыбнулась запалу Зелинского, и внутри нее что-то расцвело. Он был прав. Хотя из глубины мрачного времени реакции его слова и казались сказкой, но разве не предшествовало александровской поре мрачное семилетие? Разве не перед рассветом был самый темный час? Так и ее дело, должно быть, не было обречено, если даже теперь находились люди, которых оно увлекало? – А ты ведь и правда можешь сделать музей! – восхищенно воскликнул Гордей. – А каким он будет?  Юлия попыталась уйти от слишком уж располагающего к мечтаниям вопроса, но Озимов и Зелинский поддержали Гордея.  – Мне нужно знать, на что копить средства, – с улыбкой сказал Зелинский. – И наш будущий судовладелец тоже пусть думает, куда потом капитал свой приложить… Гордей важно кивнул. – Я готов вас спонсировать, только есть у вас будут подавать мороженое по дедушкиному рецепту, – нарочито серьезно проговорил он. Юлия рассмеялась, а Озимов спросил с улыбкой: – И что же за рецепт? – Глупости, – улыбаясь, ответила Юлия. – Он так называл размятую с сахаром чернику, подмороженную на холоде. Дед с товарищами часто ели такую мешанину на Петровском заводе – помогала коротать серые дни… А что до музея, – Юлия задумалась. – Наш дом – уже музей. Первый этаж был выстроен дедом, там его библиотека, его вещи. Там его акварели с пейзажами Сибири, что он созерцал, вспоминая былые годы. Все книги, что он читал, что будоражили его ум, начиная от Монтескье, сотворившего из деда революционера, и кончая Библией, что с ним прошла всю ссылку от первого до последнего дня… Юлия говорила и замечала, как к ней поворачиваются стоявшие рядом люди – поначалу, ее знакомые, а потом и другие дамы и господа, что выглядели на порядок выше ее по статусу. В отдалении к ее словами прислушивался Виноградов, а рядом с ним стоял Николас. Серые глаза его выражали сдержанное опасение. Скрываясь от внимания, Юлия развернулась ближе к своему кругу и приобняла Гордея. – И его воспоминания тоже хранятся в доме, – продолжала она, а в этих рукописях – целая жизнь! Там и война, и бунт, и кутежи, и похороны; и задор, и увлечение, и терзания, и разочарования… Стоит мне начать читать дедушкины рассказы, и я тут же вижу перед собой его: седого, вспоминающего события лихолетья с ехидной улыбкой, но тяжелой печалью в глазах… Он излил все это на бумагу и ушел, будто отдав долг этому миру. Рассказав ему все, что было нужно… – А ведь он еще и рисовал, – подсказал Гордей. – Верно, – улыбнулась Юлия. – И это так чудесно, что акварели сохранились, что можно не только прочесть обо всем, но и посмотреть историю глазами деда. Он не был выдающимся художником, но он был честен! В боли, и в радости, он рисовал, как чувствовал… – Я согласен, – вмешался Морозов, что давно прислушивался к разговору. – Я видел акварели Василия Ивановича с видами Сибири. Некоторые из них совершенно жуткие, будто бы смотришь не на родной край, а на седьмой круг ада с черными-черными лесами, алым небом – но это же тоже взгляд человека на нашу землю. Тем более что другие работы, особенно с вашим очаровательным домиком в снегах, проникнуты любовью и тонкостью… А как чудесно он рисовал поля кандыка… – Да, а еще в нескольких книгах дедушка засушил его цветы, – продолжила Юлия. – Меня такое тепло пробирает до души, когда я их нахожу, ведь я понимаю, что даже в самые тяжелые годы дед находил мгновения чтобы радоваться. Гибли товарищи, гибли их с бабушкой маленькие дети, вся жизнь перевернулась, а он радовался цветам… – Юлия рассмеялась, закрыв глаза. – Хотя он всегда это скрывал. И бабушкины лилии вечно ругал… Знаете, наступит весна, и они снова зацветут вместе с остальным садом, вместе с яблонями, высаженными дедом – это ведь тоже память… – И дедов огород тоже, – вдруг вступил в разговор Николас, что подошел сзади и наклонился над плечом сестры. – Он так любил в нем копаться. Отец вечно шутил, что он хочет прорыть тоннель до Америки и сбежать через него из ссылки… Кружок, собравшийся вокруг Юлии, рассмеялся.  – Это известная болезнь всех давних поселенцев, – сказал один ее знакомый, ссыльный поляк, что уже давно жил в городе. – В первые годы концы с концами едва сводишь, выращиваешь, ловишь и ешь все, что под рукой. И потом даже когда дела налаживаются, не можешь отвязаться от этой несчастной капусты…  Многие с пониманием закивали, а Юлия ответила: – Видите, дух ссылки из поколения в поколение все тот же. Я много наблюдала за ссыльными, что жили у меня дома уже в наше время. Вот, например, бабушкино пианино: она его очень любила, находила в музыке отдушину от вечных трагедий жизни; а теперь на нем играем мы с госпожой Юргенсон и точно также забываем за ним о заботах. Да тот же огородик: был у меня один приятель, что на нем выращивал огурцы, а затем продавал – этим и зарабатывал, пока ему не разрешили устроиться к Петру Яковлевичу в газету… – И потом всю зиму наша редакция питалась маринованными огурцами, – рассмеялся Озимов. – И вы знаете, моя жена тоже играет на пианино. Это, должно быть, отдельная отдушина наших женщин: и тех, кто по своей воле оказался здесь, и тех, кто следовал за любимыми… – Озимов вздохнул, поглаживая кольцо на пальце. – Это выходит, ваш дом, Юлия Лавровна, это не просто памятник одному человеку, даже не памятник семье. Это памятник образу жизни нескольких поколений, нашей особой среды… – Что обладает, безусловно, своими традициями, фольклором, ценностями, – добавил Морозов. – А это очень интересно с точки зрения науки… – И просто по-человечески интересно, – кивнул Озимов. – Знаете, Юлия Лавровна, может ваше наследие и не сгорит в огне революции. Ведь если ее совершат, то это сделают люди, сами же прошедшие сквозь подобные тернии. И они не смогут не почувствовать солидарности с вашим дедом, с вашей бабушкой, с их потомками. Не смогут не защитить вашего наследия от пламени перемен… – А может и не придется защищать, – вдруг вмешался робко Гордей. – Наследие Горихвостовых не может сгореть – так отец всегда говорит. На пару мгновений вокруг Юлии и ее собеседников повисла тишина. Нарушил ее Николас, что радостно подхватил сына на руки и, поцеловав того в лоб, сказал торжественно: – Именно! Вот она, сила грядущего поколения! Наше будущее! Собравшийся вокруг кружок радостно зааплодировал. Юлия, растроганная словами племянника и общим вниманием, вглядывалась с трепетом в лица людей. Здесь были и ее знакомые из числа ссыльных, что давно жили в городе, и новые лица, но все они были объединены единым чувством – ощущением общности, похожести, что поднялось в их душах только лишь одним рассказом о том, как заботился о наследии, откликнувшимся в их сердцах. И даже некоторые привлеченные разговором банкиры и промышленники невольно потеряли покой, начали расспрашивать новых знакомых об их жизни, обращаться к Юлии с вопросами. Та, как могла, старалась отвечать, отзывалась на просьбы заглянуть к ней с визитами. Слишком много обещаний старалась не давать, помнила о Вадиме и Жене, да и Зелинский не забывал напоминать о том, что поток посетителей, тем более связанных с политикой, может Юлию серьезно скомпрометировать.  В остальном же она была тронута: все тот же салон, то же столпотворение, но как тепло стало вдруг, как легко – вдохновение будто бы летало в воздухе, и Юлия чувствовала, как оно щекочет ее всю. И Николас с Гордеем, оба розовощекие и сероглазые, такие родные, были здесь, и их семья жила, жила прошлым и будущим. И она чувствовала себя на своем месте. Наконец-то… Разговор быстро ушел в иное русло – слишком много было людей, много мыслей, поток впечатлений и мнений несся вперед, разбиваясь о пороги возражений и вечно меняя направление, так что удержать его в одном русле было невозможно. Юлия порой говорила что-то, но прежнее настроение не давало ей усидеть на месте, и скоро она поняла, что должна дать себе пару минут тишины, дабы унять непривычное возбуждение. К дому Виноградова была пристроена небольшая оранжерея – туда она и направилась подышать. Зелинский вызвался ее проводить. Оранжерея в сибирском доме – это звучало смело, даже смешно, но Виноградову очень хотелось сделать свой дом по подобию европейских, и эту идею он не отмел. Но как бы ни старались его архитекторы сделать крытое стеклом пространство теплым, вышло не больно удачно, и теперь растения, что смогли пережить морозные ночи, спали в ней зимой, покрытые легким инеем.  