XVIII

Ломая пальцы, Юлия рассматривала лицо юноши. Даже под мокрой тряпкой, что покоилась на его лбу, даже на фоне белой подушки, что поддерживала его голову, он казался жутко бледным. Вот уже день Матвей не приходил в сознание, едва дышал, то холодел, то мучился от жара, порой бормотал что-то невразумительное и морщился от боли. И Юлия, в чьей груди уже улеглись страсти, на утро поехала за доктором.  Тот явно был озадачен. Спустя час верчений вокруг больного он лишь развел руками и сказал, поправляя очки: – Внешне здоров. Должно быть, нервный припадок. Лариса, что присутствовала в комнате вместе с Юлией, возмущенно возразила, что от припадков люди не валяются в обмороке так долго. Доктор с ответом не нашелся. Предположил только, что попалась им в лице Матвея уж больно романтическая натура. Достав баночку нашатыря, он попытался привести молодого человека в чувство. Но тот к резкому запаху остался равнодушен.  – И что нам остается? – растерянно спросила Юлия.  – Ухаживать за ним, менять повязки, – ответил доктор, собирая чемоданчик. – Авось очухается… Юлия в совершенном смятении закрыла рот рукой. Настасья, что стояла в дверях, сказала: – Ну я за ним послежу, вы не волнуйтесь так… Выкарабкается.  Как поняла Юлия уже позже, Настасья после вчерашней сцены уверена была, что между Матвеем и ее хозяйкой была какая-то связь, а поэтому ходить стала за ним, как за родным сыном. Юлия ее не разубеждала – не из корысти даже, не из желания спихнуть Матвея на чужие плечи. Просто сил не осталось совершенно. У ног ее лежал нераспутанный клубок собственных чувств и чужих тайн. Прошло два дня – Матвей в себя не приходил. Пытаясь работать, приводить в порядок библиотеку, подкармливать, шугаясь Ларисы и домашних, Женю и Вадима, Юлия непрерывно думала о произошедшем. Слово за словом, она прокручивала в голове все сказанное Матвеем, но, как бы не пыталось ее сердце выдавить из себя хоть немного жалости, она не могла. Что-то крылось за его словами, что-то человечное, но самого предательства, казалось, ничто не могло затмить. И все, чего она хотела теперь, заглядывая в комнату, где все также без чувств лежал больной, чтобы Матвей встал здоровый и убрался из ее жизни, будто его и не было. Вот только юноша как назло в себя не приходил.  А Юлия мучилась: от чувства гадливости, от обиды на ложь, от обманутого доверия. И ко всему этому примешивалось вечное чувство опасности. Скуратович все еще мог явиться с обыском. Вокруг дома, как заметила не только она, но и Лариса, стали ходить подозрительно озирающиеся люди. Порой неподалеку мелькали городовые, что редко до этого добирались до окраины. И в таком тревожном положении в соседней от Вадима и Жени комнате лежал без сознания, а может и притворялся, предатель… И как бы Юлия не старалась найти в себе толику сочувствия, она понимала, что судьба ее, ее дома, ее подопечных гораздо важнее, и Матвея ей нужно было сбросить со своих плеч немедленно.  – Ты верно мыслишь, – согласилась с ней Лариса, когда Юлия, не упоминая, конечно, о Жене и Вадиме, пересказала ей эту историю. – Предатель опасен в любом состоянии, так что лучше пусть о нем заботятся родные. Есть у него родственники? – Он упоминал дядю, – ответила Юлия. – Вот только где его искать… – Может, через начальство гимназии? Должны же они знать что-то о своих учителях… Кутаясь в платок, женщина отошла к окну, выглянула тревожно на улицу. Юлия встала рядом, приобняв подругу за плечо. В доме было тихо, по темной дороге, обычно пустынной, ходил взад вперед неприкаянной тенью какой-то человек.  – Все это очень дурно, – прошептала Лариса. – За нами явно следят, да еще и Матвей… Я ведь помогала ему, а теперь он может меня сдать… Да что тогда, вслед за Осипом?.. – Еще ничего не решилось, – попыталась успокоить ее Юлия. – Думаю, Матвей меня пытался подловить, а не тебя или кружковцев. Авось обойдется… – Если не попаду под горячую руку, как Осип. – Все еще может обойтись, я верю. От Осипа вести были. Наутро после Рождества ей написал Зелинский, извинился сдержанно за произошедшую у Виноградова сцену и сообщил, что в тюрьму начнут пускать следующим днем. Юлия, разумеется, тут бросилась к товарищу, но свидания ей, посторонней, ожидаемо не дали. Грузный надзиратель, лениво пыхтя папиросой, разрешил ей только передать сумку с вещами. Домой Юлия вернулась в расстроенных чувствах, но еще сильнее потрясло ее переданное одним из товарищей Осипа письмо от жены последнего. Оно было короткое и резкое – то ли оттого, что переписано было с телеграммы, то ли от силы женского разочарования: “Осип, это последнее письмо. Процесс завершен. И вовремя – мне известно, что ты снова в тюрьме, и как хорошо, что это больше не пятнает девочек и меня. Я долго верила в твое благоразумие, я плакала, сомневалась, выслушивала упреки и чувствовала себя злодейкой, но ты вновь доказал мою правоту. Благодарю за это. И прощай.  Лилия Н.” Сидя за столом в кабинете отца, Юлия перечитала эти строки несколько раз, глотая вязкую горечь, а затем взглянула на портрет позади. Лавр Васильевич, сжимая кулак, глядел на нее сверху вниз. Веки его были полуопущены, лицо спокойно, будто он давно все понял, принял и теперь лишь смотрел невозмутимо, куда катится его наследие. Опустив на колени руку с письмом, Юлия закрыла глаза. Представила Николаса, что прямо теперь, должно быть, был или на бирже, или в банке, или корпел над бумагами, продумывал проекты; представила Илью, что пожимал руки министрам под царскими вензелями и подписывал огромные кредиты, планируя на годы вперед работу пароходства… А затем представила, как оба они узнают одним обычным утром, что сестра их арестована, а Сухомлинов, что уже, должно быть, готовился к войне, раструбил об этом в прессе. И все бы тогда могло пойти прахом – не только этот дом, не только наследие деда, ценное для нее, но и наследие отца и братьев, что молодость положили на семейное дело.  Нет уж, допустить того было нельзя. Нельзя было позволить Скуратовичу найти Женю, и от Матвея, на кого бы он ни шпионил, следовало избавиться. На третий день рано утром Юлия поехала на дом к директору гимназии. С ним она была знакома мельком, но сам директор, старик с ласковым лицом и пышными бакенбардами, к ее удивлению, знал о ней очень много.  – Матвей Александрович часто о вас рассказывает, – с нежностью говорил директор. – Он вами прямо-таки восхищается... Да и наши ребятки, знаете ли, очень любят слушать от него рассказы о вашем деде, о декабристах, о войне с Наполеоном… Юлия вежливо улыбалась, но ей становилось все более гадко. Вот как можно было любить ее истории, хвалить ее саму на словах, а за спиной строить козни… – …Знаете, такие люди, как Матвей Александрович, нам очень нужны, – продолжал тем временем рассуждать директор. – Обычно преподаватели у нас – сухари. Учебник выучат и вбивают его детям в головы, вбивают. Но заинтересовать молодежь они не могут. И неспроста, ведь сами едва ли чем-то интересуются… А Матвей Александрович увлекается буквально всем – и языками, и историей, и философией, и богословием… И рассказать умеет так, что любой шкодник заслушается! Чудесный юноша, чудесный…  – Вы совершенно правы, – согласилась Юлия, лишь бы прекратить поток похвалы. – К сожалению, я принесла дурные вести… Опустив все лишнее, она рассказала директору о припадке. Тот разнервничался, будто бы речь шла о его собственном сыне, и проговорил горячо: – Если я чем-то могу помочь… – Да, можете. Матвей как-то упоминал, что у него есть