XV

Из людской доносился хохот Ильича и Настасьи и звонкий смех их дочери. Не снимая шапки и шубы, Юлия заглянула к ним на минутку, поздравила с наступающим праздником, а затем, согретая теплом родного дома, рассматривая, будто впервые, дедовы акварели, поднялась наверх. Пусто было там – ни Осипа, ни Вадима с Матвеем, только из комнаты Ларисы тянулась полоска света и слышны были негромкие голоса.  Постучавшись, Юлия заглянула к подруге и тут же поблагодарила себя в голове за то, что не обнажила под верхней одеждой парадного своего наряда. В комнате во главе небольшого стола, на котором разложены были карты, сидела Лариса. В темно-сером платье с высоким горлом и четкой линией плеч, свободно, но очень гладко зачесанными волосами, она казалась как никогда строгой, но была очень красива. Четыре дамы, что сидели вокруг нее, жена Озимова и еще три незнакомые Юлии, тоже были одеты скромно, и лица их, уставшие, покрытые мелкими морщинками, скупы были на эмоции. Но в этих женщинах было столько выразительного достоинства, что бедность их облика оборачивалась сдержанным вызовом.  – А вот и ты, – нежно улыбнулась Лариса, поднимаясь навстречу подруге. – Ну чего ты в одежде! Раздевайся, садись к нам… – Нет-нет, – смущенно проговорила Юлия. – Я очень устала… – Высшее общество утомляет, понимаю, – мягко сказала Озимова. – Я надеюсь, мы не помешаем вам? Юлия уверила ее, что нет, познакомилась и с другими женщинами. Они отнеслись к ней настороженно, но вежливо, расспросили о ее делах, о деде. Юлия же, что видела скрытую тревогу в морщинах на их красивых лицах, деликатно поинтересовалась, как обстояли дела у их мужей. От вопроса этого, казалось, в комнате стало чуть темнее. – Мы совсем ничего не знаем, – призналась одна из женщин, печально улыбаясь. – В тюрьму в праздники не пускают, жандармы тоже разбрелись по домам. Последние вести были вчера: мой муж передал записку. Писал, что их повязали, но допросов пока не было. Жандармы, пока работали, допрашивали только Осипа Соломоновича – не знаю, чего они к нему так привязались… Юлия мрачно взглянула на Ларису, та на нее. Глухое беспокойство снова поднялось в груди. – Надеюсь, их скоро отпустят, – сочувственно вздохнула Юлия. – Если уж жандармов так мало интересует их судьба… – Спасибо, но это вряд ли случится, – без злобы, но твердо, будто отрезая надежду, ответила другая женщина. – Пропаганда – это серьезно. Скорее всего, их вышлют дальше. Но что поделать, вольных птиц в клетке не удержишь… Человек либо рвется работать, либо медленно угасает – иного не дано. – Это точно, – мрачно подтвердила Лариса. Пухлая ручка ее сжалась в кулак, уголки губ опустились вниз. Юлия мягко коснулась ее пальцев и сказала, обращаясь ко всем женщинам: – Простите, я расстроила вас… Не стоило заводить этот разговор. – Бросьте, – ответила одна из них. – Для чего мы здесь собрались иначе, если не вместе зализывать раны?  Все невесело рассмеялись, Юлия тоже. Ей стало спокойно, тепло. Вот ее старая комната, обустроенная много лет назад для маленькой девочки, что ни в чем не нуждалась – теперь она была приютом для тех, кто устал сражаться с жестоким миром, кто желал найти хоть немного тишины и покоя в нем. И, стало быть, пока эти женщины раскладывали карты за старым столом, пока Лариса наслаждалась тихим их обществом, пока они плели размеренно кружево дружеского разговора, весь маленький мир Горихвостовых имел право жить… Но все же слишком утомлять женщин своим обществом Юлия не хотела. Да и шубы она так и не сняла, ей становилась все жарче и все более неловко. Рядом с этими дамами, такими скромными, печальными, но преисполненными внутреннего достоинства, твердости и сдержанной веселости перед лицом бед, она чувствовала себя очень глупо. И поэтому, едва в разговоре возникла пауза, она тут же воспользовалась ею и, попрощавшись сердечно с гостьями и Ларисой, ушла к себе.  