Коваль. I

Время катилось неумолимо к полудню века. Среди сосновых лесов Гродненской губернии, среди золотых полей, рек и озер, гладких и ясных, словно зеркала, простиралась в зеленой низине большая деревня – Маковка. На холмах же, что обрамляли ее, стояли друг против друга два господских дома. Один, двухэтажный, с высокой крышей, выстеленной красной кровлей, побеленными стенами, колоннадой, украшавшей крыльцо, окруженный мощными клёнами, принадлежал графу Казимиру Поплавскому. Другой же – серый, одноэтажный с деревянной двускатной крышей, кое-где подбитой сеном, немного покосившийся, наполовину нежилой и без стыда показывавший это выставленными рамами, должен был вот-вот достаться в наследство полковнику Скуратовичу. Пусть тот и жил давным-давно на одно жалованье, гордость бедного дворянина, что воплощалась в сухой фигуре его старухи-матери, заставляла его до последнего тянуть с продажей деревень и родового гнезда. И пока последнее принадлежало служившему на Кавказе[1] полковнику, здесь, в промерзшем от сквозняков доме, сидели за уроками двое его детей, оставленных на воспитание бабушки – Елена и Тарас Скуратовичи. С ранних лет Тарас знал прекрасно историю появления их на свет, и давно уже не смущался ее. Когда-то давно отец его, уже тогда почти разорившийся и только начинавший службу, женился по расчету на тяжело больной девушке. Детей у них не было, как и здоровой супружеской жизни. Отец же был молод, горяч, владел крестьянами, и уже очень скоро одна из деревенских девушек, бойкая и полнотелая красавица Олеся, обнаружила вдруг, что ждет от барина ребенка. Мать Скуратовича, женщина сухая, строгих правил, была в ужасе, но еще более она боялась не дожить с больным сердцем своим до внуков и, смотря на полумертвую невестку, решилась на отчаянный шаг. Полгода она заставляла бедную женщину прикидываться беременной, пока Олеся изо всех сил, чтобы не быть сосланной, утягивала живот, и когда дело разрешилось, рожденные дети переданы были на воспитание в дом Скуратовичей. Во только скрыть ничего не вышло. Родилась двойня, живот Олеси, какой бы не была она пышнотелой, был виден за версту, да и слухи ходили. И жена Скуратовича, не вынеся позора, не в силах смотреть на плоды мужнего предательства, узаконила детей, а на следующий день скончалась тихо в постели. Муж же ее, совсем растерявшийся от нахлынувших бед, походил с месяц призраком по дому и уехал с концами на Кавказ, оставив детей на свою мать.  Тарас бабушку любил, но боялся. Сухая и строгая, вечно преследуемая призраком греха, она делала все, чтобы вытравить из внуков “деревню”. По утрам Тарас и Лена сидели вечно за уроками под ее бдительным присмотром, потом обедали с соблюдением все манер за полупустым столом, где приборов было больше, чем еды. Но вот после полудня старый организм давал слабину, и до ужина бабушка засыпала мирно в своем кресле, будучи уверенной, что внуки ее тоже находятся в постелях. Но в это время Тарас уже подсаживал сестру, чтобы та вылезла из окна, и оба они, заговорщически хихикая, убегали в деревню – в совершенно другой мир. Как бы не грозилась бабушка, Олесю отец выслать запретил, а вместо этого выдал ее замуж за пузатого, как самовар, но удивительно тихого и простодушного трактирщика по имени Мирон. Трактир его был гордостью деревни – самым жарким, самым громким, самым душистым во всей округе. Будучи умом своего дела, быть душою его и голосом Мирон отводил жене, что всегда толкалась меж мужиков, занимала их разговорами, байками и петь обожала сильным своим голосом. Никогда меж супругов не возникало ссор – дело их шло, как по маслу, рождались дети, и даже старая история с