V

Поначалу Тарасу это дело не доверили. Послали за Ковалем отряд жандармов, но тот быстро потерялся в охваченных восстанием деревнях. Тарас все то время, пока ждали вестей, метался, как сумасшедший. Коваль наверняка не успел еще возглавить восстание, но теперь, узнав о том, что его хотели арестовать, мог сорваться с крючка или же напротив броситься во все тяжкие. Тут армией нужно было давить – и Коваля, и повстанцев. Неделю Тарас потратил на увещевание командования и, наконец, выбил себе пополнение роты. А вместе с этим за взятие Поганки и чин капитана. Сам он этому сильно не обрадовался, не до продвижения по службе было, но когда он увидел на лицах своих солдат, что пережили с ним первые дни восстания, искреннюю сыновью радость, воодушевился. Нет уж, не только за польской сволочью был народ – можно было воевать.  В командовании царила полнейшая сумятица. Никто не знал, как действовать, против кого, насколько жестко – одни трусили, другие злились, но боялись жестокостью сделать хуже, третьи и вовсе бессильно разводили руками, не понимая, как за месяц в стране вспыхнула настоящая война. Но Тараса высшие чины не волновали. Он со своей ротой шел за Ковалем. От самого толкового из своих руководителей он знал, что восставшими руководил тот самый Константин, что возглавил даже будто что-то наподобие правительства, а поэтому отрезать родные места от центра губернии, отсечь Коваля от своих было необходимо.  Вот только дорваться до него было тяжело. Каждую версту рота капитана Скуратовича проходила с боем: отряды повстанцев держали деревни едва ли хуже обычных частей, из лесов на привалах нападали партизаны, и даже когда Тарас заходил в незанятую или освобожденную деревню или село, он ни на миг не терял бдительности, ведь местные крестьяне почти все относились к войскам с озлоблением. Особо смелые даже зубы пытались заговаривать военным, убеждать тех, что нужно идти воевать против царя за землю. Солдаты, что были в роте давно, на толки эти не велись, а вот из новых человек семь или восемь пропали по пути, после чего Тарас в каждой новой деревне стал сразу объявлять местным, что за лишние разговоры их будет ждать петля. Никакого права на такое он не имел, но чувствовал, что без угроз долго в живых не проходит.  Шли месяцы, Тарас понимал все сильнее, в каком кровавом болоте они увязли. Мятежники позиций не сдавали, его рота застряла во время весенней распутицы в нескольких десятках верст от имения Поплавских. Тараса радовало одно: путь Ковалю к центру губернии они перегородили. В остальном же дело обстояло худо. Тревожные вести шли из центра. Польша, Литва и Беларусь охвачены были восстанием. В столицах за повстанцев агитировали не только националисты, но левые всех мастей, а что еще хуже, за поляков пусть на словах, но вступилась половина Европы. В кутерьме дней, Тарас старался не думать о том, что будет, если какая-нибудь Австрия из желания отнять у России территории ударит еще и запада – и это выходило, ведь дел у него было невпроворот. Северо-запад кипел. Даже у тугодумов из центра не было уже сомнений, что восстание готовилось долго и упорно, а участие в нем крестьян, никакого отношения к Польше не имевших, не было случайностью. Несколько раз Тарас натыкался при обыске пленных на странное письмо, что призывало белорусских крестьян к восстанию за правду, землю и свободу. Написано оно было латиницей, не на русском, а на чем-то вроде их гродненского говора и уж очень сильно напоминало Тарасу старую писанину Елены… О ней Тарас не знал ничего, зато многое выяснил о Ковале. У пленных, которых удалось схватить в столкновениях с повстанцами, Тарас выбил, что судьба его зятя сложилась именно так, как он и предполагал. Едва