дядя в городе. Не знаете ли вы случайно его адреса?.. – Конечно, должен быть где-то здесь, – засуетился директор, перебирая записные книжки на своем столе. – Матвей, вы знаете, сирота – кроме дяди родственников у него нет. Я с ним не знаком, к сожалению, но человек он, должно быть, достойный, раз вырастил такого мальчика… Думаю, он возьмет Матвея себе под крыло… Юлия тоже хотела в это верить. Скользя с тихим скрипом по снегу, сани несли ее вперед, на другой край города. Ехать было далеко. От глухих ударов копыт о снег, тихого фырканья лошадей и однообразных пейзажей – кустов и небольших домиков, накрытых снежными шапками –  женщину первое время клонило в сон. Но чем больше проходило времени, тем сильнее накатывала на нее тревога. Да и погода менялась: с утра было пасмурно, а теперь дымка облаков стала почти невесомой и за ней мутным светящимся кругом показался солнечный диск. Полумрак и полусвет, проталины неба и легкий снег, надежда и угроза – все было неопределенно, неясно. Каждую минуту тени, цвета, ветра менялись и мир, будто в разных зеркалах, представал в новом свете. И Юлия, как не пыталась, не могла прочитать его предзнаменования, а оттого страх неизвестного все сильнее поднимался в груди.  “Отдам его дяде, и все будет кончено”, – твердила она сама себе. – “Останется лишь дождаться Коваля, опустить Женю и все”. Дядя Матвея жил на противоположной окраине города. Когда сани добрались до нужной улицы, наступило время заката, и солнце в последние мгновения своего царства выглянуло в щелку между лесом и пеленой облаков, осветив оранжевым пламенем снега и серые домики. Юлия поежилась, кутаясь в шубу.  – Почти приехали, барышня! – ободряюще крикнул ей ямщик, ее сосед Андрей Алексеич. – Вон уже дом за поворотом виден.  Юлия с опаской взглянула туда, куда он указывал. У края дороги стоял одноэтажный дом, выкрашенный совсем недавно по виду светлой сибиркой. В оранжевом свете заходящего солнца он казался коричневым и приятно согревал взгляд. Окошки его были украшены белыми резными наличниками и такой же причелиной – отчего казалось, будто дом был покрыт кружевной салфеткой. Перед крыльцом спали, покрытые снегом, деревья, а от улицы их закрывал ровный, высокий забор с узорной калиткой. От трубы к небу поднимался столб дыма, приятно пахло русской печью. – Красота… – невольно залюбовалась Юлия.  – Не говорите, – согласился ямщик. – Тут старуха с придурью живет, при ней домик-то разваливался. Но как год назад к ней Тарас Иванович подселился, так он тут все отделал – рукастый мужик… – Добрый человек?  – Добрый да озорной, – рассмеялся ямщик. – Да вы не бойтесь – хороший он. В окнах дома горел свет. Поддавшись его умиротворяющей мягкости, Юлия вылезла из саней, ступила на притоптанный снег и медленно пошла вперед. Калитка с узорами в форме то ли решеточек, то ли снежинок, отворилась перед ней с тихим скрипом. Дорожка к дому была гостеприимно почищена. На деревьях то тут, то там висели кормушки с салом, и вокруг них кружились, щебеча, крохотные синички. За ветвями скрывалась большая теплица и дремлющий под тканью огородик. Любуясь с заботой обустроенным хозяйством, что ныне мирно спало в зимнем спокойствии, Юлия прошла к крыльцу. Едва ступив на него, она уловила в воздухе приятный запах печеной картошки и невольно улыбнулась. “Дай бог доброго хозяина”, – подумала она и, взявшись за кольцо, постучала три раза.  