помещиком Скуратовичем не то что не поминалась лихом, но и напротив, еще больше радости приносила в горевший светом и манящий запахами домик, ведь близнецы всегда были в нем желанными гостями. Днем, когда Тарас и Лена бывали здесь, крестьяне трудились в полях и трактир пустовал. Олеся с Мироном мирно занимались готовкой, пивоварением, уборкой и с радушием принимали у себя маленьких Скуратовичей. Историю их появления на свет знали все, но ни Тарас, ни Лена ничуть не стеснялись: их, вечно хохочущих и шкодничавших, любила вся деревня. Оба круглоголовые, крепкие, вечно улыбающиеся, с пышными каштановыми волосами и огромными глазищами, они были как две капли воды, или масла скорее, похожи друг на друга с одной только разницей: один был мальчишкой, а другая – девчонкой.  Семейное гнездо для Лены и Тараса было местом скрипеть пером и сопеть в постели, и только за порогом его начиналась жизнь. Еще лет с шести-семи, едва бабушка засыпала после обеда, они, схватившись за руки, скатывались по склону холма и бежали к матери. Дома у нее Лена и Тарас уплетали ароматные драники, которые мастерски пек Мирон, пили холодный квас, слушали причудливый просторечный говор гродненского края, а главное, чувствовали наконец биение жизни.  – Бобрики вы мои, – приговаривала ласково Олеся, сжимая детей в объятьях. – Крепкие у меня, хорошие… Ты давай-давай, корми их хорошенько, – говорила она Мирону. – Вон какие растут боровички… Мирон добродушно улыбался, переминая огромными руками картошку.  – Как на дрожжах растут – не налепишься и не наваришься на них, – смеялся он. – Давайте, помогайте, голубчики! Тарас и Лена за дело брались с удовольствием: чистили, кто быстрее, картошку, мазали друг другу лица тестом, а затем, с вытянутыми в творческом порыве языками лепили кругляшки, что в печи превращались в сочные ароматные драники. А потом в громкой толпе трактира поедали их с холодной сметаной, облизывая пальцы и смотря довольно друг на друга, словно два отражения.  И как же сложно было в детстве понимать, двое их было или один? Уж слишком они были одинаковыми – шабутными, крепкими, вечно хохочущими, порой даже мысли у них совпадали. Лена хотела сказать одно, Тарас подхватывал тут же ее мысль, и речь их, когда они что-то рассказывал, сливалась так, будто щебетал один человек. Стоило им в шутку поменяться одеждой, спрятать косы с остриженными волосами, и никто, даже мать, не мог их различить. – А ведь хорошо так на свете жить, – сказала однажды Лена, болтая ногами над ручьем. – Вот соскользну я теперь, разобьюсь, а ты останешься. И все равно я не пропаду. Будешь ты по улице бежать, кто-то повернется и подумает: вон, Ленка бежит… Я-то помру уже, а для него как бы и нет… – И куда ты помирать собралась? – смеясь, спрашивал Тарас. – Мы завтра на речку идем карасей ловить, забыла? – И правда! – отвечала Лена. – Значит, послезавтра помру! Все то были шутки – Тарасу невозможным казалось, чтобы из двоих вдруг остался один. То было все равно, что лишиться отражения – немыслимо, а значит, и думать о том не стоило. Да и не будь Лены, с кем бы ему тогда шкодничать, бегать по лесам, строить шалаши из сосновых ветвей, из рогаток стрелять, лазить по яблоням? Вот порой останавливался он, смотрел задумчиво вдаль, чувствовал неясную тоску в груди – а тут как сестра засмеется рядом, вот веселье и вернулось! И так радостно было смотреть глаза в глаза, будто бы замыкая бесконечный зеркальный коридор, где только место что бездонной юности и счастью!.. Маленькая деревня была для них райским садом. Но время шло, приближались перемены. Как-то раз, когда Тарас с Леной строили в лесу из сосновых веток шалаш, играя