XVI

Уже поздним утром, переходящим в день, Юлия лениво открыла глаза и потянулась, нежась, в постели. По трафарету кружевных занавесок солнце лучами своими рисовало причудливые узоры на потолке, и очень долго, прежде чем встать, женщина рассматривала их, щурясь и принюхиваясь с удовольствием к ароматам с кухни, что мешались с запахом еловых ветвей. За окном раздавался стук топора и кашель Ильича, поскрипывали доски. Было хорошо, спокойно. Никуда не нужно было бежать, и не от кого… Необычно для себя, Юлия раскачивалась очень лениво – после вчерашнего ей хотелось дать себе немного отдыха. Попросив Настасью согреть воды, она размеренно умылась, помыла голову, оделась в мешковатую домашнюю одежду и прошла завтракать. В столовой уже сидела Лариса. В отличие от Юлии, что еле выползла из комнаты в ленивом настроении, та была как-то особенно бодра. – Вот всегда так, когда мало спишь, – пояснила она, наливая Юлии чай. – Вчера полночи развозила дам по домам, возвратилась поздно. Будто бы знаешь, в старые добрые времена вернулась – когда после кружка какого-нибудь с рассветом ложишься в постель, а через час уже бежишь на другой конец города в типографию или к жертвователю, и так день за днём, ни одной праздной минуты… Лариса засмотрелась на отражения в самоваре. Взгляд ее был очень печален, какая-то обреченность сквозила в нем, да и в голосе слышалась горькая нота, напоминающая прощание.  – Что за похоронное настроение? – изумленно спросила Юлия. И ее наивный тон, что целиком подходил к солнечному утру, так сильно, должно быть, резанул по ушам подруги, что та дернулась и тут же натянуто улыбнулась.  Но не успела она ничего ответить, раздался стук в дверь.  Юлия нахмурилась. Мирное настроение рассосалось, оставив внутри пустоту. Лариса, будто напуганный зверек, вскинула голову, затем взглянула на Юлию, потом снова на дверь. Во взгляде ее читалось все, что только можно: растерянность, страх, и какое-то жуткое болезненное предвкушение.  – Может быть, кто поздравить зашел? – пытаясь вернуть прежнюю легкость, предположила Юлия, потрепав подругу ободряюще по плечу. – Или Осипа освободили? Радость солнечного утра не отпускала ее из своих объятий, но уже по гулу голосов за дверью она поняла – ее пришли не поздравлять. И даже Обнорский, что первым шагнул за ее порог, не удосужился из обычной своей вежливости сказать пару приятных слов. Лишь протер с самым серьезным видом очки в серебряной оправе и, водрузив их на римский нос, с гордостью Цезаря произнес: – Юлия Лавровна, у нас есть основания в срочнейшем порядке вас обыскать.  – Меня? – ошарашенно пробормотала Юлия. Она думала, что Обнорский с привычным тактом решит немного сгладить углы, завидев ее испуг, но он остался холоден, как серебро фурнитуры его мундира.  – Да, вашу половину дома. У меня есть совершенно точные сведения, что там замечены признаки обитания лишнего человека. Юлия похолодела, ощутив, как то ли от морозного воздуха, то от страха, дрожь пробежала по телу. Он говорил слишком уверенно… Сжав себя внутренне в кулак, Юлия пробормотала: – И откуда же сведения? – Я не могу раскрыть источник, – коротко ответил Обнорский. – Да и поверьте, вам лучше не знать. Тонкая ехидная улыбка превратила его губы в царапину на полном достоинства лице. Юлия думать боялась, что он имел в виду. Но одна мысль невольно шла на ум… Осип. Трое жандармов прошагали в сапогах в комнату, едва не сбив с ног Ларису, что застыла, растерянная, в дверном проеме. Когда Юлия прошла за ним, подруга придержала ее за плечо и тихо спросила дрожащим голосом: – Ты правда кого-то прячешь?  