IV

В хлипкую дверь избенки громко постучали. Тарас продрал глаза, щурясь от утреннего света, и, кряхтя, сполз с печи, стараясь не тревожить больную ногу. Он уже почти успел проклясть того, кто потревожил его до подъема, но когда отворил дверь и увидел за ней своих солдат, усатых и улыбающихся, тут же повеселел.  – Тарас Иваныч, Ваше Благородие, – отдал ему честь унтер-офицер Баранчук, – торжественно поздравляем вас с годовщиной вашего пребывания в роте. Ура! – Ура! Ура! Ура! – по его команде стройным хором прокричали солдаты, дружно поднимая вверх штыки. Тарас, улыбаясь глупо и широко, едва сдержал слезу, но когда солдатская масса, неуклюже разворачиваясь среди сугробов в валенках и шинелях, потянулась к нему, когда сослуживцы стали дарить командиру кисеты, ножи и прочую милую мелочь, пожимая ему по-товарищески руку, уже не сдержался и утер глаза широкой ладонью. Последним подошел к нему Баранчук. Долговязый, с рыжими волосенками, он выглядел еще забавнее, чем обычно, ведь тащил, пряча за спиной, что-то тяжелое. – А теперь, господин поручик, надо проставляться, – серьезно сказал он басом, что так не шел к его несуразному облику. Шагнув ближе, он вытащил, тяжело выдохнув, из-за спины два огромных мешка, по выпуклостям которых Тарас сразу понял – картошка.  – Ну что, братцы, – резво крикнул он, хлопнув в ладоши, – драники?! – Ура-а-а! – прогремели солдаты. Баранчук торжественно вручил поручику мешок. Тарас, взвесив почтительно картошку в руках, отставил ее в сторону, и крепко обнял Баранчука, подняв того от земли.  – А ну все, кто свободен, ко мне! – приказал Тарас. – А ты Баранчук, тащи кадку!  Началась веселая суета. Тарас отобрал самых рукастых солдат из тех, кто был свободен, и, пока грелась печь, вместе они за песнями и байками принялись чистить и тереть картошку. В десяток рук управились они быстро, и уже к обеду на всю роту разносился дурманящий запах драников. Напекли их полно – несколько кадок. Поставив их посреди казармы, солдаты во главе с Тарасом и унтер-офицерами, собрались вокруг и принялись уплетать горячие блины, макая их в горшки со сметаной. Изыск для армии был невероятный, но и повод был какой! Поэтому Тарас не волновался за то, что им попадет, а лишь смотрел с удовольствием на блестящие от масла улыбки солдат и радовался, порой удивляясь тому, как быстро пролетел его первый год службы на родине… Хотя чему удивляться, если Тарас вечно был при деле: даже когда по службе задач не было, он вечно был среди солдат – помогал им обустраивать жилища, доставать обмундирование, разбираться с начальством, некоторых даже читать и писать учил в свободную минуту. Наверное, за то его и полюбили в роте. Вон даже теперь один из солдат, Жилко, принялся читать вслух “Бородино” – но не так, как было писано у Лермонтова, а в авторской обработке.  – Поручик наш, – улыбаясь, декламировал он, – рожден был хватом! Слуга царю – отец солдатам. Не жаль его, сидит он рядом, обласканный судьбой!  Каждая строфа заканчивалась хохотом и аплодисментами, а когда речь зашла о Тарасе, вновь загремели крики “ура!”, послышался ободряющий свист. В этом балагане только Тарас, что от смущения принялся наливать себе в чарку водки, проливая ее на пол под напором лезших в объятья сослуживцев, заметил возникшую на пороге низенькую фигуру. Струхнул он порядком, уже даже привстал, но капитан Ермолаев, глава роты, крупный усач, спокойный, как крепкий старый бык, махнул рукой, чтобы он сел.  – Посреди бела дня пирушка? – спросил он, пряча снисходительно-добрую улыбку в усы. – Не рано ли? Услышав знакомый голос, солдаты, даже совсем разморенные, подскочили по стойке смирно, но Ермолаев только махнул рукой. – Вольно! – скомандовал он. – Ну как, поручик, угостите старика?  – Так точно, господин капитан! – ответил Тарас и с самым важным видом протянул Ермолаеву миску с драниками и горшок со сметаной. Тот присел на лавку в окружении солдат, что смотрели ему в рот, и чинно откушал, а затем сказал довольно, вытирая руки платком: – Хороши!  – Каков человек, таковы и драники, – добавил Баранчук. Ермолаев усмехнулся в усы, а Тарас, совсем смущенный вниманием, ответил: – Вы еще у отчима моего их не пробовали: там драники такие, что и руку за ними съешь – не заметишь!  