Зато здесь было свежо. Темное вечернее небо синело за стеклами, лозы спящего плюща спускались к полу, цветы спали, опустив закрытые бутоны. Созерцая растения, Юлия поняла вдруг, как соскучилась по весне – по цветущему саду за окном, по свежей зелени, по просторам полей у дома, свободных от снега и улыбающихся первоцветами нежному солнцу. В зиме была своя прелесть – она позволяла затихариться в своем уголке и не высовывать носа, пока не минуют бури, – но именно весна пробуждала в душе жизнь, именно она толкала к новому…. – Вы волшебно говорили сегодня, – сказал вдруг Зелинский. Тихое эхо повторило его слова, а Юлия едва их расслышала – слишком погружена была в свои мысли. – Что? – переспросила она.  – Говорили чудесно, – повторил Зелинский, потирая пальцами листок плюща.  – Оценка адвоката? – лукаво спросила Юлия. А Зелинский обыкновенно, не меняя тона, ответил: – Оценка человека, что любит вас.  Юлия почувствовала, что ее стало слишком много. Тело вдруг раздалось, вжалось в корсет до боли, стало трудно дышать. Меланхолия улетучилась, чувства опали, как испорченное дрожжевое тесто. Все земные ощущения – холод оранжереи, боль натертых мест и резкий запах чужих духов, которыми они с Зелинским пропитались в салоне – вдруг затопили ее, и захотелось одного – сбежать. Спрятаться обратно в свой мир, в свою историю, в свое наследие, в маленькую шкурку птички-горихвостки, что была ничтожна, но свободна.  Но прежде чем Юлия сумела сделать хоть шаг, Зелинский продолжил. Он был спокоен, говорил умеренно серьезно, умеренно ласково – должно быть, репетировал. Он был искренен, но каждое слово заставляло Юлию холодеть все больше. – Я пытался намекать, – говорил он. – Я хотел, чтобы это был ваш выбор. Чтобы вы сделали его тогда, когда будете готовы, но это время все не приходило. Я люблю вас давно, я люблю вас любовью зрелого человека и не стану мучить вас своими трагедиями, если вы откажетесь быть со мной. Но все же решусь спросить, надеясь на согласие: станете ли вы моей женой?  Юлия смотрела на него, будто видела впервые. В полумраке оранжереи Зелинский был красив не только лишь как молодой, подтянутый человек с прямыми чертами, ухоженной бородой и стройной энергичной фигурой – что-то сверхъестественное виделось в тенях, что ровно лежали на его лице, глаза блестели по-особенному. Он ничего не делал, не позволял себя вольностей, не строил трагедий, только лишь говорил, но Юлии казалось, что его было слишком много. Что он растворялся в темноте вокруг, опутывал ее, был везде. И теперь, слившись с ней в одном пространстве, готов был заполнить собой ее жизнь… И от этого чувства у нее закружилась голова… – Мне нехорошо. Давайте оставим этот разговор…  Юлия вспомнила слова Николаса – потянуть время, оставить себе лазейку на случай беды… Но Зелинский покачал головой. – Мне нужно, чтобы вы решили теперь. – Почему? – Потому что я боюсь за вас.  Юлия сложила руки на груди, взглянула исподлобья, испытывающе и спросила: – Что вы имеете в виду? – Вы знаете. Зелинский взял ее за руку. Юлия хотела ее вырвать, но не решилась на такой яркий жест. Так они и стояли неподвижно и молча несколько мгновений, пока рядом вдруг не послышался тихий скрип.  – Боже, кажется, мы не вовремя, – притворно засмущался Виноградов, явившись меж стеллажей в обществе супруги. Он уже сделал шаг назад, как вдруг увидел, что Зелинский держит Юлию за руку, и лицо его просияло. – Как чудесно! – воскликнул он. – Неужели давно ожидаемое событие свершилось?! Я уже могу вас поздравить с блестящим союзом?! Супруга Виноградова поддержала его радостным щебетанием. Появление их было настолько неловким, что Юлия тут же выдернула свою руку и, чувствуя, как гнев закипает внутри, проговорила: – Ничего не решено. Что это – сговор?  