Солнце зашло. Дом вернул себя приятно-зеленый цвет, синички немного притихли. В глубине дома раздались размеренные шаги. Юлия оправила шубу, проговорила про себя заранее выученную речь, полную расположения к хозяину дома. И теперь, когда она увидела его чудесный уголок, в груди ее поднялось искреннее сочувствие – если не к Матвею, то хотя бы к его дяде, что явно не мог оказаться дурным человеком. Изнутри раздалось невнятное, но беззлобное бормотание: – Ох, завала… Погодите, отворю… Юлия слегка нахмурилась: что-то знакомое почудилось ей в этой манере речи, но понять она не успела. Дверь медленно отворилась. Ласковый запах печеной картошки стал сильнее, и Юлия вдохнула его не без удовольствия, смешанного с завистью, и уже шагнула ближе к отворенной двери, как вдруг застыла, будто вкопанная. Несколько мгновений она смотрела непонимающе на хозяина дома, а затем пораженно прошептала: – Вы… Сначала она подумала, будто ей мерещится. Не было ни николаевской шинели, ни синего мундира, ни серебряной фурнитуры – не было рамки, в которой она привыкла видеть это лицо. Перед ней стоял простой мужик в широких штанах и косоворотке, подхваченной красным кушаком, с по-деловому закатанными по локоть рукавами. Усатый, лысоватый немного, с озорными глазами, румяными щеками и руками, одна из которых держала какую-то посудину с картофельным тестом, а другая по запястье была в этом тесте вымазана, Скуратович, а это все-таки был он, напоминал доброго деревенского мужика, но никак не жандарма.  Не в силах подобрать слов, Юлия глупо застыла в дверях. Скуратович тоже выглядел озадаченным. Пару мгновений карие глаза его задумчиво ощупывали фигуру женщины, и только затем привычная ехидная усмешка показалась под усами.  – Приятно, – протянул Скуратович, опираясь локтем на дверной косяк. – Обычно я к вам в гости езжу, а вот и вы ко мне добрались. Это какой важный повод должен был быть… Юлия сглотнула ком в горле и ответила очень тихо: – Ваш племянник трое суток лежит без чувств. Где-то застучал по дереву дятел. Улыбка сползла с лица Скуратовича. Он посмотрел мимо Юлии, затем вновь на нее, потом опять в сторону и, наконец, прищурившись, очень пристально стал ее рассматривать, будто прочитать пытался, что ей было известно и что она собиралась делать дальше. Но едва женщина открыла рот, чтобы объяснить все, Скуратович развернулся и потопал вглубь дома, бросив через плечо: – Ждите. Спустя минуту он вышел на крыльцо уже одетым и без посудины и, заперев за собой дверь, спросил непринужденно, кивнув сторону саней: – Ну как, подбросите?  Юлия молча кивнула. Скуратович как ни в чем не бывало прошел мимо нее и направился к саням, женщина вынужденно засеменила за ним. Шинели он не надел: облачился в скромный тулуп до колен и простую меховую шапку. Юлия в этом образе совершенно не могла его принять. Казалось, что ей снится курьезный сон. Но Скуратович, вполне настоящий, шагал вперед нее и бормотал в привычной манере: – Вот молодежь пошла – чуть что и без чувств валятся… Не дал, паршивец, драники допечь… Человек едва со службы пришел, уставший, а тут на тебе снова – езжай через полгорода… Эй, Андрюшка! – крикнул он ямщику, махая приветливо рукой. – Как поживаешь… И я не хвораю. Тебя, небось, заморозила эта баба?.. Забравшись в сани, Скуратович еще какое-то время болтал с ямщиком. Юлия, все еще пораженная, молча прислушивалась к их разговору и посматривала украдкой на Скуратовича. Тот дышал привычным легкомыслием, но она разглядела тут же уголек тревоги, что тлел в его глазах, и заметила, как подергивалась нервно его рука и как порой он теребил ус. Да и на Юлию он совсем не смотрел, хотя и сидел с ней плечом к плечу, будто бы нарочно отгородился от нее невидимой стеной.  Только спустя четверть пути, Скуратович вдруг спросил ни с того ни с сего: – Доктора звали? Юлия, застигнутая врасплох, кивнула. – И что сказал? – с напускным безразличием спросил Скуратович, натягивая на лоб шапку.  – Нервное, – ответила Юлия. – Так уж вышло, что мы серьезно поссорились… Скуратович впервые взглянул на нее.  – Из-за чего же? Юлия посмотрела за борт саней, на погружающиеся в сумерки поля, покрытые снегом. Вот так пусто было и в ее голове. Ответы, точные мелкие снежинки, кружились вокруг нее, но ни одного она не могла ухватить, а оттого совершенно не понимала, как вести игру дальше.  Ясно было только одно – ей и ее врагу придется вскрывать карты. – Это вы сказали Матвею шпионить за нами? – сдавленно спросила Юлия. Скуратович вздохнул с улыбкой, покачиваясь из стороны в сторону, и ответил невозмутимо: – Да. Юлию передернуло. Лицо молодого человека, искаженное нравственной мукой, возникло перед ее глазами. – Вы его заставили! – прошипела она.  Скуратович усмехнулся в усы. – А вот тут не угадали, – игриво сказал он, поворачиваясь к ней плечами. Юлия отсела, вжавшись в стенку саней. – Тогда обманули…  – Не-а! – Так он пошел на это по своей воле? – холодея, спросила Юлия. – Разумеется. Чувствуя, что снова дала втянуть в себя в какую-то дурацкую игру, Юлия зажмурилась и помотала головой. Все же уже начало складываться – внезапное их родство вполне объяснило бы метания Матвея, если бы он из родственных чувств или по принуждению пошел на обман, но теперь все вновь рассыпалось. Скуратович же не спешил ей подсказывать: сидел, щурился себе лукаво, ждал нового хода. Юлия почувствовала, что теряет сильную свою роль. И только один козырь еще оставался у нее – тот загадочный, но вполне человечный страх, что показался в глазах Скуратовича, когда она впервые сказала ему о Матвее. И когда он, стремясь поддеть ее, поинтересовался лукаво, не хочет ли она еще чего узнать, Юлия, набравшись смелости, спросила тихо, но напористо: – Вы любите его? Скуратович на миг замер. Лицо его приняло такое серьезное выражение, какого Юлия никогда не видела у него, взгляд прожег ее насквозь, и она почувствовала себя ужасно неловко. Но все это длилось считанные мгновения. И вот уже Скуратович повернул голову по ходу саней и усмехнулся невесело: – Дурында он тот еще… Неужто ничего не объяснил?  Юлия покачала головой. – Страдал, но молчал, – кивнул Скуратович, задумчиво смотря вдаль. – В ее духе… О ком шла речь Юлия спросить побоялась. Остаток пути они проехали молча, не глядя друг на друга. Когда мимо саней замелькали знакомые улочки, Юлии стало страшно. Ведь она везла домой Скуратовича – того самого, что догадался о Женином убежище, что должен был, по их расчету, со дня на день явиться с обыском, да и теперь мог воспользоваться возможностью… “Нет”, – отрезала Юлия. – “Он в штатском, без оружия, без сослуживцев, в меньшинстве… Не решится, даже если Матвей выдаст ему что-то еще”.  Но тут случилось нечто странное. На одном из поворотов Скуратович наклонился к ямщику и протянул ему помятую бумажку.  –Ну-ка дружок, заверни другой дорогой. Так, чтобы мы к дому не от города подъехали, а от леса.  – Так там идти далече придется по снегу, – откликнулся ямщик.  – Ничего, не развалимся… А бумажка для того, чтоб если кто спросил, кого ты вез, ты ответил – только барышню. Понял, дружок? Ямщик озадаченно кивнул и принялся поворачивать лошадей. Юлия посмотрела на Скуратовича с ужасом, а затем перевела взгляд на темнеющую впереди полосу леса. Смеркалось. Если бы не белеющий повсюду снег, было бы совсем уже темно. Людей на окраине города не было, где-то вдалеке ухала сова. И в этой жути ей нужно было идти окольным путем через сугробы и не то что с врагом, а с человеком, чей образ с каждой минутой становился все более непостижимым.  