Солдаты рассмеялись, а Тараса вдруг под сердцем кольнуло. Но не успел он вспомнить как следует о доме, Ермолаев поднялся и сказал с напускной серьезностью: – Значит, еще надо тренироваться. Офицер на все руки мастер должен быть… Особенно в мирное время, чтобы оно таковым оставалось… Ермолаев о чем-то задумался. Последние слова его заставили Тараса в тревоге нахмуриться, но прежде чем он успел спросить, что капитан имел в виду, тот сказал: – Пойдем-ка ко мне, разговор есть. Солдаты, подзабыв в пылу веселья, что перед ними командующий роты, начали было возмущаться, но Ермолаев уже в командном тоне осадил их пыл. Тарас, зная привычку капитана наказывать за проступки в первом ряду офицеров как сознательный элемент, а потом уже солдат, подумал, что его за пирушку посреди дня ждет выволочка, но оказался не прав.  – Что-то грядет, – прямо начал Ермолаев, расположившись в своей избе на любимом месте под красным углом. – Мне писали из Варшавы, там волнения. Местный маркизик – идиот – решил всех мятежников забрать в рекруты[1], поэтому там вот-вот полыхнет, я уверен. У нас в Гродно тоже неспокойно, да и крестьяне ропщут. Ты уж не знаешь часом чего?  Ермолаев посмотрел на Тараса пытливо. Он знал, отчего капитан именно ему задает этот вопрос. Ермолаев о своих офицерах помнил все, даже то, что они сами предпочли бы не помнить, и о Елене ему тоже было известно.  – Не знаю, Ваше Благородие, – честно ответил Тарас. – У меня с всякими мятежниками связи нет. Ермолаев недовольно цокнул и оперся широкой спиной о стенку.  – Худо, – сказал он. – Восстание – это не война, тут объявлений нет. Не прирезали бы нас за слепоту… Тарас нахмурился. Будь на месте Ермолаева другой командир, слова бы эти его не смутили. Но его капитан народ чувствовал, Тарас это знал. За тот год, что он провел на службе в Гродненской области, будучи при нем заместителем, именно от Ермолаева он научился ладить в мирное время с солдатами, устраивать их жизнь так, чтобы рота была в довольстве, а отношения с крестьянами складывались мирно. После отмены крепостного права страна сидела на пороховой бочке. Освобождение без земли уже подняло на дыбы несколько губерний, в Гродненской тоже было неспокойно, и хватило бы и маленькой искры, чтобы гнев народа прорвался наружу. Тарас не исключал, что искрой этой могли стать поляки, а поэтому беспокойство проницательного капитана было ему ясно.  – Я могу съездить домой, поспрашивать крестьян, – согласился он без охоты, но принимая веление долга, – если прикажете… Ермолаев вздохнул и посмотрел на него по-отечески, сочувственно, кивком головы предложил сесть рядом, а когда Тарас сел, положил ему руку на плечо.  – Съезди, Тараска, легче станет. А то уже сколько, пять лет, как ты в родном краю не был? А ежели пожар вспыхнет, и не побываешь… Оставшись наедине с горем, Тарас схоронил отца и закрыл через посредника сделку по земле, бросив ту на растерзание Поплавскому. Он не желал видеть никого – ни Олесю, ни Мирона, ни тем более сестру с названным зятем, а поэтому, едва завершив дела, тут же рванул обратно, на Кавказ. С его ногой пришлось несладко, но место в строю он для себя выбил и отвоевал четыре года с еще большим ожесточением, чем прежде. И то ли он слишком старался, то ли война уже перезрела, но горцы начали сдавать позиции. На второй год службы Тараса пленили Шамиля, аулы сдавались один за другим и вот уже постепенно войско на затухающем театре стали сокращать. Тарас из-за ноги, что так и не зажила до конца, на родину отправился одним из первых, и всю дорогу в голове его звенели слова, брошенные при его отъезде за глаза одним из командиров: – Слава богу, уехал. А то бы, бешеный, скоро на скалы бросаться стал.  Если бы не эти слова, Тарас, наверное, на стену бы полез от скуки. Но теперь, увидев, что нездоровое рвение его заметно было окружающим, присмирел и перевод свой в роту, расквартированную под Гродно, в родном краю, воспринял со смирением. А когда он, после жесткой дисциплины Кавказа и вечного напряжения от угрозы чеченца с ружьем, что мог в любой момент пробить голову метким выстрелом из кустов, прожил пару месяцев в армии мирного времени да еще и при хорошем начальстве, он успокоился совсем. Среди солдат Тарасу было хорошо – это были вчерашние крестьяне, его же деревня по сути, но при этом объединенная общей целью служения отечеству. Как человек из народа он сразу понял, что поставить себя надо по-простому, без гонора, и всего за год сумел стать солдатам отцом, а их дедушке – Ермолаеву – едва ли не сыном.  