Юлия через силу покачала головой. Дурной исход все еще казался невозможным, да и пугать Ларису раньше времени не хотелось. – Иди наверх, – сказала она мягко. – Меня не заберут, не за что… Лариса замотала головой. – Не пойду, – упрямо сказала она. – Я должна быть здесь. Юлия сжала ее руку и, храбрясь, пошла открывать Обнорскому библиотеку. Но в этом пока нужды не было: в этот раз жандармы, начав с гостиной, принялись обыскивать каждый уголок, и Юлия, присев в кресло, мучительно долго ждала, пока они управятся с одной комнатой. Лариса стояла сзади и до боли сжимала ее плечо.  – Не торопитесь, – приговаривал Обнорский, расположившись в кресле напротив. – Мы еще Скуратовича ждем, если он проснется сегодня. Вот я посмотрю на его лицо, когда мы найдем преступника в доме, куда он наведывался чуть не каждый день… – О каком преступнике речь? – спросила Юлия. – Кого вы ищите?  – А это вы нам расскажите, Юлия Лавровна, – туманно ответил Обнорский, как вдруг его перебил громкий голос, от которого все, даже жандармы вздрогнули: – Вот и пошел Иван-дурак искать то, не зная что!  Бледная, едва не седая Настасья открыла дверь и впустила в гостиную Скуратовича. Тот, красный то ли от весело проведенного праздника, то ли от мороза, вошел в комнату, бросив на стол тяжелую шинель, и сел на стул между Юлией и Обнорским. Привычная азартная улыбка сияла под еще покрытыми инеем усами. – Ну-с, кого ищем, господин начальник? – игриво спросил он. Обнорский снисходительно улыбнулся.  – Ваш самый большой провал, – смакуя слова, ответил он. – Примерно месяц назад во время перлюстрации в почтовом отделении была обнаружена телеграмма от некого лица из России, ныне арестованного за многочисленные преступления. Она адресовалась человеку, проживающему в нашем городе. В результате дешифровки, пусть и неполной, стало ясно, что в письме этом сообщается о побеге с каторги политической преступницы и в качестве возможного укрывателя обозначаетесь вы, Юлия Лавровна. Адресата телеграммы, к сожалению, выяснить не удалось. Человек, что ее получил из наших рук, оказался только лишь посредником. Мы хотели за ним проследить, но он передал сведения дальше мимо наших глаз. Уверенности в том, что они дошли до вас, Юлия Лавровна, не было, как и в том, что вы согласились… – Обнорский сделал многозначительную паузу. – До сегодняшнего дня.  Юлия казалось, что сердце ее колотится так громко, что это слышат все. Но она продолжала играть роль, пусть спасти ее теперь могло, казалось, только чудо. Одно радовало – хоть Коваля они не раскрыли. Наверное… – И что же изменилось? – спросил Скуратович лукаво.  – В результате кропотливой и аккуратной работы, – подчеркнул Обнорский, – нам удалось выяснить, что в доме Юлии Лавровны все же обитает кто-то лишний… – В моем доме много людей… – Но это человек у вас не числится. Имя Евгении Григорович что-то вам говорит? Юлия покачала головой. Скуратович усмехнулся.  – А я думал вы косоглазого ищете… Рыжая-то эта девица давненько в воду канула… Ломая руки, Юлия всматривалась в лицо Скуратовича. Он пытался казаться беззаботным, но в глазах его отчетливо крутилась тревожная мысль.  “Нет”, – поняла она. – “Лжет, притворяется… Тоже ее ищет, просто Обнорскому себя не выдает…”  Полковник, как ей показалось, подумал о том же и сказал с издевкой: – Вы знаете, что нет. Смиритесь, то с вашими методами рыбка не могла не сорваться с крючка. Довольно водить меня за нос… – Да за такой удобный нос грех не поводить… – усмехнулся Скуратович. Жандармы, что за обыском слушали разговор, отвернулись в свои ящики и углы, пряча улыбки.  – Смейтесь, – невозмутимо сказал Обнорский. – Я буду скучать по вашему юмору, когда после этого провала вас наконец снимут с поста! Скуратович на это лишь улыбнулся и откинулся на спинку стула.  Пусть тишина продлилась недолго, но за это время в голове Юлии закрутился жуткий клубок. Вадима арестуют, а Женя… Если ее найдут, снова отправят на каторгу, и со всеми подвигами за плечами ей станет еще тяжелее, чем раньше. Да и за побег ей явно будет грозить наказание… Какое? Юлия боялась думать. Вероятно, вновь экзекуция… Алые полосы ран девушки возникли перед ее глазами, и Юлия почувствовала тошноту. Как она сможет жить дальше, пока где-то ее маленькая подруга будет страдать без срока и надежды, будет подвергаться унижениям в месте, отрезанном целиком от мира?.. Как сможет Юлия просто сидеть дома, пока Женя будет там? Хотя… Она похолодела. А будет ли она дома? За укрывательство преступницы ее явно посадят, сошлют или еще чего похуже… Она взглянула украдкой на Обнорского, на его гордый римский профиль. Нет, он явно был так доволен неспроста – тень Сухомлинова маячила за его спиной. А значит, сойти за дурочку будет нельзя – он все сделает, чтобы преступление ее было признано серьезным и наказание было дано суровое. Юлия сжала руки.  “Ладно”, – отчаянно храбрясь, проговорила она про себя. – “Зато разделю с Женей ее крест”. Когда в библиотеке, куда жандармы двинулись дальше, Скуратович вновь начал подначивать то Обнорского, то его подчиненных, Юлия даже обрадовалась. Его забавный бубнеж немного отвлек ее от мрачных мыслей и позволил ясно задуматься о том, что еще можно было предпринять. Юлия внимательно наблюдала за жандармами. Те проверяли каждый уголок, простукивали и подцепляли стенки шкафов, доски. Ее немного успокаивало одно: точного места они явно не знали. Но зато готовы были обшарить каждую щель – это пугало, ведь с таким подходом найти тайник под кроватью не составило бы труда.  Женя и Вадим сами не выбрались бы, а значит, нужно всеми силами было отвлечь жандармов от входа в подвал.  “Может на доску встать?” – думала Юлия. – “Нет, так сразу им укажу, где искать… Или же сесть на кровать?..” В последнюю идею, что казалась наиболее безобидной, Юлия вцепилась мертвой хваткой. Она пыталась обдумать ее, прописать реплики маленького спектакля в своей голове, но беспредел, происходивший в библиотеке, не давал ей мыслить. Она едва выдержала, когда жандармы обшаривали бабушкино пианино, трогали старые комоды, поднимали портрет деда и акварели на стенах, но когда они вошли в библиотеку, когда стали ворошить книги, вытаскивать ящики, она совсем потеряла покой. Ежеминутно она подбегала то к одному жандарму, то к другому, просила осторожнее трогать вещи, не нарушать порядка книг и журналов, не разбрасывать письма. А затем, убедившись в тщетности своих усилий, сама уже стала подбирать и раскладывать все приведенное в беспорядок. Лариса, что от волнения не могла усидеть на месте, помогала ей, пусть и дрожала всем телом.  – Ну зачем вам шкатулки ворошить, – возмущалась Юлия, когда один из жандармов решил заглянуть на полку, где хранились в отдельных ящичках лорнет с наперстком и Монтескье с Библией. – Ваша преступница – джин? Куда она там спрячется…  – Ничего, пусть работают, – шутливо отвечал ей Скуратович. – Должен же мне кто-то показать пример кропотливой работы… Обнорский выпад проигнорировал и ответил Юлии: – Мы знаем, что делаем, Юлия Лавровна. Если вы боитесь за свои вещи, не стоило навлекать на себя подозрения. Юлия рассерженно выдохнула. Обнорский, конечно, был прав. Но могла ли она поступить иначе?.. “Прости меня, дедушка, если