II

В то лето Тарас впервые уехал в кадетский корпус раньше срока. Умываясь по утрам последние дни, он смотрел с суеверным страхом в свое отражение, и все оно казалось ему кривым и косым. А стоило ему оглядеться по сторонам, подумать, чем еще кроме детских забав он мог бы жить, Тарас понимал вдруг с тревогой всю пустоту окружавшего его дома. Вот был заросший сад, вот друзья юности, вот родные – но что будет, спрашивал себя он, коли этого всего не станет? Вот была же всегда с ним Лена, а теперь она насупилась, стала мрачной, как тучка – и не было больше ни веселья, ни легкости… Что если и остальное – и дом, и сосны, и голубое небо – все исчезнет без следа, что от него, Тараса, останется?.. В те дни он часто говорил сам с собой, шутил едко вслух, пинал, что под ногу попадется. Как-то за этим делом его застал приехавший домой отец, и сказал: – Ехал бы ты на службу, дружок. Она голову от сорняков прочищает, дает жизни направление и смысл.  Тарас, что последние дни клял про себя кадетское всеми словами за разрыв с сестрой, хотел отмахнуться. Но тут взглянул случайно на отца и увидел в его глазах жуткую тоску. Ту самую, которую он в одних могилах с горцами упорно хоронил в далеких горах последние годы жизни… И на следующий день Тарас выехал в кадетское, впервые отдавшись ему не только телом, но и душой.  Только теперь, в последний год учебы, он понял всю ее прелесть. В ней не было загадочных графов, мнительных поляков, сестер, что прыгали с моста – только учение, дисциплина и понятные развлечения, а над всем этим одна большая идея служения отчизне, что все разрозненные дни и занятия объединяла под орлиным крылом и придавала им прекрасный смысл. Теперь, вставая в рань, упражняясь со штыком, натирая седлом мозоли и набивая голову военными понятиями, Тарас чувствовал себя, как дома, и ни одна лишняя мысль не лезла ему в голову. Лишь об одном он думал – как сдаст экзамены и поступит дальше учиться, быть может, в саму столицу, а затем уедет к отцу на Кавказ. Вот только когда порой приходили от сестры письма, что становились все короче и тусклее, все меньше рассказов содержали о ее проделках, сердце его сжималось от тревоги.  Следующим летом после сданных блестяще экзаменов он вернулся перед назначением в училище домой и нашел сестру совершенно изменившейся. Все еще невысокая и округлая, она все же немного вытянулась, стала носить платья, что подчеркивали талию, и смотрела на него совсем по-взрослому. И косу теперь она заплетала одну, вместо двух, что делало образ ее серьезнее. В поведении ее тоже что-то изменилось: по-прежнему сестра ходила в трактир, общалась с местными девушками, пела песни с Олесей, но какая-то задумчивость, отягощенность вечно была в ее взгляде. И если раньше Елену нельзя было застать дома вечером и ранней ночью – та вечно бегала где-то – то теперь она запиралась у себя и, судя по скрипу пера, что-то писала. Однажды она вышла посреди ночи за чаем, и Тарас заглянул в ее комнату, где нашел множество исписанных латинскими буквами тетрадей. Озадаченный и немного смущенный своим вторжением, он долго не решался спросить сестру, что все это значило. Как-то вечером, он решил допытаться у Олеси, не знает ли она, чем занимается Елена, но та лишь пожала плечами. – У нее бы узнал, – ласково ответила женщина, приобнимая его за плечо. – Что ты думаешь, она скрывать от тебя будет? – Да бог знает, – вздохнул Тарас. – Совсем как чужая стала, я и не знаю, что у нее на уме. Как приехал, она будто сторонится – хоть обратно езжай в Брест… Олеся улыбнулась печально и сказала: – Ты с отца своего пример не бери. Служба не вечна, да и в войне искать утешения – гиблое дело. Лучше с сестрой помирись, успокой сердце… – Так как же с ней мириться-то? Она будто сквозь меня смотрит. – А ты сядь с ней вот так рядом, как мы сидим, и скажи: ты моя родная, куда бы ты не пошла, что бы с тобой не приключилось, какая бы дума тебя не мучила, я всегда рядом, с первого вздоха и до последнего.  Тарас почувствовал, как краснеет. – Не больно ли… – сконфуженно произнес он. Олеся рассмеялась.  – Надо порой и такое говорить. И поспеши – а то как генералом станешь, уже нельзя будет! Тихий вечер, запахи родной деревни, ласковый голос матери – все это окутало Тараса романтическим настроением, и он решился поутру поговорить с сестрой. Вот только не успел, ведь на закате деревню потрясла неожиданная весть… Солнце село, Казимир Поплавский скончался. А спустя пару недель, пока крестьяне жили в ожидании перемен, напуганная кончиной ровесника-соседа и ставшая по поводу этому совсем нервной, слегла от удара и бабушка. На два летних месяца, обыкновенно самых веселых, окрестности погрузились в траур. Тарас и Лена все время проводили вместе – сидели вместе на улице, наблюдая, как ветер рвал сосны, ели, насупившись, драники в трактире. Потом полюбили нянчиться с детьми Олеси и Мирона – занятие это не оставляло им лишней минуты для печальных разговоров, да и позволяло растворить в юных лицах мертвое морщинистое лицо бабушки, что мерещилось им обоим. На поминках ее в сороковой день было немноголюдно. Пара соседок, Тарас с Еленой, да неожиданно вернувшийся отец. Сам уже стареющий, он с тоской решил выйти в отставку, не решившись повесить оставшееся хозяйство на управляющих, а поэтому оплакивал скорее свою свободу, чем старую мать.  И неожиданно в слишком низкой для него православной церквушке, возник Александр Поплавский. Лицо его было еще мрачнее и задумчивее, чем обычно. Тарас и Елена наблюдали за ним, пораженные не меньше, чем если бы увидели тень его мертвого отца. Приблизившись к полковнику, смущенному визитом нелюбимого соседа, Александр высказал ему сдержанно соболезнования, посматривая порой в сторону близнецов. А затем подошел тихо к иконе, перекрестился ладонью слева направо, прочитал еле слышно слова за упокой и зажег свечу.  – Лика святого не поцеловал… – прошептала одна из соседок сзади. Тарас нахмурился и сжал руку, но не в кулак, а в поруганное ладонью католика троеперстие. Гнев начал подниматься в нем, но, когда Александр направился в их сторону, намереваясь покинуть церковь, он не успел остановить его. Опередила Елена.  – Примите и вы наши соболезнования, – проговорила она еле слышно. – И упокой господь душу вашего батюшки… Александр остановился и что-то ответил тихо. Тарас не разобрал – слишком уж громко кровь застучала в висках, а уже спустя мгновение Поплавский исчез. Но визит его, что занял не более пары минут, вызвал настоящую бурю. – И с чего ты решил, что католикам нельзя в православную церковь?! – рассерженно говорила Елена. Стремясь уйти от разговора, она чуть ли не бежала домой, выдыхаясь, но Тарас упорно следовал за ней. – Они тоже христиане, бог у нас один… – Так пусть тогда крестится, как принято у нас, и иконы целует! – отвечал Тарас. – Нельзя со своим уставом в чужой монастырь – пришел указывать… – Он пришел помянуть бабушку! Мы вот его отца не поминали, а он пришел! Не думаешь, что это хороший был бы повод подружиться с ним?  – Подружиться, – фыркнул Тарас. – Да он из усадьбы не показывается, от местных нос воротит. Говорят, только по дальним польским деревням ездит… – Но теперь все может перемениться! – упрямо ответила Елена. Это оказалась одновременно и правда, и нет. Затворническая жизнь усадьбы Поплавских окончилась, но окончилась не выходом Александра к русским крестьянам, не визитами к соседям. Дом его по окончании траура наполнился странными гостями. Поначалу крестьяне думали, что двадцатилетний Поплавский после смерти родителя решил жениться и устраивал смотрины, но после некоторые из них побывали с жалобами и делами в усадьбе и заметили удивленно, что никаким праздником там и не пахло. Гости надолго не задерживались, не пили, не веселились, а собирались по вечерам за тихими разговорами, что порой перерастали в громкие споры. О чем они толковали, разобрать было нелегко, ведь все или почти все гости Поплавского были поляками и говорили на своем языке, и потому по деревне скоро поползли тревожные слухи. – А если бунт готовят? – говорил вечером в трактире кто-то из крестьян. – Я в городе когда был, там тоже молодняк всякий шушукался по углам. И не только ляхи, но и наши к ним мешаются… – Вот только наши дело говорят, – возражал другой крестьянин. – Им не вольница польская надобна, а земля народу. В том они с панами не сойдутся. И коли бунт бунтить пойдут, то наши молодцы, а не Поплавские – у тех кишка тонка. И коли за землю биться, так можно и за ними пойти! – Молчал бы, – хмурился Мирон, наливая уж больно разошедшемуся деду водки. – Думаешь, в чисто поле с вилами выйдешь и царь-батюшка тебе земли насыпет? – Легко говорить, Мироша, ты не только от панской земли кормишься. А нам бы вольницы хотелось, поборов лишних не платить. А то вон наследничек как придавит нас, так все волком взвоем… Тарас толки эти слушал с тревогой, и рассказы взрослых военных о прошлом польском восстании невольно всплывали в его голове. И так пролилась кровь, а что было бы, поддержи поляков вот такие вот шебутные крестьяне?  