В роте он был счастлив и спокоен, как никогда раньше. И только по ночам порой, когда луна слишком ярко светила в окно его избы, не мог уснуть и думал о том, что теперь делала Елена. За прошедшие пять лет они порой списывались, но сухо, будто чужие. Все новости Тарас узнавал от Олеси. Вопреки его ожиданиям, Коваль на Елене женился. Олеся в письме, посвященном этому событию, как могла сглаживала выражения, но было ясно, что даже она была смущена. А брак и впрямь вышел странный: венчались Александр и Елена в католической церкви по соответствующему обряду. При этом веры Елена не поменяла, да еще и поклялась перед духовником воспитать детей в православии. Вот только верность ее впечатлила далеко не всех, и пока одни крестьяне с уважением отзывались о ее поступке, другие плевались за глаза от того, что она спуталась с поляком. К последним, к удивлению Тараса, примкнул и Мирон, что во время встречи их в городе пробормотал со страхом и недовольством, что Коваль Елену до добра не доведет. Но кто бы что не говорил, а графиней Поплавской Елена стала, и уже через год в странном польско-белорусском семействе родился мальчик. Читая еще на Кавказе, как Олеся во всех милейших подробностях  описывала маленького Матвея, Тарас невольно ухмылялся и приговаривал про себя: – Удачи, сынок… В этом дурдоме расти – пригодится… Но вот теперь, скача на вороном коне домой, Тарас свой зло-ироничный настрой подрастерял. Родственники, родная сестра, что из далекого края казались ему напомаженными актерами трагикомедии, все больше обрастали плотью, воспоминаниями, и ему становилось неловко. Все бы он отдал, чтобы продлить путь до дома, но тот, составлявший всего три дня, был преступно короток.  На рассвете Тарас подъехал к старому дому. Тот безразлично посмотрел на него пустыми окнами, нахмурил немного брови из покосившихся досок и вновь задремал под снежным покрывалом. Долго Тарас стоял перед ним неприкаянным путником, слушая кладбищенскую тишину, пока конь его не чихнул недовольно на морозе, призывая своего хозяина вылезти уже из сугроба и пойти дальше. По дорожке, что, занесенная снегом, осталась лишь в памяти Тараса, конь поковылял к деревне.  От ее зимнего вида, от запаха дыма, что поднимался из труб, от тихого скрипа саней и валенок, что доносился отовсюду, Тарас едва сдержал слезу. Он не был здесь пять лет, а в январе и вовсе с самого поступления в кадетский корпус… Все переменилось. Уже не слышались отовсюду приветственные оклики, горячие губы знавших его с детства старушек не целовали щеки, а крепкие руки рабочего люда не перетягивали его из одной избы в другую. Старые знакомые едва узнавали его, многие и вовсе косились с подозрением на погоны, да и сам Тарас, заплутав в закоулках, едва бы добрался до трактира, если бы двое уже взрослых сыновей Мирона и Олеси, здоровенных лбов, не подхватили его под руки и не вынесли куда надо. Из обледеневшей деревни только дом матери встретил Тараса привычным запахом свежей выпечки и хмеля, нежным теплом. Вот только сами Олеся и Мирон, заметно постаревшие, пусть и расцеловали Тараса сердечно, были заметно смущены его появлением. – Не стряслось ли чего? – спросил Мирон, наливая Тарасу щи. Тот, оголодавший с дороги, сначала отхлебнул полмиски, а только потом, подумав, ответил: – Да ничего, вот повидаться приехал… – Давно тебя не было, – с подозрением сказала Олеся, подпирая подбородок кулаком. – Да и время такое… – Какое? – настороженно спросил Тарас. Мирон и Олеся переглянулись, затем посмотрели зачем-то на иконы в углу, а затем вновь друг на друга. – Черт знает, какое, – вздохнул Мирон. – Неспокойно. Как царь дал свободу, а землю придержал, все ходуном ходит. Я вон не жалуюсь. Дело ясное, что туго простому человеку придется, да как-нибудь свою землю выкуплю – тем паче, с трактира кормлюсь, не с нее. А вот кто в поле живет – им худо. Землю Поплавскому оставили, да еще и участки черт знает как перерезали, а денег на выкуп за век не накопишь. Пока лето было, пока все в поле упахивались, еще не до недовольств было. А как пришла зима, по домам все засели, понеслись толки. Некоторые из молодежи даже в леса ушли. Говорят, бунт затевают… – Мирон вздохнул и вдруг добавил неожиданно зло: – Это все Поплавские! Народ-то у нас добрый, да эти подзуживают его… Олеся и Тарас от смешения Елены с Ковалем нахмурились, но поправлять Мирона не стали.  – И что они делают? – спросил Тарас. – Да ездят сюда все время, говорят с народом, Ленка особо. Втолковать ему стараются, что все беды от царя, идти на него зазывают… От Мирона Тарас многого не добился: тот, вполне довольный жизнью, от проповедей Елены держался подальше, да и от нее самой, в его понимании полукатолички, шугался. Олеся тоже в разборки не лезла, не хотела вставать между мужем и дочерью, так что Тарасу пришлось самому пойти опрашивать крестьян, будто какому-то жандарму. Вот только те, открытые старому другу, едва услышав от него о бунте, о поляках, тут же замыкались, начинали отвечать коротко и грубо, и после каждой такой перемены Тарас все больше убеждался – что-то зрело. Весь день он упрямо добивался ответов ото всех, кого мог достать. И только к вечеру признал, наконец, поражение, и под дулом назревающего бунта повернул коня к усадьбе Поплавских.  Та встретила его непривычной тишиной. Экипажей не было, свет горел лишь в нескольких окнах – никаких гостей, все застыло, как во времена старого графа. Но Тарас, помня, как тихи порой были горы Кавказа перед самыми кровавыми вылазками горцев, не обманулся. Прошел на крыльцо, поднялся тихо и вдруг услышал со стороны двери тихий разговор: – Поговорите с Александром, Константин очень на него надеется. Я опытный военный, но с народом он ладит лучше, знает своих крестьян, а они ему верят. Коваля нужно убедить, это облегчит нам задачу… – Я знаю, друг мой. Я бы и сама за вами пошла, но сын… Да и боится Саша бунта… – Боялся он пять лет назад, а ныне – колеблется, розовеет наше белое яблочко. Такую минуту единения низов с верхами упустить нельзя… Едва дыша от возбуждения, Тарас неосознанно шагнул ближе, и доски крыльца скрипнули под его ногой. Голос стих, а спустя миг вихрь светлых кудрей пронесся мимо него, как невесомый ветер. Не успел Тарас опомниться, как неподалеку раздался глухой стук копыт о снег, а с другой стороны раздался голос: – Ты растолстел.  Слушая с досадой удаляющийся стук копыт, Тарас обернулся и озадаченно пощупал живот, заметив с неохотой, что неуместная ремарка была правдива – в мирное время он и правда раздобрел. Но обижаться ему было не на кого: Елена, что стояла, хмурясь, на крыльце, тоже раздалась вширь.  “Вот же дурость”, – подумал Тарас, – “Вчера еще молоды были, а теперь стоим – мужик да баба…” Вот только природу было не поменять: те же глаза, карие, те же щечки, румяные от мороза, те же блестящие волосы, только собранные в прическу. И выражение лица, слишком серьезное, скорбное, не шло ему совершенно, утяжеляло народные черты – улыбнулась бы лучше, да нечему было улыбаться. Сохраняя угрюмый настрой, Елена прошла в дом, Тарас шагнул за ней, чувствуя, как стынет сердце. Он смотрел, будто в зеркало, но не узнавал себя совершенно, не узнавал сестру, пока та, проскользнув в гостиную, ту самую, обустроенную под средневековый замок, не засияла вдруг мягкой улыбкой. Здесь, в окружении двух манекенов-рыцарей в старых латах, сидел на диване Коваль, а на коленях – маленький мальчик, что с любопытством смотрел в открытую отцом книжку с картинками. Приблизившись, Елена села рядом с мужем и нежно взяла сына за руку, привлекая его внимание. Мальчик поднял головку, посмотрел на Тараса испуганно, и у того от взгляда карих глаз, еще чистых, дрогнуло сердце. Ссоры и бунты на миг забылись. – Это Тарас, твой дядя, – представила брата Елена. – Ну-ка, скажи, как тебя зовут? Мальчик покраснел до кончиков ушей, и прижался к отцу. Тарас, стараясь побороть дрожь, присел на корточки и протянул племяннику руку.  – Матвей, – представил сына Коваль, наблюдая ненавязчиво за тестем. Елена ласково взяла сына за ручку и протянула ее Тарасу. Тот бережно, но твердо пожал крохотную ладошку, чувствуя, как ком собирается в горле. – Годов-то сколько, Матвей? – спросил он первое, что пришло на ум. Мальчик покраснел снова и промолчал, а Елена тихо подсказала: – На пальчиках покажи. Матвей, немного подумав, сосредоточенно глядя в ладошку, скосив глаза, показал четыре пальчика. В этот момент лицо его так напоминало Ленино в детстве, что Тарас, которого бросало то в жар, то в холод, мотнул головой, сбрасывая наваждение, и резко встал. Коваль, что следил за ним неотрывно, тоже поднялся, подхватив сына на руки, прошептал тому что-то по-польски, а затем сказал уже по-русски: – Уложу его, недетское время… Пронзенный дурным предчувствием, Тарас помахал племяннику рукой. В окутанной полумраком комнате он остался наедине с сестрой, и, смотря в ее глаза, потемневшие, как старое дерево, прошептал умоляюще: – Остановитесь оба. Хоть ради сына… Елена тут же замкнулась в себе. Как бы Тарас не крутился вокруг, как бы не убеждал ее, что о восстании ему известно, она все отрицала. Только лишь под конец сказала с раздражением: – Александр против народного бунта, ты же знаешь. – Тогда почему у него гостит какой-то атаман? – злился Тарас. – Что это был за человек? Куда он собрался вести крестьян?  