что-то пропадет”, – молила она про себя. – “Ты поступил бы также, я уверена…” К концу обыска библиотеку было не узнать. На полу, который тщательно простучали тяжелые каблуки, повсюду валялись разлетевшиеся бумаги, некоторые из них были закапаны грязью с жандармских сапог. Содержимое шкафов лежало в полном беспорядке на столе, а сами они отодвинуты были от стен плотно друг к другу и лишь в одном месте виднелся проем – это была дверь в комнату Юлии. – Полагаю, мы добрались до яйца в утке, – ухмыльнулся Обнорский. – Время найти нашу колючую иголочку. Прошу вас.  Дрожащей рукой Юлия повернула ключ в замке и вошла в комнату первая. Она попыталась представить на миг, что было бы, не будь здесь никого: куда бы она пошла, в какой угол смотрела? Но в голове было пусто и только лишь реплики, заранее выученные, сорвались с ее уст.  – Я могу присесть? – спросила она тихо. – Вы так ворошили мои книги, что мне сделалось дурно… Тут ей очень сильно повезло. Обнорский, зайдя в комнату, успел уже расположиться на единственном стуле, и Юлии осталась кровать. Когда полковник ответил ей позволением, она опустилась на нее посередине, далеко от ножки, что держала половик и доску, отчаянно пытаясь не смотреть в их сторону. “Господи помоги”, – прошептала Юлия про себя. Самый ужас начался.  Жандармы начали обыск с комода и шкафов. Обнорский с все возрастающим нетерпением наблюдал за их работой, чуть ли не каждую минуту протирая очки. Лариса, вся бледная, стояла в дверях, закрыв рот кулаком. Скуратович расположился чуть поодаль. Сапог его покоился на доске, что примыкала к той самой, ко входу в подвал. Юлия, сидя на кровати и потирая для вида лоб, прислушивалась и молилась, чтобы Женя и Вадим не издали лишнего звука. Жандармы, тем временем, осмотрели весь ее гардероб, выворотили ящики, заглянули за и под кровать и шкафы, и с недоумевающим видом посмотрели на Обнорского. Тот резко поднялся. Взгляд его бегал по комнате. – Осмотрите пол, – приказал он. – Каждую щель.  Юлия закрыла глаза, попыталась представить, что все это было лишь дурным сном, что ей стоило лишь оторвать голову от подушки, дабы покончить с ним. Дрожь нарастала. Юлия открыла глаза, но на жандармов, что опустились на колени и стали простукивать доски, смотреть боялась. Вместо того взглянула на Ларису. Та неотрывно следила за жандармами полным немой мольбы взглядом… – Ваше высокоблагородие, – вдруг поднял голову один из них. – Тут щель какая-то больно широкая… Юлия почувствовала, как комната плывет перед глазами. Едва понимая, что происходит, она смотрела сквозь пелену, как Обнорский стремительно поднялся и заглянул за спину подчиненного. Юлия с ужасом проследила за их взглядами и поняла, что все кончено… Они смотрели на ту самую доску.  – Попробуйте поднять, – откуда-то издалека скомандовал Обнорский.  Жандармы дернули половик, чтобы обнажить доску полностью, а когда он зацепился за ножку кровати, один из них сказал: – Нужно отодвинуть, Ваше Высокоблагородие.  Обнорский, победно задрав подбородок, взглянул на Юлию. – Вставайте, – вкрадчиво произнес он, а когда женщина, не желая тянуть, но только лишь растерявшись, подчинилась не сразу, чуть ли не прокричал: – Освободите кровать! Юлия встала и, едва не упав на онемевших от страха ногах, отошла в сторону. Двое жандармов взяли за спинку кровать, приподняли ее. Обнорский подцепил носком сапога половик и небрежно откинул его под ноги Скуратовичу. Тот глядел на начальника исподлобья. Недобрая усмешка бродила по его лицу.  – Кончились остроты? – осведомился Обнорский у него таким тоном, будто это был дом Скуратовича и именно у него проводился обыск. Но Юлия была не против отдать роль козла опущения, ведь на нее никто, даже Лариса, не смотрел, слава богу. Ведь если бы смотрели, увидели бы, как ее бьет дрожь.  И ни одной разумной мысли не было в голове. Только одно слово обрушивалось на нее хлыстом: кончено, кончено, кончено… Обнорский отошел в сторону, указал на доску и скомандовал: – Поднимайте. Оставшийся жандарм просунул пальцы в щель, а Юлии показалось, что его рука раздвинула ей ребра. Чувствуя, как каждая волосинка на ее теле дрожит, как трясется прижатая ко рту рука, она смотрела, как под мундиром напряглись мускулы, как большие руки стали поднимать доску… И та поддалась. Приподнялась на полдюйма над полом, а затем остановилась.  Юлия перестала дышать. Сначала ей показалось, что время замерло. Но нет, жандарм, скрепя от натуги, все еще тянул доску на себя, вот только та никак не шла выше.  – Что такое? – нетерпеливо спросил Обнорский.  – Не идет, Ваше Высокоблагородие… – Как не идет?  – Прибито, должно быть.  Обнорский оглянулся по сторонам и с брезгливым видом наклонился над доской, потянул ее на себя. Та снова поднялась немного с краю, но выше пола не пошла.  “Неужели они снизу ее держат?” – подумала Юлия. Надежда затрепетала в ее сердце, но она не спешила радоваться: попыталась представить, как Вадим и Женя сумели бы провернуть такой фокус, но никак не могла.  Что это было? Чудо господне? И тут ее взгляд, помутневший за размышлениями, уплыл немного в сторону, на половик. Заветная доска уходила под него, а затем… От внезапного осознания Юлия едва не вскрикнула, но вовремя зажала рот рукой. Боясь, что ее взгляд выдаст разгадку, она уставилась на спину Обнорского и лишь спустя пару мгновений вновь скосила глаза…  Скуратович, необычно молчаливый, стоял на краю доски. Из-за половика, что накрывал стыки и носки сапог, это не бросалось в глаза, но все обстояло именно так. Скуратович! Этот чертов опричник, которого она всегда так кляла, прямо в эту минуту по небрежности спасал неосознанно ее свободу… Обнорский тем временем, отринув привычный лоск, еще пару раз подергал доску.  – Ну не может быть, что она просто так отходит… – тужась, говорил он.  – Надобно каши больше есть, – очень тихо усмехнулся Скуратович. – А так вы посмотрите: дом-то старый уже… – Вот-вот, – подтвердила Юлия, опасаясь, что Обнорский посмотрит на подчиненного и догадается обо всем. – Первому этажу скоро полвека стукнет. Там, должно быть, гвоздик какой отошел… Приводя в порядок растрепавшийся ежик волос и оправляя очки, Обнорский поднялся на ноги и посмотрел пытливо на Юлию. Та после свершившегося чуда вдруг стала совершенно спокойна, и только руки ее немного подергивались.  – Ищите дальше, – скомандовал Обнорский.  Обыск продолжился, но больше зацепок не было. Едва жандармы переместились в другой угол, Скуратович небрежно пнул половик носком сапога и тот закрыл доску. Юлия почувствовала, как в груди ее расцветают лилии. Это было чудо. Настоящее чудо. Взгляд ее, до того тяжелый, липнущий к страху, начал бегать резво по комнате, купаться в солнечных лучах, прыгать с одного родного предмета на другой…  И тут она случайно посмотрела Скуратовича, встретилась с ним глазами. Под усами скользнула тень лукавой улыбки. Юлия похолодела вновь… Это был лишь миг – он минул, и жандарм вновь продолжил наблюдать с издевкой за потугами сослуживцев, но она успела усмотреть в его взгляде быструю, но яркую, будто молния, угрозу… И совершенно отчетливо поняла одно… Он это сделал нарочно. И, в отличие от Обнорского, точно понял, где скрывались беглецы.