в партизан двенадцатого года, что брали наполеоновский лагерь, их там выловила неожиданно проснувшаяся до ужина бабушка. Это был первый раз, когда мир дворянских детей, где им приходилось заниматься со скучными учителями, одеваться в тесные костюмчики, учиться манерам и узнавать потихоньку, как шли дела отца, вторгся в их законную половину дня. Тарас поначалу расстроился, но как узнал, для чего его искала бабушка, не на шутку перепугался и пошел за ней с миром. Оказалось, что деревню их отец, находившийся на войне, распорядился продать. Дела у семьи с хозяйством шли все хуже, а полковнику на что-то срочно понадобились деньги, и теперь все крестьяне, включая Олесю с Мироном, росчерком Тараса, что подписал договор, перешли во владения их соседа – графа Поплавского. В тот вечер в первый раз длинная фигура на коне возникла мрачной тенью посреди деревни. Казимир Поплавский был затворником, но за владениями своими следил зорко. Раз в неделю на закате он, весь в черном, как монах, с острой бородкой, под робкими взглядами жителей объезжал деревню на вороном коне, обводил ее мрачным взглядом и, никому не сказав не слова, удалялся в свою усадьбу. В деревне нового хозяина невзлюбили мгновенно, и каждый нашел для того свою причину: кто-то не рад был тому, что пан теперь вечно будет рядом, кому-то не нравилось повышение податей, кто-то не хотел идти рубить лес и строить печи для выплавки угля, предпочитая свое хозяйство панскому, а кто-то боялся лишь его суровой таинственности, инаковости, что усугублялась польскими корнями.  – Вот уж дали пана вместо барина, – беззлобно, но с тревогой ворчал Мирон. – Он по-нашему говорит так, что не разберешь. Да и куда ему, с делами своими, понять, чем народ на Белой Руси живет? Лучше бы ты, Тараска, нами потом владеть стал. Ты-то из нашего теста, родного… Тарас, десятилетний помещик, от этих слов сразу приосанивался, и говорил важно, со знанием дела: – И сам он мрачный такой, косный. Точно тиранить будет, а бы не стал. – Кишка тонка! – смеялась над ним Лена, а потом добавила серьезно: – А мне кажется, он безобидный. Грустный просто какой-то… А до деревни ему хоть дело есть, не то что батюшке… Тарас, опущенный немного, нахмурился – это был первый раз на его памяти, когда они с сестрой в чем-то не сошлись. Но еще больший удар последовал дальше: напомнил о себе отец. На деньги, вырученные с продажи деревни, он устроил Тараса в Брестский кадетский корпус. Решение это было компромиссом между отцом, что желал для сына военной карьеры, и бабушкой, что никогда не отдала бы внука учиться бог знает куда из дома, но рада была, что тот наконец перестанет совращать гулянками в деревне сестру. Тарас и Лена же поверить не могли, что их разделят. Накануне отъезда Тараса они сидели вечером в трактире, как в воду опущенные, лоб ко лбу, и, как бы не пытались Олеся с Мироном их растормошить, выглядели полумертвыми. – Ну как я без тебя? – причитала Лена. – Будто бы полдуши отрезать хотят.  – Я вернусь еще, – пытался успокоить ее Тарас. – Следующим летом… – Это же сколько ждать! – Лена закрыла лицо руками. – И так каждый год… – А ты представь, что я здесь, – говорил Тарас. – Я же – это ты, а ты – это я. Ты в стекла смотри и представляй, что это я за тобой бегу, только в юбке! – В юбке! – Лена рассмеялась, схватившись за живот. – И правда! Я за тебя везде-везде бегать буду! И тут бывать, и драники есть! Кадетам, наверное, драников не дают… И кваса тоже… Она вновь начала щебетать, как ни в чем не бывало. Тарас смотрел на нее с улыбкой: сестра была жуткой болтушкой! И может быть, если где-то она будет болтать вот так вот живенько, то ему в кадетах будет