Он был напуган не на шутку. В своей роте Тарас жил спокойно, но по дороге видел, какое брожение было кругом, как наглели все больше поляки, как чуть ли не оплёвывали русских на улице, чувствовал сердцем ропот крестьян, беспокойство, что коснулось даже их тихой деревни. Куда уходили крестьяне? Что это был за человек?.. Пока он думал, с какой еще стороны подступиться к сестре, Елена вдруг коснулась его плеча и попросила – без мольбы, твердо: – Уезжай. Сбереги себя. – Не уеду, – ответил Тарас, сбросив ее руку. – Кому иначе родину от предателей защищать? – Родина… предатели… – Елена криво усмехнулась. – А что дала твоя родина предателям-крестьянам? Свободу умереть с голоду? Она землю у них отобрала, отобрала язык… Ты знаешь, что нам книги для простого люда на польском и белорусском печатать запретили? Завтра и говорить запретят… – Запретят, если будете народ на бунты звать! Сидели бы смирно, еще бы сейм с конституцией имели…  – Едва живые царские подачки. Нет, Тарас, без переворота жизни нам не будет никакой. Крестьяне будут бедствовать, а народы наши перевариваться в великорусском животе. Лишь одно это изменит – свободная федеративная республика, где и люди и народы будут равны… – Это мечты, Лена. А кровь ради них прольется настоящая…  – Пусть прольется! Пусть хоть что-то прольется, дрогнет, побежит – этом жестокость и красота жизни… Думаешь, мне не жаль потерянного? Не жаль нашего детства, любви твоей, деревенских старожил, не жаль отца? Но я перешагнула это и получила больше… Елена кивнула в сторону большого книжного шкафа.  – Там и мои книги есть, – с гордостью сказала она. – Пишу помаленьку на белорусском, сложно, но выходит. И с газетой одной помогаю знакомому. Она для простого люда пишется, в городе – по-белорусски на латыни. – Глаза сестры загорелись восторженным блеском. – Ты бы знал, как это интересно, давать народной речи жизнь на бумаге… – Так занимайся этим! – взмолился Тарас. – Не бунтами… – А одно без другого невозможно! Царю не нужен белорусский народ, как не нужен польский, как не нужен и русский читающий крестьянин. Ему нужны одинаковые покорные рабы. И я с этим борюсь – и словом, и делом!.. Тарас уже хотел в очередной раз призвать ее к разуму, как вдруг его прервал голос. – Вы не придете ни к чему, не ссорьтесь, – спокойно сказал Коваль, что уж без сына вернулся в гостиную. Задумчивым взглядом он посмотрел на карту Речи Посполитой, ту самую, у которой они когда-то спорили. – Мы боремся за одни земли, за судьбу одних людей. Их не разорвать, не поделить, а значит, столкновение неизбежно.  – Для нас да, но не для Тараса, – покачала головой Елена. – Есть ли тебе дело до судьбы этих людей? Если нет – уходи! – Нет уж, не выдумывай! – возмутился Тарас. – Мне все равно, чья будет земля и как вы себя станете называть – белорусы, русские, ляхи – не важно! Но я хочу, чтобы моя родина жила в мире. Я был войне и знаю, что нет ничего хуже нее… – Тем не менее, вы воевали, – возразил Коваль, – ведь то была понятная вам война. Так дайте же нам бороться за то, что мы считаем значимым… “Черта с два”, – твердил про себя Тарас, скача по заснеженной дороге обратно в роту. Он не ложился уже два дня, едва не засыпал в седле, и все мысли его были похожи скорее на сны. Иногда в темных кустах по сторонам от дороги ему мерещились какие-то тени, голоса, огни, и тогда он гнал лошадь быстрее. Нужно было добраться до Ермолаева, до единственной в этом краю военной части. Тарас не знал, что скажет капитану, не представлял, что выдаст сестру, но предупредить своих было нужно. – Будет бунт, – проговорил он, через силу связывая слова. – Они готовятся… Ермолаев и бровью не повел, лишь сказал коротко: – Дурно.  А затем достал из сундука большую карту гродненского края и разложил перед Тарасом.  – Мы единственная часть, что стоит поблизости. Нужно будет выступить, окружить кольцом вот эти деревни. Оттуда недавно уходили крестьяне. Всех нужно найти, вернуть по домам и, главное, отрезать от городов, чтобы всякие Константины ими не командовали. – А этот белобрысый? – протрезвев немного от уверенного голоса командующего, спросил Тарас.  – Выловим, – сказал Ермолаев. – Пока бунт не разгорелся, крестьян еще можно припугнуть, выдадут его… Ермолаев принялся методично расписывать по карте, как они станут теснить мятежников. Тарас слушал его, словно из-под воды – на голову его давила другая мысль. – А что с Поплавскими делать, господин капитан? – наконец не выдержал он. – Они гражданские, вроде и не наше дело… Ермолаев посмотрел на Тараса устало, положил руку ему на плечо и сказал: – Знаешь, отчего у меня глаз косит? – спросил он. – Это меня в Варшаве в тридцатом году запинала ногами по голове толпа всякой сволочи. Бунт, Тараска, дело такое – тут гражданских нет. Так что дело это поганое надо в зародыше подавить, пока мы друг друга не перебили. А когда подавим, пусть с твоими родичами жандармы разбираются. От капитана Тарас ушел почти успокоенный. Был вечер, часть готовилась к отбою. Тарас, поздоровавшись тепло с сослуживцами, хотел тоже пойти на боковую, но из казармы его так просто не выпустили – заставили рассказать вести. С удивлением он обнаружил, что в роте про восстание тоже говорили. Баранчук рассказал, что из его деревни ушли недавно все молодые парни, в числе которых были и два его брата, а Жилко добавил, что когда они недавно пили в трактире в соседнем селе, их пытался увести за собой разговорами про вольницу некий человек с белыми кудрями. Тарасу от совпадения этого стало не по себе, но из равновесия эти рассказы его не вывели. Главное, что все было как прежде: завтра его ждал поход против врага бок о бок с сослуживцами под руководством капитана – старое доброе служение отчизне. Крестьян они по домам вернут, подстрекателей накажут, а Елена и Коваль пусть дальше ищут себе смыслы жизни, лишь бы не тянули никого за собой – ни народ, ни сына… В натопленной избе под храп второго поручика Тарас уснул сладким, крепким сном. Как вдруг посреди ночи его подняли невесть откуда доносившиеся крики. Не до конца проснувшись, Тарас подумал, что кто-то спьяну буянит, но когда раздались хлопки, понял – дело худо. Натянув на ходу форму и схватив ружье, он вывалился из избы и тут же ослеплен был ярким светом. Огромные языки пламени, пожиравшие казармы, поднимались к темному небу. Все было затянуто дымом, и в нем, как муравьи, бегали беспорядочно солдаты. На ком-то горела одежда, волосы, одни метались из стороны в сторону, другие бегали с ведрами к казармам, пытаясь залить их водой, а один солдат, в коем Тарас узнал Жилко, молча крестился, смотря на пожар. И тут, вздымая облака снега, на середину дороги вырвался на коне Ермолаев. Лицо его как всегда было спокойно. Он обвел взглядом пожар, и, вскинув саблю, прокричал: – Всем, кто выбрался, взять ведра, наполнить, и по моей команде… Кончить он не успел. Раздался выстрел. Ермолаев вздохнул резко, косые глаза его разошлись в стороны. Рука с саблей упала вниз, и прежде чем алая кровь пропитала шинель, капитан рухнул с коня в снег лицом вверх. Посмертная маска его обратилась прямо к Тарасу, и с иного света он услышал отчетливо приказ: нужно было действовать. Нужно было, ведь это был не пожар.  Тарас бегло глянул в сторону старого сарая, откуда прилетела пуля, схватил за шкирку Жилко и упал вместе с ним за ближайший забор. В следующий миг доски над их головами разлетелись в щепки. Жилко испуганно икнул, но Тарас, схватив его за грудки спросил: – Где остальные? Там?  – Нет, господин поручик. Выбрались из окон на другую сторону. Двери были заперты… – Вот же мрази… – сплюнул Тарас. Как можно было напасть вот так, по крысиному, ночью… Неужели все было ради того, чтобы их перебить? Неужели вот так сражались повстанцы? Силясь подавить гнев, он огляделся. Все полыхало – только его изба, изба Ермолаева не горели, а еще… Склад. Склад с оружием был цел и невредим. Вот только караульных при нем не было. Тараса осенило. Прижав еще ближе к себе Жилко, он скомандовал: – Быстро оббеги  казармы, приведи всех, кто выбрался, к складу. Тушить нет смысла, все погорит. А вот оружие мы им так просто не отдадим… Ермолаев, вероломное нападение – в Тарасе проснулся командир, и все забылось. Собрав вокруг себя оставшихся в живых унтеров и солдат, он медленно подвел их к складу. И, как он и думал, застал за выносом артиллерии и оружия крестьян в тулупах, а между ними того самого человека – высокого военного в царской форме с белыми кудрями, что в темноте напоминали шляпку поганки. Планам здесь места не было: едва они заметили друг друга, тут же выкрикнули приказы. Началась беспорядочная пальба. В дыму и темноте, под крики, стоны и треск горящего дерева, Тарас, едва откашливаясь, обрывал горло, перебрасывая своих с одной позиции на другую. Сам он целился из ружья в белобрысый затылок, но никак не мог попасть. Замятня перемолола всех в одну кашу, и тут не ясно было совершенно, где свои, а где чужие… Всю ночь Тарас провел в перестрелке и только на утро, когда над тлеющими