Виноградов, что рассыпался уже в пожеланиях, осекся, жена его закрыла лицо веером, Зелинский нахмурился и отступил назад. Юлия посмотрела поочередно на всех троих, сжимая кулаки.  – Сосватать меня решили? – зло спросила она у Виноградова.  – Посодействовать доброму делу, – заискивающе улыбнулся тот. – Не понимаю, почему вы отказываетесь… Алексей Владимирович – надежный человек. Он опора, он голос разума, он, в конце концов, знаток своего дела, что пригодится вам и в вечных баталиях с полицией, и в случае, если вам придется одной управляться с капиталом… – Что? Юлия похолодела. Лицо Виноградова, белое наполовину в отсветах из зала, будто бы хитрый месяц, вдруг показалось ей лоснящимся от обмана. Улыбка на миг сползла с него, глаза забегали. Он сказал лишнего. И это меняло все… – О каком капитале речь? – угрожающе спросила Юлия, подходя к нему вплотную. Виноградов, будто попугай, отвел назад голову, защищаясь от ее напора широкой грудью. Глаза его бегали в поисках ответа. – Юлия Лавровна, – мягко усмехнулся он. – Вы же наследница своего отца, у вас есть средства и… – И уже неплохо управляюсь с ними одна. Что вы имели в виду? Виноградов снова неловко улыбнулся, подыскивая ответ. Юлии невыносимо стало видеть его лицо, и она повернулась к Зелинскому. Тот стоял все также спокойно, лишь брови его грустно, обреченно хмурились. – Ответьте вы, – потребовала Юлия. – Искренне. Как требует адвокатская честь.  Краем глаза она заметила, как Виноградов едва заметно покачал головой, но Зелинский даже не взглянул в его сторону. И проговорил уверенно, тоном человека, что не делал и не желал ничего дурного: – Все, что я говорил вам, – правда, чистая правда. Но да, Арсений Павлович поддерживал меня в намерении на вас жениться. Мы оба полагаем, что именно вы – наследница капитала Николая Лавровича, ведь сыну, внуку Сухомлинова, он не мог его завещать. А наследника он должен был выбрать. Сухомлинов, из ваших неприятностей это ясно, плетет козни против него, и все это может закончиться не менее плачевно, чем десять лет назад. И в таком случае, если не дай бог Сухомлинов снизойдет до такой низости снова, пароходство перейдет к вам… – И к вам, как моему мужу, – улыбнулась Юлия, чувствуя, как слезы ярости выступают на глазах. – А вы… – она обратилась к Виноградову, – стали бы моим серым кардиналом, прибрали бы к рукам чуждое и мне, и Зелинскому дело. Чудесно! – Вы все рисуете черными красками… – попытался отговориться Виноградов. – А Николаса вы и вовсе уже похоронили! – Юлия задыхалась от возмущения. – Хороший же вы друг… – У меня есть основания так считать. Виноградов не выдержал. Привычная улыбка сползла с его лица, и Юлия с облегчением увидела на нем человеческое раздражение.  – Как вы не понимаете, – устало произнес Виноградов, – Сухомлинов все делает, чтобы заманить вас в ловушку, а вы ему подыгрываете. История с Калининым, сделка которую ему предлагали? Это был человек Сухомлинова, его курьер. И стоило попасться господину Кацу – тоже самое… Юлия пораженно выдохнула. – Вы еще не в курсе дел? Да, ему предлагали такую же сделку. Предлагали сдать вас. Уж не знаю, что Обнорский собирается выяснить, но очень в этом усердствует… – Обнорский? Ему-то к чему плясать под дудку Сухомлинова? – Сухомлинов – ближайший друг губернатора и просто влиятельнейший человек, – нетерпеливо пояснил Виноградов. – Если Обнорский хочет остаться на прежнем месте или хотя бы уйти с поста с уверенностью, что его последователь не станет раскрывать их с губернатором схемы, то покровительство Сухомлинова – золото для него. А возможность скомпрометировать вас, родственницу и вероятную наследницу Николая Лавровича, – это прямой шаг к этому союзу.  – И это мы не говорим о Скуратовиче, – добавил Зелинский. – Он явно хочет сцапать вас вперед своего начальника: уж не знаю, надеется ли он сам на помощь Сухомлинова в продвижении по службе или просто хочет насолить начальнику, но он тоже метит в вас.  