не так уж и тоскливо, ведь часть его души всегда будет тут, в родной деревеньке… Год в кадетском корпусе тянулся бесконечно. Дисциплина, муштра, строго обязательные занятия и общество дворянских сынков, что совершенно, по мнению Тараса, не умели веселиться – все это превращало дни в года, а Тараса из десятилетнего мальчика – в одиннадцатилетнего старика. Иногда он, прям как бабушка, даже засыпал посреди уроков, и тогда ему снились верхушки сосен, тонущие в голубом небе, заливистый смех сестры и беззаботные дни, когда можно было по полдня носится по полям, объедаться блинами и спать в трактире на печке. Каждое утро, застегивая перед зеркалом форму с бесконечными крючками, он смотрел себе в глаза, обводил взглядом овальное лицо, представлял его в обрамлении косичек и невольно думал, что где-то далеко он прямо теперь резвился в снегу и громко хохотал.  Но была в его заключении и радость, ведь лета Тарас ждал с нетерпением, а когда наконец миг свободы настал, когда он вывалился из повозки на песчаную дорожку у дома, когда обнял сестру и поцеловал сухую щеку бабушки, встретился с Олесей и Мироном, когда прислуга и деревенские радостно приветствовали его, почувствовал себя вернувшимся с войны героем, о коих так любил читать. И старый дом, и деревня, и сестра – все казалось ему таким родным и наивным, что он невольно приосанивался, напуская на себя таинственность, и рассказывал с важностью о порядках кадетского корпуса. Лена, накручивая косички на кулаки, слушала его с раскрытым ртом. – Сурово у вас там, – говорила она, когда близнецы валялись как в старые добрые на ковре из иголок и рассматривали верхушки сосен, тонущие в голубом небе. – Прогуливать нельзя, форму пачкать – нельзя… Это же и не побегаешь лишний раз… Как ты только со скуки не помер? – Ты за нас обоих веселилась, – улыбнулся Тарас. Лена засмеялась, подкидывая вверх пухлыми ручками фонтаны сосновых иголок.  Летние дни потекли, как и прежде – в играх, беготне и суете трактира. Как ни боялся Тарас, что за год его плена что-то переменится, все осталось по-прежнему: Олеся все также улыбалась и пела песни, стряпня Мирона ничуть не остыла, Лена, такая же веселая дурочка, рвала его на подвиги – они и по крышам лазили, и коней в шутку воровали, и до ночи объедали черничные кусты в лесу. Но вот сам Тарас порой останавливался, будто выдыхался. Тогда он смотрел на сестру со стороны, слушал ее смех, и ему казалось, будто мир стал площе, будто его, Тараса, лишили лишней пары глаз… – Ты мне каждую неделю пиши, – обеспокоенно говорил он сестре перед новым отъездом. – И веселиться за меня не забывай! Та не замечая его настроения, но сама едва сдерживаясь, чтобы не зареветь, закивала молча. И когда они обнялись на прощание, Тарас впервые, наверное, почувствовал на себе тяжесть другого тела и напугался до глубины души. И с каждым летом было все хуже. Дом и корпус в жизни его постепенно поменялись местами: первый стал далеким воспоминанием, а второй – основой жизни. Он привык к товарищам, стал ходить по гостям, участвовать в забавах, строить с другими кадетами снежные крепости и веселиться не хуже, чем в деревне, но уже по-мужски. И когда в домах своих друзей он, уже двенадцатилетний, знакомился с маленькими барышнями в кружевных платьицах, что играли на пианино, наряжали кукол и говорили по-французски, а на улице гуляли только с нянями, и то до калитки и назад, какое-то смущение поднялось в нем. Новые впечатления заполняли грудь, и в ней становилось тесно. Когда Тарас приезжал домой на лето, с каждым разом он все сильнее чувствовал неловкость. Его сестра, хохотушка, что едва усваивала светские манеры, оставаясь