казармами загорелся рассвет, пришел в чувство, обнаружив себя с рассеченной бровью и кровью на лице, вспотевшим, в шинели, надетой поверх белья, и разряженным ружьем в руках, что все было облито кровью. Баранчук, что с ушибленной головой шатался за Тарасом, утверждал, что тот полночи избивал крестьян прикладом, но сам он этого не помнил. В его глазах все еще блестела белая шевелюра, что нетронутой скрылась в глубине лесов… Отбросив ружье, Тарас сел на колени  и сунул лицо в снег. Затем оттер кровь, поднялся, и уже на трезвую голову стал думать. Ермолаев был убит. Из обер-офицеров уцелели Тарас и его сосед, из унтеров – только Баранчук. Из сотни солдат же выжило едва ли семьдесят, остальные погибли – кто в пожаре, кто в перестрелке. Многие были тяжело ранены: пятеро орали как резаные, мучаясь от ожогов, четверо лежали простреленные и не приходили в сознание. Некоторые, вроде Баранчука, держались на ногах из последних сил. И того боеспособных людей у него оставалось человек пятьдесят… А у повстанцев, лишь в том отряде, что напал на них, было несколько десятков теперь уже вооруженных людей.  – Половину оружия унесли, – отрапортовал Баранчук, покачиваясь из стороны в сторону. – Среди их убитых и крестьяне есть, и из города я узнал пару человек. Гродненские говорят, что и из их мест народ имеется, так что худо дело, господин поручик. Это не просто шайка, это войско… – А напали, как шайка, – насильно усаживая Баранчука на обгоревшие обломки казармы, процедил Тарас. – Но ничего, мы этим недоноскам покажем, как воевать.  При молчаливом согласии второго поручика, напуганного мальчика, что едва вышел из училища, Тарас оставил того при раненных, а командование ротой взял на себя. Действовать нужно было по горячим следам. Так, едва схоронив Ермолаева, чьи глаза необычно прямо смотрели в чистое небо, когда на них упали комья земли, Тарас бросил остатки роты в погоню. План был прост: найти, неожиданно напасть, захватить Поганку – так из злости Тарас назвал знакомого Елены – и доставить к старшим чинам в Гродно. После его пленения крестьяне должны были разбежаться по домам. По крайней мере, Тарас на это надеялся, хотя головой понимал, что раз уж дошло до оружия, дело принимало серьезный оборот.  “Знает ли об этом Константин?” – спрашивал он себя, вспоминая, как пять лет назад впервые услышал о восстании из уст этого человека. Если и правда над Поганкой и прочими был кто-то еще, то так просто бунт не кончится. К вечеру разведчики Тараса во главе с Жилко вернулись к своим и доложили, что видели вооруженных повстанцев в деревне неподалеку. Причем везде, по словам Жилко, стояли караулы, а своеобразная рота даже поделена была на взводы со своими командирами, во главе которых находился полевой штаб во главе с Поганкой. Разбоя не было, а многие крестьяне даже сами помогали восставшим. Было их примерно столько же, сколько напало на казармы ночью, вот только в деревне уже толковали чуть ли не о сотнях повстанцев.  – На объединение идут, – понял Тарас, и мрачная решимость тут же загорелась в его сердце. – Нужно разбить их здесь и обезглавить.  На планы времени не было, да и от вчерашних пахарей и кузнецов ждать можно было чего угодно, поэтому, едва на землю вновь опустилась ночь, Тарас решительно повел своих к деревне. Злость давила в груди любопытство. Уже у первых домов он услышал первые крики, разговоры о земле, о свержении царя, о свободе, где-то хором пели песню на польском, но у Тараса это вызывало лишь раздражение. После той ночи, после выстрела в Ермолаева, они не имели права говорить о свободе. И если объяснить им это нужно было свинцом, Тарас был готов.  Едва первые караульные увидели его людей, он дал команду стрелять. Тарас надеялся на легкую победу, на то, что сыграет неожиданность, но ошибся. Их ждали. Порой среди озлобленных лиц мелькали люди, что видели его отряд в соседних деревнях – должно быть, они предупредили Поганку о приближении роты. Бой завязался жестокий. Деревенька на сто домов тут же покрылась баррикадами, ружьями, загремели выстрелы. Солдаты Тараса схватывались с крестьянами в рукопашную, сам же он прорывался с Жилко вперед – искал штаб. В бою Тарас так и не добрался до него. Застрял где-то посреди схватки, окруженный повстанцами, получил пару раз по голове, после чего, зверея, бросался уже на всех, не разбирая ничего вокруг. Лишь когда кто-то из подчиненных подбегал к нему за приказом, он рычал что-то в ответ, руководя боем. В остальном же лишь ненависть бурлила в груди… Повстанцы