Тарас посматривал на Елену, что тихо сидела в углу с тетрадкой и что-то писала. В последнее время она бывала порой у Поплавского. Повод всегда был формальный – отнести какую бумагу по спорным землям, передать гостинцы, разобрать жалобу – но Тарас замечал, что возвращалась она часто с какой-нибудь книгой или тетрадью, да и глаза ее в такие дни светились по-особенному. Тарас тихо волновался, но на рожон пока не лез – знал, если встрянет, сестра точно сделает ему назло. Но как же не хотелось оставлять ее тут одну, да еще и в странном таком настроении… К осени он должен был поступить на двухгодичный курс в Санкт-Петербургский Дворянский полк – уехать от дома так далеко, как не уезжал еще никогда. И как же будет дурно, если во время его отсутствия Поплавский втянет ее во что-нибудь… Накануне расставания он зашел вечером к Елене. Та, едва увидев его в дверях, захлопнула тетрадь, поднялась, опираясь на нее рукой, и посмотрела брату в глаза. Тот смутился, но все равно шагнул вперед и обнял ее. – Береги себя, – тихо сказал он. – И с этим не водись, мало ли… Елена легко усмехнулась и отстранилась.  – С Кем? С Ковалем? Давай я уж сама решу… Тарас непонимающе нахмурился. – Я о Поплавском, – неловко пояснил он. – А я поняла. Это его прозвище – Коваль. – Сестра села обратно за стол и вдруг рассмеялась, будто вспомнила что-то забавное. – Его так товарищи называют. Знаешь, с ними он совсем другой… Нет, тоже строгий, но и заботливый тоже. Неудивительно, что люди к нему тянутся.  – Определенные люди, – нахмурился Тарас. – Ты бывала на его сборищах? – Заглядывала, но не волнуйся, Коваль мне не сдался, – сказала Елена и, за секунду обдумав что-то, открыла перед Тарасом тетрадь. – Мне только лишь интересны были некоторые его гости, да еще пару книг достать хотелось… Вот задумайся – ты же учишься в корпусе? Приезжие люди там говорят иначе, чем мы, и уж тем более наши крестьяне. У нас есть свой язык, белорусский язык, совершенно особенный. Есть свои песни, свои сказки, а некоторые, вон тот же Дунин-Марцинкевич, уже и стихи слагают! Одно плохо – своих букв нет, письменности… Но это не беда, есть латинские буквы. Приспособить ее сложно, может кириллица бы и лучше подошла, но главное, что можно записывать! И знаешь, у Коваля как раз бывают люди, что издаются на нашем, народном языке. Поэтому я к нему и хожу!  Пока Тарас с удивлением рассматривал записи в тетрадях сестры, узнавая с удивлением за нелюбимой с корпуса латиницей знакомые просторечия, Елена схватила его за запястья, заглянула в глаза и прошептала: – У нас такой богатый край – все должны почувствовать его дух… Просто представь, что песни Олеси кто-то сможет петь за версты отсюда или годы спустя, как ее не станет… Что невидимая нить свяжет ее с каждым, кто живет на Белой Руси? Это ли не чудо? Это ли не то, на что жизнь можно положить, эхом оставшись в веках? Тарас в эту минуту читал одну из любимых песен Олеси, сердце его невольно дрогнуло. Он посмотрел в глаза сестре – та глядела не на него, а будто насквозь, любуюсь недостижимыми далями. И так странно было – она горела, а он нет. И взгляды их больше не сливались. Вот был он, а вот она – и каждого своя дорога, и счастье искать предстояло самому.  – Хорошее дело, хорошее… – сказал Тарас примирительно, положив тетрадь на стол. Елена улыбнулась тепло и сжала его ладони пухлыми ручками. – Но с Ковалем этим осторожнее. Если обидит, я всегда рядом – заряжу по белой морде! Елена рассмеялась, почти также беззаботно, как в старые времена. Какая же несуразная она была хохотушка – низенькая, полненькая, живая – разве могла с ней приключиться беда? Тарас немного перевел дух – нет уж, пройдет пара лет, выйдет она замуж за кого-нибудь и заживет тихой жизнью, найдет себя если не в странном своем увлечении, то в семье, детях, хозяйстве. Она все-таки женщина, ее путь известен… Тарас вздохнул тяжело. Это его ждали мытарства. Это ему еще предстояло понять, что за дали пленят его взгляд, наполнят сердце радостью, коли детский восторг остался глубоко в прошлом…