все таким же бесенком, что носилась по улицам, пачкала ботинки, куклам предпочитала луки из ивовых ветвей и не то что по-французски не выражалась, но и русский коверкала на манер местных крестьян, сыпля просторечиями, начала вдруг раздражать его. Тарас смотрел на сестру, на себя же в юбке, и представить не мог, как он, уже почти офицер, мог бы вот так носиться сломя голову. Задумываясь глубже, он, конечно, одергивал себя, вспоминая о счастливом детстве, но Лена его невольное раздражение все равно чувствовала. – Ты стал будто каменным, – говорила она обиженно, когда они на третье или четвертое лето сидели в кухне трактира. – Совсем тебя там отмуштровали… – Что поделать, – отвечал Тарас, морщась невольно от того, как сестра коверкала слова. – Я там по году живу, а здесь всего ничего… – Да брось ты его, Ленка! – ласково говорила Олеся, замешивая на пироги тесто сильными руками. – Ничего он не каменный, просто попривыкнуть надо к дому – он же у нас будущий генерал! Тарас неловко улыбался, радуясь тому, что никто, кроме сестры, перемен в нем не замечал, вот только сам он их видел. К крестьянам, уже не своим, но все еще родным, он стал относиться иначе – как добрый кадровый вояка-патриот, что силу питает из народа. Местные его отеческого снисхождения не замечали, тем более что для роли такой Тарас был больно юн, но ему нравилось, как крестьяне, что когда-то принадлежали его отцу, самого его встречают с почетом, какой не снился не служившему Поплавскому. Поэтому радушие местных Тарас сносил без спеси, и только Лена вызывала у него смешанные чувства. Но все было терпимо, а особенно худо развернулось лишь тогда, когда между ними пролегла одна длинная тень.  Граф Поплавский был из тех людей, что, казалось, никогда не были молоды и никогда не любили. А посему, когда Тарас на пятое лето приехал в город уже почти юношей, первой же вестью ему рассказали о том, что у графа нежданно появился сын. Конечно, возник тот не из воздуха, но слишком уж невозможно было представить, чтобы у Поплавского, никогда не заговаривавшего ни о чем, кроме дела, и не спускавшегося на улице с лошади, вдруг появилось, как у простого человека, естественное продолжение. – Поговаривают, – таинственно шептала Лена при свечах, – что  графу сына русалки принесли. И сам он весь бледный-бледный, будто мертвец…  – Да брось ты, Лена, – беззлобно шикал на нее Мирон, оглядываясь, чтобы никто слов ее в господскую сторону не услыхал. – Учился он в Варшаве, а теперь и приехал – вот и разгадка. Вы к панам этим не лезьте, а то еще нарветесь…  – Это еще куда нарвемся? – грозно спрашивал Тарас. – Что они сделать могут? Аль пороли кого? – Бывало, – отвечал Мирон. – Да и не больно они нас любят. Граф хоть по-нашему говорит, а сын его – только по-полячьи. Нос от нас воротит… Тарас оглядывал трактир: вот сидели люди, добрые люди, веселились, крестились, пели, пили, сияли глазами и грел комнату красными щеками. И злость поднималась в нем – чего не нравилось этим панам? Не чувствовали они разве прелести этого народа, детей широких низин? В такие минуты народный дух, впитанный со стряпней Мирона и запахом сена, заставлял гнев бурлить в груди Тараса, смешиваясь с привезенными из города впечатлениями. Еще в кадетском, бывая порой в городе, он невольно стал замечать в себе подозрение к полякам – те обычно держались особняком, переходили чуть что на свой язык, посещали отдельные церкви и вели себя так, будто готовили какой-то заговор. Да и отцы товарищей, на мундиры которых он с почтением заглядывался, многие повоевали против повстанцев двадцать лет назад[2] и с тех пор часто отзывались о них если не ненавистью или