не сдавались. Кого-то удалось забить и скрутить, кто-то бежал в лес, другие валялись убитыми на земле. Когда напор ослабел, Тарас почувствовал себя голым, осмотрелся опустошенно по сторонам и пошел по деревне, перешагивая руки и ноги. Отдавая на ходу приказы, куда расставить караулы в занятой деревне, он внимательно вглядывался в лица трупов и приставленных к стене повстанцев, ища того, за кем пришел. И когда он, обойдя уже все занятые своими уцелевшими солдатами закоулки, уже волком был готов взвыть, невесть откуда взялся Баранчук и бросил ему под ноги человека. Тот из поганки превратился в мухомор – лишь пара-тройка прядей его были белыми, остальные же окрасились кровью.  – Полезай в кузов, – процедил Тарас, едва сдержавшись, чтобы не раздавить вырванный гриб. Повстанец усмехнулся, выплюнув кровь на землю, перевернулся на живот и взглянул на Тараса заплывшими глазами. – А ты домой беги, грибник, – прошептал он красными губами. – Как бы хозяева леса по твою душу не пришли. Тарас на его угрозу только усмехнулся. Ему было плевать – главное, что недоноска этого он схватил, а люди его разбежались. План Ермолаева был выполнен, теперь все должно было успокоиться. Поганку и остальных пленных скрутили, пятнадцать погибших похоронили с почестями. Мертвых повстанцев же оставили крестьянам, ведь Тарас, наученный опытом, из деревни их выпускать запретил, а занять их чем-то все равно было нужно. К полудню все было сделано, и рота в составе тридцати человек уже готова была к выступлению. Вот только обнаружили вдруг пропажу Баранчука, хотя тот, лично схвативший Поганку, точно должен был быть жив. Долго Тарас искал его, пока вдруг не нашел своего рыжего друга на самом отшибе. Он сидел рядом с таким же рыжим юношей, только очень-очень молодым, что тяжело привалился к дереву. Дыша короткими рывками, он зажимал живот, покрасневшую одежду, и смотрел то на Баранчука, то на небо, и тихо шептал что-то под нос. Баранчук, лицо которого все блестело от слез, размазывал их рукой, а другой сжимал плечо брата.  – И зачем только полез… – покачал головой Тарас, сдерживая дрожь. Тут младший Баранчук заметил его и пронзил врага полным ненависти взглядом. Видя, что в нем еще остались силы, Тарас присел на корточки и спросил: – Скажи мне, борец за свободу, хорошо это посреди ночи нападать? Людей жечь? Собрав последние силы, младший Баранчук приподнялся и прошептал: – Мы партизаны, повстанцы, воюем на захваченной врагом земле. Мы не хотим жестокости, но здесь все средства сойдут… Он закашлялся, а затем резко замолчал и закрыл глаза. Старший Баранчук всхлипнул, обвел взглядом следы крови на снегу и досках, дырки от пуль, а затем взглянул в глаза Тарасу. – Мы не имели права мстить, – проговорил он. – Мы армия, не партизаны.  Напрасно Тарас убеждал его, что не возьми они Поганку – всех бы перебили. Баранчук лишь качал головой и твердил, гладя по голове умирающего брата, что теперь, после этой бойни, все будет еще хуже. Тарас злился на него, но разумное зерно в его словах тоже слышал. Порой мимо них проходили крестьяне с испуганными лицами, да и бежавшие повстанцы могли разнести вести повсюду. Нужно было торопиться, пока пожар не запылал вновь.  Баранчук ехать отказался, и Тарас, что не имел ни настроя, ни времени с ним нянчиться, записал того в погибшие и бросился с остатками роты и пленными к Гродно. В том, что спешка была оправдана, он убедился сразу же по прибытии в город. Всю дорогу он чувствовал, что враг идет по пятам, но только у начальства понял, в насколько страшной опасности был. Ему показали очаги восстаний – вся губерния была охвачена огнем, а за ней горела еще разрушительнее Польша. Одним Поганкой, как Тарас и думал, дело не закончилось. Везде были свои местные лидеры, свои отряды, и только один из них пока, усилиями роты, был обезглавлен.  – Насколько я знаю, вы местный, – обратился к Тарасу один из генералов. – Скажите мне бога ради, кто может теперь возглавить восстание в вашем краю? Возможно, нам удастся предотвратить новое объединение бунтовщиков… Тарас тяжело вздохнул и уставился на карту. В самом центре охваченного восстанием района была его деревня, а там сидел Коваль. А с ним Елена, Мирон, Олеся и все остальные, кто мог погибнуть в раздутом им пламени… – Я знаю, кого искать, – сказал Тарас, сжимая кулаки. – И я найду.  [1] Глава администрации Царства Польского, маркиз Велёпольский, в условиях волнений принял решение о внеочередном наборе в армию, целью которого была изоляция неблагонадежных молодых людей.