Часы показывали одиннадцать. На столе в столовой Юлия нашла под полотенцем ароматный пирог с ягодами, оставленный ей Настасьей, и унесла его в гостиную, где его запах слился в лесную симфонию с благоуханием елки. Юлия заперла дверь, поставила пирог на столик у пианино. Затем открыла библиотеку, свою комнату, вдохнула с удовольствием запах книг, обласкала взглядом полумрак своего гнезда, каждую из теней, что прятались по углам, каждую царапинку на мебели. Сперва она убрала бережно лорнет в его шкатулку и с облегчением нацепила свое привычное пенсне. Затем принялась долго, но без удовольствия расправляться со своим коконом. Сняла платье, разодрала завязки на корсете, вынула шпильки из волос, причем так скверно, что те тут же стали похожи на гнездо, а затем, кое-как причесавшись, облачилась в привычную свою коричневую юбку и белую блузу. После корсета те обняли ее фигуру мягко, будто облачко, и Юлия тут же почувствовала себя собой. Посмотрела в зеркало: на лице ее, бледном и гладком, еще виднелось утомление, но выглядела она спокойно, молодо. И, как бы не передергивало ее от воспоминаний о сцене в оранжерее, взгляд ее глаз был спокоен, как гладь воды под пасмурным небом… – Ну и номер, – задумчиво прокомментировала Женя, когда Юлия, выпустив молодых людей в гостиную, кончила пересказывать события вечера. – Ты же тихоня и домоседка, а всякий сор на себя собираешь, похуже уличного кота… – Видимо, это семейное. Юлия расслабленно сидела у пианино, опершись рукой на пюпитр и положив голову на ладонь. Женя развалилась на стуле напротив и с упорством упрямого больного ковыряла кусок пирога, а Вадим застыл в кресле в углу и молча пил чай с выражением полной растерянности на лице. На пианино спала, свесив вниз лапки, Мошка. Из столовой доносился тихий ход часов, трещал огонь в печи, и более ничто не нарушало торжественной тишины сочельника. – Ну ничего, – протянула Женя. – Теперь ты в хорошей компании. Юлия усмехнулась и закрыла глаза, успокоенная мирной беседой. Наученные опытом, они разговаривали очень тихо, чтобы голоса не были слышны на втором этаже, и это, в купе с полумраком и треском огня, создавало спокойное домашнее настроение, в котором так и клонило в сон.  – Как вы, компания, поладили? – спросила Юлия, едва размыкая глаза.  Женя и Вадим оценивающе переглянулись. В глазах девушки мелькнуло ехидство, молодой человек покачал головой.  – Живем душа в душу, – ответила Женя, отправляя в рот корочку пирога.  – Я скоро повешусь, – мрачно возразил Вадим. Юлия беззвучно рассмеялась, а Женя обиженно насупилась.  – Ну нужно же мне кого-то пытать философскими вопросами, косоглазик? – Вопросы я бы вытерпел, а вот дурацкие прозвища… – Да ладно тебе, косоглазик! Ты вон на статье моей отыгрался, так что мы квиты.  – Вы работали над статьей? – заинтересованно спросила Юлия, выпрямляясь.  – Не то чтобы работали, – смутился Вадим, тоже закапываясь в пироге. – Я только перевод с французского кое-где поправил… – Много где, – возразила Женя. – Я все-таки учила его по книгам и зачастую дурно переводила живую речь из писем, а косоглазик вон все знает. И еще пару частей мы местами перекинули… – Да, логика страдала. Нас с этим делом на священных текстах натаскали в семинарии, так что я все построил как надо. Суть не изменилась, но рассуждение стало понятнее, структурированнее. – По сути, статья готова, – сказала Женя. – Думаю, такое и напечатать не грех бы, только негде… – Какие вы молодцы, – тепло прошептала Юлия. – А что до печати… Может спросите потом у Коваля, как сбежите. Может и найдется местечко… – Было бы славно, – сказала Женя, потягиваясь на стуле. – Косоглазик, подбросишь яблочко? Рядом с Вадимом стоял большой мешок сушеных яблок. С недовольным вздохом молодой человек протянул Жене горсть. – Надо тебе тоже дурацкое прозвище придумать. – Не сможешь, – триумфально улыбнулась Женя, пережевывая жесткое яблоко. – Ты слишком мрачный: придумывать прозвища не в твоей манере.  – А терпеть свои – в манере? – Да-а, – протянула Женя. – Ты очень мужественно хмуришься.  