презрением, то с неприязнью точно. Один из его приятелей и вовсе лишился в той резне старшего брата, и теперь в их семье кровавый ноябрь вспоминали с праведным гневом. – Все поляки – гордецы, – говорил зло и глухо товарищ Тараса. – Это они теперь сидят смирно, но чуть ослабнет хватка – тут же выскользнут гадюкой. И все из уязвленной гордости – никто им ничего не делает, да только унизительно им без королька своего да сейма жить и на верном языке толковать. Вот и бесятся, окаянные… Мой брат хотел бы погибнуть, борясь с настоящим врагом, а не с этой грязью… Когда старший Скуратович изредка появлялся дома, Тарас и его расспрашивал о соседях. Дряхлеющий генерал, вся жизнь которого отдана была Кавказу, про каких-то поляков и слышать не хотел, но фамилия Поплавских вызывала у него бессильное презрение. – Богатеи, ни дня не служившие, – говорил он сухо. – Деньги как на блюде им подаются, а они все недовольны… – Поплавские хозяйством занимаются, – с напором возражала ему бабушка. – И тебе следовало бы… – Пока родина зовет, дворянин должен служить, – возражал отец, смотря гордо и прямо перед собой. – Хотя пусть эти беспризорники, коли своей родины не уберегли, ковыряются в земле… Глухое презрение ко всему польскому, что тянулось из самых разных мотивов, витало в воздухе, и Тарас невольно его впитывал. А потому, когда впервые увидел младшего Поплавского и услышал, как тот, заметив его, что-то шепнул тени отца по-польски, произнес с вызовом: – Вы на Белой Руси, паны, – извольте на ее языке говорить.  Лена, что стояла рядом, побледнела и взглянула с ужасом на младшего Поплавского. Тот же повернулся к заходящему солнцу и взглянул на Скуратовичей. На его лице, длинном и точеном, с пробивающимися усами и гордым горбатым носом, не дрогнула ни одна жилка. – Земля эта принадлежала Речи Посполитой, – спокойно сказал он по-русски, буравя Тараса темными глазами. А затем добавил по-польски: – И говорить я буду так, как душам моих предков угодно.  Тарас, худо знавший польский, не сразу его понял, а когда смысл слов дошел до него, было поздно – оставшийся безмолвным граф и сын его уже повернули лошадей. О выходке Тараса в деревне говорили с опаской, сам он сердился на себя за нерасторопность, ожидая с нетерпением новой стычки, и только Лена была необычно спокойна. И когда Тарас спросил ее, отчего так, она ответила задумчиво: – Оставь его. Видишь же, что у него своя правда… – Какая правда? – вспыхнул Тарас. – Они людей русских убивали, земли наши хотели отобрать, а теперь даже от языка плюются – и что же, правы они? – Не говорю я, что они правы, – смотря вдаль, на холм, где стояла усадьба, отвечала сестра. – Просто ты его не убедишь – смирись.  Тарас бы и смирился, но эта стычка, как мелкая, но противная заноза, застряла в его сердце. И тем дальше впивалась она, чем отчетливее деревня понимала, что скоро человек, ставший его врагом, получит в свои руки родную деревню. Фигура графа Казимира с каждым днем все усыхала, а за его спиной, как тень на закате отцовской жизни, удлинялась и удлинялась с каждым месяцем и годом фигура его наследника – Александра Поплавского. Все чаще Тарас на летних побывках видел его на заготовке леса или у углевыжигательных печей; иногда, гуляя с сестрой под соснами, наблюдал как он с ружьем в руках и парой борзых охотился на местную живность. В такие минуты Тараса так и подмывало что-нибудь сказать этому высокомерному богатею, но Лена всегда удерживала его. Он даже предлагал ей устроить какую-нибудь шутку, какие они любили делать в  детстве над бабушкой, но та отнекивалась.  