Под ожесточенным градом угроз Юлия оробела и отступила немного назад. Жена Виноградова, увидев ее смущение, решила сгладить произведенное мужчинами впечатление и мягко взяла Юлию под руку. – Ma chère, – ласково сказала она. – Мы вас не неволим, но очень беспокоимся. Подумайте хорошенько, голубушка. Ваш с Алексеем Владимировичем брак выгоден нам всем. Николай будет спокоен за вашу судьбу, вы будете рядом с надежным человеком и под нашим покровительством… – А ваш муж получит в распоряжение богатое пароходство и солидный капитал, – глухо окончила Юлия. – А господин Зелинский… – Она взглянула на него, такого же мертвенно спокойного. – Я уж не знаю, чего он хочет.  Зелинский промолчал. Юлии казалось, что в оранжерее становилось все холоднее, но в ее груди разгорался пожар. Она вновь взглянула на Виноградова. – Так вот почему вы согласились на безумный план Николаса, – горько произнесла она. – Надеялись, небось, на его смерть… Виноградов едва не задохнулся от возмущения. – Вы прекрасно понимаете, что нет! Но терпеть в случае его смерти Сухомлинова как единственного партнера с его-то ретроградностью мне не с руки… – И вы решили подстраховаться, очень мило. А меня использовать как разменную монету?  – Вы так говорите, будто мы никогда не помогали вам, – возмутился Виноградов. – Будто бы не вытаскивали из тюрем ваших друзей, не спасали раз за разом вашу репутацию… – И все это было от чистого сердца, – добавил Зелинский. – Но вам в тридцать лет пора бы уже понимать, что мир не может вечно давать – он что-то спросит взаимен. Я бесконечно уважаю ваш ум, но разум у вас, как у ребенка. Вы витаете в облаках и высоких материях, пока жизнь вашей семьи рушится, и ничего делаете, чтобы ее спасти… Дайте же хотя мне помочь вам. Я не романтик и едва ли проникаюсь к тому, что так важно для вас, но оно и к лучшему… Все замолчали. Из обеденного зала доносился смех, Юлия отчетливо слышала громогласные речи Николаса. Взглянув на Зелинского, она улыбнулась, склонив голову к плечу.  – Мне стоило сказать вам “да”, – тихо проговорила она. Все затаили дыхание, брови Зелинского поползли вверх. – И в тот миг, когда стало бы ясно, что Николас никогда ничего мне оставит, посмотреть на ваши лица и от души посмеяться над этим кривым расчетом.  Лицо Зелинского подернулось обидой. Юлия не понимала, был ли он искренен или нет, но злое торжество внутри порадовалось его смущению. Развернувшись на каблуках, едва взглянув на Виноградова с женой, что снова глупо закрыла лицо веером, Юлия прошла быстрым шагом мимо них. Ее привычная походка, быстрая, устремленная вперед, глупо, должно быть смотрелась со стороны в таком наряде, но ее это мало волновало. Ворвавшись в зал, она быстро прошла сквозь толпу, что расступалась перед ее стремительным напором. Она не встречалась ни с кем взглядом, не отвечала ни на оклики, ни на возмущенные вздохи, только лишь упорно шла к двери. И только в последний миг перед тем, как она скрылась в коридоре, рассерженный взгляд серых глаз зацепил ее.  – Юлия! – вырвавшись из зала, удивленно воскликнул Николас, когда лакей в коридоре уже помогал Юлии надеть шубу. – Бога ради, куда ты? Где Зелинский? Она удивленно приподняла бровь. – Так знал? Забавно, – сказала она. – А о том, что твои друзья собрались тебя хоронить, ты тоже знал? Николас подошел к ней, взял за руку, посмотрел в глаза так красноречиво, что все этим взглядом высказал – и жалобу, и смирение, и мольбу, и приказ. Посреди тишины коридора он, такой огромный, лощеный, блестящий в черном костюме и сияющем цилиндре, с пышными усами и бородой, дышащий здоровьем и открытый миру, казался слишком великой фигурой. Юлия понимала, как жалко выглядит рядом с ним в нелепом своем наряде, как глупо ей, в ее шатком положении, противиться воле большого человека, но после этого вечера… Она не могла себя принудить. – Я предполагал, что Виноградов перестрахуется, – невозмутимо сказал он. – Дружба дружбой, но об интересах партнеров забывать нельзя…  – Хороша дружба, – вздохнула Юлия. – Мои вот друзья в тюрьме, хотя могли бы меня сдать и выйти тотчас же… – Так выведи их из-под удара, обезопась себя, – попросил Николас. – Зелинский – хороший человек, он