Вадим посмотрел на нее удивленно, а лицо его вдруг разгладилось и приняло очень странное выражение. Лишь спустя пару мгновений Юлия поняла, что тот попытался не хмуриться, и не смогла сдержать улыбки. Женя же, разглядывая его разом поглупевшее выражение лица, беззвучно расхохоталась, хватаясь за живот. Вадим нахмурился вновь. – Пойду еще раз перечитаю статью, – поднимаясь, сказал он. – Мне нужно немного… одиночества. – Да-да, косоглазик, отдохни от меня, а то еще намучаешься, – тихо проговорила Женя, улыбаясь. – Нам еще к Ковалю иди и бежать отсюда вместе… Вадим вздохнул и закрыл на миг глаза. – Может к Скуратовичу лучше? – шутливо спросила Юлия.  – Я подумаю, – утомленно отозвался Вадим. Обменявшись с женщинами поздравлениями, он ушел к себе. Юлия лукаво посмотрела на Женю: такой занозой она еще ее не видела. – Я только лишь пытаюсь разбудить этого обморока, – пояснила она в ответ на вопросительный взгляд. – Чего он такой угрюмый? У него путь только начинается, и с такими настроениями он через пару лет в грозовую тучу обратится и будет жандармам задницы жарить молниями! – Женя! – тихо возмутилась Юлия. – Ой, прости, – смутилась она, пряча улыбку. – Ну просто невыносимо было бы вдвоем угрюмыми сморчками сидеть… Она говорила весело, но в конце запнулась, будто споткнулась о какую-то другую мысль. Взгляд ее стал серьезным, девушка замолчала и покрутила губами, будто пробуя на языке внезапно пришедшее осознание. Юлия вопросительно наклонила голову, и Женя ответила задумчиво: – Да и знаете, легче как-то с другим человеком. Вроде как все и обрушилось, а есть как-никак люди, что готовы идти в наше дело… Отставив в сторону тарелку с пирогом, она стянула с головы платок, явив свету гладкие огненные волосы, и всмотрелась внимательно в его узоры, будто ища в них какой-то ответ.  – Мне не хватало родственной души, уж прости меня, – сказала неожиданно серьезным тоном Женя. – Должно быть, отчаянным людям нужны рядом такие же отчаянные. А то вы бы знали, сколько раз я смотрела на вас и думала о своем маленьком домике в селе под Киевом… Думала, что было бы, останься я где-то там…  Юлия пораженно молчала. И вдруг они с Женей одновременно, будто отражения, посмотрели друг другу в глаза. И кольцо сомнений замкнулось, и все стало ясно, как никогда. – Каждому свое, – прошептала Юлия. – Свое место, своя роль…  – Да, – тихо ответила Женя. – Только знать бы, к чему все это приведет…  – Это знает только бог, – улыбнулась Юлия, и тут раздался бой часов. – А может и он не знает… Женя накинула платок на окрепшие плечи и, шагая в ритм ударам часов, поставила стул рядом с Юлией. Дождавшись, пока часы замолчат, она подняла крышку пианино, разбудив тихим стуком Мошку, что лениво приоткрыла глаза. – Сыграем? – спросила она.  – Опрометчиво, – прошептала Юлия, указывая на потолок. – Будет слышно… – А мы по одной руке. Я все равно двумя так и не научилась… – Да и я тоже! Все еще раздумывая, Юлия достала из шкафа рядом тетрадь с нотами.  – Ну, давай рискнем! – наконец ответила она. – Надеюсь, рождественским чудом это обойдется без последствий… Что сыграем? – Мы с Сарой как-то играли Шопена, – ответила Женя со светлой грустью в глазах. – Кажется, седьмой вальс… Долго же он мучился, пока не написал действительно хороший… – Это успокаивает, – рассмеялась Юлия, листая тетрадь. – Если уж гений не с первого раза нашел нужную тропку, то и нам стыдиться нечего… – Не знаю. Его музыка не губила жизни людей.  Юлия открыла нужную страницу и украдкой взглянула на Женю. Та задумчиво гладила черную клавишу, и выступающий ее профиль был как никогда остр.  – Но и больших надежд она людям не давала, – прошептала Юлия. – Это лишь музыка, лишь маленький способ не сойти с ума… Она ничего не решит, решать предстоит вам – тем, кто двигает мир вперед.  Женя тихо рассмеялась, веснушки на ее щеках забавно задергались, прячась в морщинках и выпрыгивая из них.  – Должно быть, – согласилась она. – Но знаете, приятно, когда порой из шторма борьбы тебя выносит в тихую гавань… Будь то музыка, друзья или просто человеческий дом… А иначе забыть можно, как это, когда кончается бой.  