Сани остановились у кромки леса. Вдалеке через поле и кусты горели окна первых домиков, в числе коих пылало ярким костром на фоне темно-серого, тяжелого неба и гнездо Горихвостовых. Юлия смотрела на него, как на недостижимый маяк в морской дали, и чувствовала, что то был лишь мираж. Что стоит ей шагнуть с тонущего корабля в бездну снегов, и она окажется в ловушке, что ее утащит пучина… – Я могу доехать до дома по дороге? – тихо спросила она. – А вы дойдете… Скуратович, что уже спрыгнул вниз, покачал головой и протянул ей руку. – Нет. Откуда мне знать, каких глупостей вы успеете наделать. Сглотнув, Юлия проигнорировала руку и с достоинством сошла на снег. Но стоило ей увидеть впереди сугроб, что был ей по пояс, смелость улетучилась. – Как я дойду в сапожках?  – По насту, как еще. Вы ж как перо легкая, выдержит он вас.  Скуратович еще раз предложил Юлии опереться на его руку, и в этот раз она не отказала. Ругаясь про себя всеми словами, она подняла ногу и неуклюже вскарабкалась на сугроб. Толстый наст заскрипел угрожающе под ее сапогами. Скуратович влез следом. Только вот он, будучи раза в два Юлии больше, под корку снега тут же провалился, но все равно двинулся вперед, пробираясь через сугробы. – К чему это все? – устало спрашивала Юлия. Как неразумный утенок, она семенила за Скуратовичем на цыпочках, боясь сделать неосторожный шаг. – Почему нельзя было просто зайти с улицы?  – Вокруг вашего дома все кишит шпиками – нанятой Обнорским шпаной, – отзывался Скуратович, с уверенностью ледокола разрезавший сугробы. – Приду в открытую – тут же узнает… – А меня должны заботить ваши интриги?  Скуратович ее возмущенный вопрос оставил без внимания.  За время пути совсем стемнело, но и облака разошлись. Свет луны отражался от снега, подсвечивая дорогу, а уже совсем близко горел приветливо окнами дом Горихвостовых. Добравшись до очищенного участка, Юлия с облегчением спрыгнула с сугроба. Скуратович, белый по пояс, вылез за ней и, будто пес, порезвившийся в снегу, принялся отряхиваться. Юлия ждала его, прыгая с ноги на ногу и растирая в муфте замерзшие руки. На Скуратовича она старалась не смотреть. Разглядывала вместе этого ясное ночное небо, усыпанное звездами. – Вы заберете Матвея к себе? – спросила она, рассматривая луну. Скуратович усмехнулся. – А надо ли? – Надо. Он предал нас всех – ему не место в этом доме.  Скуратович оторвался от чистки тулупа и посмотрел на Юлию снисходительно. – Давайте его для начала в чувство приведем, а там уж решим. Юлия неохотно кивнула. Весь ее план развалился, она совершенно не понимала, что происходит, и вынуждена была слепо подчиняться этому странному человеку. Через заднюю калитку и черный ход она тихо провела его в дом. Поднимаясь по лестнице, Юлия раздумывала над тем, кто и как в ее доме воспримет такого гостя, и вдруг вспомнила о Ларисе. Надежда на сильное плечо затеплилась в груди. Да, ныне подруга ее была не в самом лучшем состоянии, но может хоть она со своими познаниями в конспирации помогла бы Юлии понять, что за чертовщина творилась. А в случае, если Скуратович с Матвеем решили бы пойти в атаку, защитить их обеих – о том, что у Ларисы было оружие, Юлия точно знала.  Пока Скуратович грузно поднимался по лестнице, она постучалась к Ларисе в комнату. Но ей не открыли. Наклонившись, Юлия заметила, что света под дверью не было, и чертыхнулась про себя.  “Ну хоть нервничать ей не придется лишний раз”, – подумала женщина и обернулась на звук шагов.  Едва Скуратович поднялся, прямо навстречу ему вышла с тазом и кувшином в руках Настасья. Перепугавшись, она вздрогнула, неожиданно тонко пискнула, едва не разлив воду, и тут же сбежала вниз по лестнице, взглянув на Юлию напоследок полным тревоги взглядом. Та улыбнулась Настасье ободряюще и кивнула в знак того, что все было в порядке, хотя успела поймать себя на мысли, что хотела бы видеть любимую старушку рядом с собой. Вот только Скуратович на то явно не согласился бы. Оглядевшись на этаже, он потрогал задумчиво косяк двери, что вела на лестницу. – Запирается? – спросил он. Юлия призадумалась – у нее всегда было столько жильцов, что дверь эта не запиралась никогда. Перебрав кольцо с ключами, она отыскала один, покрывшийся ржавчиной, и когда Скуратович, тужась, задвинул дверь, что спала много лет, а теперь едва согласилась с недовольным скрипом поработать, заперла ее тугой замок.  – Чтобы точно гости не нарисовались, – пояснил Скуратович. – А теперь – ведите.  – Для такой язвы вы уж слишком боитесь Обнорского, – процедила Юлия, раздраженная тем, что из-за тайны Жени вынуждена была играть под дудку этого человека. Скуратович же только ухмыльнулся в очередной раз и ответил: – Вам бы и вам советовал его бояться. А то если б не я, он еще три назад вашу девочку сцапал, да и вас заодно. Юлия, что уже успела открыть дверь в комнату Матвея, замерла и вздрогнула всем телом. Скуратович взглянул на нее многозначительно насмешливым, жутковатым взглядом, снял шапку и, оттеснив женщину в сторону, шагнул вперед. Юлия, чувствуя, как руки и ноги отнимаются от страха, качнулась за ним.  Выходит, все было правдой. Скуратович победил и даже не пытался этого скрыть. Вот только к чему медлил, к чему продлевал предсмертную агонию… Юлия взглянула на его холеное лицо, напоминающее вечно улыбающуюся блестящую маску, с отвращением и ужасом. Как он мог играть так незнакомыми людьми, своим племянником? А главное – ради чего? Высокого поста? Недовольной физиономии Обнорского? Или чистосердечного садизма?.. Юлии встала у стенки, тяжело прислонилась к ней горячим лбом и протянула Скуратовичу лампу. Тот поставил ее на тумбочку, а сам сел у изголовья кровати, взглянув на белое, как саван, лицо племянника. Матвей же лежал недвижимо на спине. Лишь грудь его едва вздымалась, будто ослабший дух рвался наружу из опостылевшего ему тела. Скуратович протянул руку к голове юноши. Юлия, в чьей груди тут же поднялась волна отвращения, дернулась ему наперерез, но застыла, заметив вдруг странное выражение, что преобразило совершенно привычное лицо. Маски больше не было. Лицо Скуратовича вдруг покрылось печальными морщинами, весь он поник, брови его сошлись вместе и глаза заблестели в мягком сожалении и какие-то слова беззвучно родились на дрогнувших губах. Большая рука, что так часто лежала на ножнах или рукоятке револьвера, бережно коснулась каштановых волос юноши.  Точно завороженная, Юлия шагнула ближе, изучая произошедшую перемену. И тут взгляд ее соскользнул случайно ниже, на тумбочку, где за лампой стояла фотография. Образ матери Матвея возник в ее голове, и она поняла, поздно и глупо: “Так вот почему мне хотелось, чтобы она улыбнулась…” Не прерывая личной сцены, Юлия тихонько обошла Скуратовича, взяла фотографию и взглянула на нее еще раз. Если бы не пол и возраст, они – Скуратович и мать Матвея, очевидно, его сестра, – были бы похожи, как две капли воды. И как она только не поняла сразу… Думала ведь, что мать Матвея тоже полячка, но сам он о том не говорил. Юноша говорил только об отце, тезке их загадочного Коваля… Скуратович тем временем проговорил тихо, ероша пальцами волосы племянника: – Ну чего ты раскис, дурында? Пора и честь знать… Перепугал тут всех. Матвей слегка поморщился, сердце Юлии дрогнуло. – Давай вставай, – уже настойчивее произнес Скуратович. – Злой дядька пришел, сейчас по тыкве схлопочешь. – Дядя…  Медленно, щурясь от света, Матвей открыл глаза. Юлия, затаив дыхание, прикрыла лампу рукой. Привыкнув к полумраку, Матвей посмотрел перед собой полным муки взглядом. И тут он, казавшийся совсем слабым, с нечеловеческой быстротой поднялся, подался вперед, обнял Скуратовича худыми руками и зарыдал, спрятав лицо в его груди. Дядя же его озадаченно застыл на миг, а затем неловко обнял племянника в ответ. – Не реви, – строго сказал он. – Рева-корова… Ну чего ревешь? Ну оплошал, бывает… – Не потому… – всхлипывая, произнес Матвей. – А с чего тогда? Неужто барышне совестно стало лгать? Матвей промолчал. Скуратович, гладя его по спине, взглянул на застывшую от смущения Юлию, будто говоря: “ну что с ним поделаешь?” А затем с силой отодрал Матвея, всего красного и зареванного от себя, и, смотря ему в глаза, произнес спокойно: – Ты во благо лгал, так что сопли утри и успокойся.  