защитит тебя… – Николас… – Юлия сжала руку брата, чувствуя, как горечь поднимается в груди. –  Если я решусь на этот шаг, ему нечего будет защищать… Я – Юлия Горихвостова и больше никто. Моя судьба – наша фамилия, наш дом, наше наследие. Может у меня не хватит сил и смелости на большие свершения, но то что уже есть, мой тихий уголок, спасший столько жизней, я сохраню… – Даже если тебе удастся, если тебя не раздавят, к чему придет твоя жизнь? – с отчаяньем в голосе произнес Николас. – У тебя не будет семьи, ты не будешь счастлива… – С чего ты взял? – усмехнулась Юлия. – У меня есть мое счастье, деловое счастье. То самое, что я выбрала сама в самый темный час. Мой костер среди зимы, мой огонь в ночи – мое призвание… Большие часы в коридоре начали отбивать десятый час. Раздался цокот каблуков, на верху лестницы возникла Герда и негромко окликнула мужа. Тот даже не повернулся. Только сжал сильнее руку сестры, отрешенно смотря куда-то в сторону. Юлия узнала это взгляд – пустой, без ясной цели, он открывал окошко в мир человека, что совершенно ничего не мог разглядеть перед собой. – Коля, – тихо позвала его Юлия. – А ты был когда-нибудь счастлив? Николас повернул голову, но не посмотрел не на Юлию, а будто бы сквозь нее. Нижняя губа его дрогнула. – У меня не было времени об этом думать, – прошептал он. – Нужно было нас всех спасать.  Юлия почувствовала, как слезы подступают к горлу, и спрятала лицо на плече брата, обняв того так крепко, как могла. Николас обнял ее в ответ, погладил по спине и прошептал: – Ты была прекрасна сегодня. Я заслушался, а Гордей и вовсе пропал… Юлия рассмеялась, чувствуя, как повлажнели глаза.  – Спасибо, - сказала она, отстраняясь. – Я пойду, а ты возвращайся. Тебя ждет супруга, гости…  Николас криво усмехнулся и, обернувшись, махнул Герде рукой, прося ее подождать. Та кивнула и вернулась в зал, а он, тем временем, заботливо оправил сестре воротник шубы и вдруг спросил: – Мы можем приехать к тебе в гости? Втроем? Юлия опешила и тут же едва не подпрыгнула от радости. – Бога ради! – воскликнула она. – Можно через пару дней… Проведем вместе Рождество…  Николас просиял и поцеловал ее в лоб.  – Тогда до встречи, – ласково сказал он, и глаза его загорелись матовым светом, как два солнца, скрытые за пеленой облаков. – С Рождеством, Юленок! Прозвище, данное дедом, прозвучало эхом сквозь года… – С Рождеством, негодник! – звонко ответила Юлия и утерла слезы кулаком. На санях под звон колокольчика она неслась сквозь ясную ночь. Звезды подмигивали ей на глубоко синем, спокойном небе, луна светила холодно, но ярко. Сугробы белели в ночи и было светло, особенно под окнами домов, что горели теплым светом. Простой люд бродил под звездами, теснился вокруг вертепов, смеялся и передавал горячие пожелания. Пели уже прямо на улицах славильщики, пели девушки, голосили самые резвые парни. Дети в костюмах колядовали, поднимая к небу палки с Вифлеемскими звездами. Молодежь высыпала на улицы, бегала, валялась в сугробах, хохотала. Проезжая мимо семинарии, Юлия заприметила старых знакомых кружковцев. Те весело помахали ей руками, а Боря, красный весь от мороза, прокричал: – Христос родился, Юлия Лавровна! – Славим его! – радостно ответила она, пока сани уносили ее за поворот.  Оглядываясь по сторонам, вдыхая морозный воздух и выдыхая пар, она чувствовала внутри не радость, не грусть, а какое-то зрелое спокойствие. Все рушилось – Осип был в тюрьме, Вадим и Женя – в бегах, семья – в несчастье и опасности, но одно оставалось неизменным… Она возвращалась домой.  Дом Горихвостовых показался за поворотом. Пестрый, огненный, словно гроздь рябины среди снегов, словно огонь в ночи, он приветствовал Юлию светом окон, красками наличников, прорезал ночное небо яркостью мезонина, синяя маяком, путеводной звездой в темноте. Все текло, все менялось. Снега покрывали землю, затем таяли, а потом возвращались вновь; мелькали лица, звенел смех, ругались жандармы, ломались судьбы; сменялись поколения, летело время, но гнездо жило.  И Юлия в нем была на своем месте.