Бросив взгляд на ноты, Женя не очень уверенно коснулась первой клавиши, размяла немного пальцы, проиграв начало мелодии. Юлия дала ей немного времени привыкнуть к инструменту, а затем спросила: – Готова? Женя кивнула, и в две руки они единовременно коснулись клавиш. Ласковые звуки старого пианино наполнили комнату. Юлия играла правой рукой, Женя – левой, и выходило у последней неожиданно шустро. Но Юлия быстро подстроилась, и уже спустя несколько строк ей стало казаться, что играет только она, настолько легко и естественно их с Женей партии соединялись в единую мелодию. А та выходила непривычно гладкой, плавной… У Юлии никогда не выходило играть так одной – руки вечно шли вразнобой, и приходилось мириться с шероховатостями, вычленяя из них привычный мотив, но тут… Тут все было ясно, чисто… Слово капли росы, чистейшие ноты переливались одна за другой, вспыхивали нежным блеском в тишине дома и сливались в единый ручей. Поначалу он тек размеренно, лишь иногда подпрыгивая на камнях, а затем вдруг устремлялся вперед быстрыми переборами клавиш, скакал по порогам, разбивался мириадами капель-нот… А затем успокаивался вновь, давая женщинам, что правили его жизнью, время переглянуться и улыбнуться друг другу, прежде чем снова броситься вперед… Совсем привыкнув к мелодии, Юлия начала посматривать на Женю. В быстрые моменты лицо ее было напряжено, она кусала губы, морщила лоб, но дышала так быстро, восторженно, и так увлеченно следила за рукой, что сомнений не оставалось – музыка поглощала ее всю. А когда мелодия успокаивалась, девушка выдыхала и с особой нежностью отыгрывала тихие моменты партии. Юлия не отставала. И каждая минута игры ложилась бальзамом на ее истерзанное тревогами сердце, будто бы ноту за нотой эта мелодия, одновременно спокойная и порывистая, тихая и звучная, доказывала ей: вот она – жизнь, в многообразии форм, в их переливах, в неоконченности и вечных переменах, где всегда было место спокойным мгновениям… Последние ноты растворились в полумраке. Треск огня вернул главенство в тишине ночи. – Чудесно… – прошептала Женя. – И при этом так… приземленно, будто бы о нас. Все-таки прав был Бакунин, когда писал, что только лишь музыка из всех искусств ничего не способна навязать. Каждый чувствует ее по-своему, наделяет своим смыслом… – Точно, – ответила Юлия. – И каждого музыка лечит по-своему… Женя плотнее закуталась в платок, скользнула взглядом по клавишам, а затем посмотрела выше, на портрет Василия Ивановича, что наблюдал за женщинами сурово из-под изогнутых бровей.  – Он любил музыку?  – Да... Но никогда в этом не признавался… Женя скорчила гримасу. – Ну еще бы – важный такой! Упрямый птиц… А что он больше всего не любил слушать?  – Польки, – не задумываясь, ответила Юлия. – Бабушка всегда их играла по вечерам, разгоняла тоску… – Сыграем?  – А то! Юлия ударила по клавишам и тут же почувствовала на себе полный недовольства взгляд. Но, как и бабушка когда-то, лишь улыбнулась украдкой и продолжила, показывая Жене ее партию. Мелодия была легкая, Женя подхватила ее почти сразу, и ее скачущий мотив внес немного веселья в покой зимней ночи. Даже Мошка удивленно приподняла голову и начала следить за игрой. На душе стало легко. И музыка прошлых лет слила вместе все годы, все сочельники, что встречали в этой гостиной люди, что едва понимали, отчего хозяин дома вечно печален в этот светлый праздник… – Ведь это тогда, в самый сочельник, велено было арестовать Апостолов, – рассказывал Василий Иванович, держа Юлю на плече, пока та ела орехи с елки. – Я еще в ту ночь метался как сумасшедший, собирал солдат по деревням…. Еще докажи им, что в светлый праздник надо идти куда-то кровь проливать, отечество защищать. Особенно, когда сам едва веришь, что под Вифлеемской звездой начинается ад на земле…  Маленькая Юля, совсем забыв об орехах, слушала его с округлившимся глазами. Карина Сергеевна, что вязала в кресле чулок, неодобрительно на них посматривала. – Ну какие ужасы вы говорите, батюшка, – шептала она, постукивая спицами. – Чего вы Юлечку пугаете… – Надо пугать, – резко отзывался Василий Иванович. – Чтобы молодежь, что с золотой ложкой во рту росла, знала, что на свете делается порой. И на ус мотала.  