Тарас удивлялся ей. Им стукнуло обоим по шестнадцать лет, из хохотушки Ленки сестра превратилась в крупную, но статную девушку с двумя пышными косами и овальным ласковым лицом, что в минуты радости сияло улыбкой. Но вот уже долгое время вся она была какая-то задумчивая, нервная. Тарас уже подумал было грешным делом, а не влюбилась ли она в кого. Но когда однажды, когда они болтали вдвоем ногами, сидя на высоком мостике через реку, и ели из кулька напеченные Мироном драники, Тарас спросил напрямую, не стряслось ли чего, Лена посмотрела на него так, будто он не понимал очевидного, а затем взглянула в воду и кивнула на их отражения, очень четкие в спокойной воде.  – Ты меня презираешь, – с надрывом сказала она, и это слово, столь не шедшее ее речи, что напитана была деревенским духом, глубоко ранило сердце.  – Неправда, – сконфуженно произнес Тарас.  Лена не ответила, поднялась молча с бортика. Тарас подумал уже, что та теперь пойдет домой, но она вдруг остановилась, взглянула еще раз воду и проговорила, не ему даже, а будто своему отражению: – Вот хорошо было бы снова быть вдвоем… И тут, перемахнув за мгновение через перила, неожиданно ловко для себя, она полетела вниз. У Тараса сперло дыхание: он лишь он смотрел в ужасе, как сестра разбилась о воду, взметнув вверх брызги, не в силах сдвинуться с места. Какими бы не были они сорвиголовами, одну слабость все же имели – ни один из них, полноватых, с короткими руками и  ногами, не умел хорошо плавать.  Тарас заметался из стороны  в сторону, не зная, что делать: прыгнет – помрет вместе с сестрой, побежит за помощью – может и не успеть! И пока голова его раскалывалась, откуда ни возьмись под мостом возник человек. Рассекая руками воду, он вмиг доплыл до места, где барахталась, запутавшись в юбках, Лена, и потащил ее за собой на берег. Тарас чуть с ума не сошел от облегчения, бросился к незнакомцу навстречу. Но тут увидел, что по берегу бегали две борзые собаки с противно улыбающимися мордами, и остановился в нерешительности. Мед благодарности слился с дегтем неприязни, и когда Александр Поплавский, еще более длинный в промокшей одежде, вышел на берег и уложил Лену на песок, Тарас не сказал ему ни слова, а бросился тут же к сестре. Та была в сознании, но долго и тяжело откашливалась от воды, пуча глаза. Пока она не могла говорить, Тарас убирал мокрые волосы с ее лица и тараторил без остановки: – Ну куда ты, зачем, для чего? С ума что ли сошла? И с чего только решилась? Ничего же не было, ничего… И тут, выплюнув на песок воду, Лена посмотрела на него неожиданно зло и произнесла хрипло: – В том и дело, что ничего. Всю жизнь я на тебя смотрела, будто в зеркало. А теперь ты отошел –  и ничего… ничего… Тарас опустился на колени и опустошенно замолчал. Как вдруг сзади раздался столь ненавистный ему, слишком глубокий для юноши голос: – Когда долго смотрел в близь, нужно время, чтобы научиться смотреть вдаль. Но без этого не обойтись… Тарас обернулся. Александр Поплавский стоял к ним боком – его взгляд был устремлен вдаль, на берег с соснами, что обрисовывал темной краской его мокрую белую рубаху, липнующую к статному телу.  – Вдали можно увидеть свет, что всю жизнь наполнит смыслом, – продолжил он. – А может, и не одну… С этим словами он обернулся, кивнул Лене, закинул на плечо ружье и мешок с добычей, свистнул собакам и направился неспешно по берегу в сторону усадьбы. Тарас взглянул на сестру. Та смотрела вслед Поплавскому, и то ли слезы, то ли капли воды сверкали на ее щеках. [1] Здесь и далее речь идет о Кавказской войне (1817-1864) – боевых действиях Российской империи, направленных на присоединение территорий Северного Кавказа. [2] Речь идет о Ноябрьском польском восстании 1830-1831 гг.