Матвей посмотрел на него умоляюще, а затем смущенно выглянул на Юлию.  – Я вас напугал… – пролепетал он, будто каялся. – Я не мог всего сказать… И тут он посмотрел на дядю, и лицо его озарилось надеждой. Он схватил его за руки, будто только заметил, и прошептал горячо: – Ты здесь! Значит, все расскажешь?! Значит, не нужно будет больше… – Еще не знаю, – отрезал Скуратович. – Но рассказать придется, иначе нас отсюда не выпустят… Он многозначительно посмотрел на Юлию. Та непонимающе повела плечом. – И кто вас удержит? – нервно усмехнулась женщина, все еще не пришедшая в себя после истерики Матвея. – Неужели я? – Вы, – кивнул Скуратович. И еще до того, как следующие слова сорвались с его губ, Юлия заметила озорные искорки в их уголках. – А еще рыжая девочка с косоглазым мальчишкой.  И не успела Юлия разыграть непонимание, как он добавил: – Зовите-ка их сюда – вместе поговорим… Юлия скрестила руки на груди и с места не сдвинулась. Сердце ее застучало очень быстро, но она посмотрела на Скуратовича, такого странного в простой рубашке, но все еще насмешливо-опасного, и страх затвердел в ее груди. – Если вы думаете, что я прячу кого-то – ищите, – произнесла она. – Помогать не стану. Скуратович посмотрел на нее почти ласково, как на непослушного ребенка. – Юлия Лавровна, довольно уже комедию разыгрывать. Вы же на этот этаж их перепрятали, не ошибаюсь? Найти труда не составит… Словно загнанный в угол зверь, Юлия осмотрелась по сторонам, точно надеясь, что родные стены подскажут ей выход. Но перед ней сидел Скуратович, с ним оправившийся от потрясения Матвей и даже если она захотела бы избавиться от них силой, ей нужна была помощь…  “Скрутим их втроем, а потом ребята сбегут”, – отчаянно думала она. – “А я уж ладно – тюрьма так тюрьма…” На миг Юлия закрыла глаза, а затем взяла лампу и пошла открывать дверь. Скуратович и Матвей, которого шатало немного из стороны в сторону, последовали за ней. Очень долго она возилась с замком – тянула время, чтобы ребята точно услышали ее, а затем медленно открыла дверь, шагнула в комнату Осипа и проговорила громко и твердо: – Я не одна! Нужна помощь! Вадим тут же выскочил из темного угла. Едва увидев Скуратовича, он схватил стул и бросился наперерез, грозно замахиваясь. И он уже почти обрушил на голову врага свое оружие, как вдруг откуда-то из-под кровати раздался окрик: – Стой! Вадим в последний миг увел стул в сторону. С полным непонимания видом, юноша ушел в оборону, выпятив стул ножками перед собой, и озадаченно посмотрел на Женю. Та же выбралась из-под кровати, бросилась на глазах у застывшей Юлии к Скуратовичу и… обняла его. У Вадима от изумления стул выпал из рук. Юлия почувствовала, что вот-вот грохнется в обморок, и опустилась обессиленно на кровать Осипа. Скуратович же, едва не получивший стулом по голове, осторожно обнял девушку в ответ. А Женя, отстранившись, улыбаясь так широко, как она не улыбалась еще ни разу, обернулась к изумленным товарищам, схватила за руки сначала Юлию, потом Вадима и улыбнулась, едва не плача. – Мы спасены! – прошептала она порывисто. – Коваль здесь! Наконец-то… В глубине дома раздался бой часов. Юлия посмотрела на Скуратовича. Тот посмотрел на нее.  Все было кончено. Но чем – знала лишь загадочная улыбка.