Из столовой вместе с запахом печеной свинины показался Лавр Васильевич. Взглянув недовольно на отца, он сказал: – Барский стол накрыт, прошу. И я уж надеюсь, батюшка, – добавил он, забирая у Василия Ивановича Юлю, – что вы внучку свою за ним хотите видеть, а не в холодных лесах под Васильковым. С рук отца Юля отчетливо смогла рассмотреть лицо деда. И так испещренное морщинами, оно еще сильнее сморщилось то ли от горечи, то ли от тяжелой думы. – Судьба рассудит, – сцепляя руки за спиной, ответил старик. – Доброе у нас гнездо. Вот только боюсь я, как бы порода наша в нем не подпортилась… Что в человеке главное, Юлёнок?  Юля помнила, что задумалась тогда – как любой ребенок, попыталась вспомнить что-то из рассказов взрослых. И тут в голову ей пришли наставления бабушки, что она вечно говорила ей по пути в церковь.  – Ближнего любить? – робко спросила она. Лавр Васильевич довольно усмехнулся в усы, а Василий Иванович задумчиво нахмурился. – И ближнего, и дальнего… – тихо сказал он. – Человека любить… Больше двадцати лет минуло с того разговора, а Юлия помнила его, будто он был вчера. И хотя тогда уже не было бабушки, от звуков польки, что опрокинули мысль ее в прошлое, он возник неожиданно в ее голове. Убрав руку с клавиш, Юлия взглянула на Женю и сказала тепло: – С Рождеством, огонек. Женя обернулась. Слабая улыбка озарила ее лицо, веснушки вспыхнули искрами, и пламя волос ответило им ярким отблеском. В ее небесно-голубых глазах, словно силуэт двери, что вела домой, возникло отражение Юлии.  – С Рождеством, горихвостка… Женя ушла спать, а Юлия еще долго бродила в полумраке по библиотеке, столовой, гостиной. Воспоминания о былых днях окутывали ее, тени матери, отца, бабушки и деда мерещились ей в дверных проемах, и собственный смех слышался из норок, куда она пряталась, играя с братьями. Дом спал, но жил. Он мирно дышал во сне и большим телом своим согревал тех, кто прятался внутри от зимы, что казалась вечной. И касаясь нежно дверных косяков, шершавых обоев, теплых плит печи, Юлия гладила этого большого зверя, и благодарила мысленно за все человека, что однажды дал ему жизнь… Около часа ночи тишину робко прервали тихие шаги. Юлия вышла в коридор. Лариса и ее гостьи, стараясь не шуметь, одевались у двери.  – Ты-то куда на ночь глядя? – шепотом спросила Юлия, увидев, что Лариса тоже накидывает шубу.  – Ночь беспокойная, нужно дам развезти по домам… Юлия посмотрела на нее с тревогой, но внешний облик подруги немного успокоил ее. Лариса выглядела как никогда умиротворенной. Морщины на ее лице стали призрачнее, кожа разгладилась, глаза смотрели ясно. Видя, что Юлия еще сомневается, Лариса взяла ее за руку, посмотрела на нее с любовью и как-то жалостливо, будто бы через боль, сказала: – Не волнуйся, я скоро вернусь.  – Будь осторожна на обратном пути, – сказала Юлия, обеспокоенная странным ее настроением. Все больше оттенков мелькало во взгляде Ларисы: здесь были и грусть, и странное торжество, и что-то тяжелое, что тянуло вечно глаза ее полу… И эти искры, дрожащие в их глубине, такие неустойчивые… – Буду, птица моя, обещаю.  Юлия пожала руку подруги и нехотя выпустила ее. Пока она прощалась с гостьями, Лариса неотрывно следила за ней, и лишь тогда, когда она обернулась, отвела взгляд в сторону. И даже в ту минуту, когда Юлия закрывала дверь, Лариса, будто надеясь зацепиться на нее, до последнего искала подругу темными глазами, просачиваясь взглядом в щелку. Что-то держало ее здесь, но что-то влекло и туда, в ночь, и эта разорванность наводила Юлию на мысли о чем-то сверхъестественном.  “Господи, хоть бы с ней ничего не стряслось”, – в смятении подумала Юлия, оглядываясь в темном коридоре. А затем коснулась рукой дверного косяка, вдохнула запах дерева и попросила, будто молясь:  – Чтобы бы ни было с ней, излечи ее, дом… Излечи всех нас… Прошу тебя…