узнав о том, что его хотят арестовать, Коваль оставил дом и возглавил местные обезглавленные отряды. Поначалу Тарас лишь ехидно усмехнулся: не мог представить, чтобы Коваль, человек без военного опыта, смог повести за собой повстанческое войско. Но чем дольше он говорил с пленными, тем больше мрачнел, убеждаясь в своей неправоте. Все-таки Поганка свое дело сделал на совесть: отряды уже были правильно организованы, дисциплинированы, а Коваль лишь еще лучше воздействовал на них как человек местный, знакомый крестьянам. Тарас допускал, конечно, что пленные могли привирать, да и что инерция влияния Поганки ослабеет со временем, но пока он знал – впереди его ждал жестокий и умный враг.  К маю месяцу он подошел к Маковке. Пытался добиться от командования общего наступления и на нее, и на соседние деревни, но как всегда наткнулся на стену нерешительности, а потому задумал действовать сам. От расколотого пленного, взятого на самых подступах к Маковке, Тарас знал, что там был штаб Коваля. План был прост, ведь сложных война с бунтовщиками не переваривала: зайти со стороны старого дома, окружить деревню, взять Коваля. Накануне перед занятием позиций в родовом гнезде Тарас пребывал в состоянии мрачного предвкушения. Вдыхая запах сосен, он уже видел с соседнего холма дырявую крышу дома и представлял, как вернется туда – как приведут его туда не деньги, как Коваля, не родовитость, как отца, а его военные таланты в купе с желанием послужить родине… Мечтательный его настрой еще сильнее подкрепил вылезший из темноты Жилка, что радостным голосом выкрикнул: – Ваше Благородие, перебежчик!  Тарас довольно улыбнулся – главное, чтобы не обманка была, а лишние сведения всегда пригодятся. В приподнятом настроении он пошел за Жилкой к избе, где держали пленных, но едва лишь увидел “перебежчика”, встал, как вкопанный… Олеся, закутанная холодной майской ночью в платок, сама поднялась ему навстречу. Не говоря ни слова, они обнялись. Тарас, совершенно потерянный, заметил, что мать похудела, чего с ней никогда, даже после тяжелого ухода отца, не случалось.  – Откуда ты? Как? – спросил Тарас, лишь бы как-то начать разговор. Олеся присела обратно на завалинку, тяжело опираясь на стену. Смотря на нее сверху вниз, Тарас впервые заметил в гладких волосах ее седые пряди, а на лбу неглубокие морщинки.  – Меня послал Мирон, – начала она. – Хотел, чтобы я ушла, да и не мог он хозяйство оставить… Нам тебя предупредить нужно было, Тарас: в вашем старом доме – засада, нельзя тебе туда идти… Едва услышав эти слова, Тарас мрачно переглянулся с подчиненными и вновь почувствовал, как гнев поднимается в груди. Коротко он расспросил Олесю: кто, где, сколько. Та отвечала расплывчато, но даже из ее слов было ясно, что засада была скудной и после раскрытия угрозы не представляла.  – Обойдем дом с другой стороны и тепленькими их возьмем, – потирая руки, сказал Тарас. – Заодно и выясним, что у них к чему… Олеся на сына, охваченного мрачной решимостью, смотрела с ужасом.  – Тараска, боровичок мой, – позвала она его, гладя по плечу через твердый погон, – может не нужно тебе туда…  – Да я в глаза себе смотреть не смогу, коли не освобожу Маковку. Под ночь язык у него заплетался, и во всем, кроме своего дела, он нес какую-то чушь – вот теперь отчего-то себе самому в глаза смотреть собрался… Но Олеся его оговорки не заметила, а лишь печально вздохнула. Солдаты разошлись готовиться к атаке, и мать с сыном остались одни под звездным небом с черными облаками сосен.  – Не нужно ее освобождать, – прошептала она. – Не от кого. Там все, кроме Мирона да еще пары дворов – за красных.  Тарасу показалось сначала, что он ослышался.  – Они с Ковалем? – прошептал он. Олеся зажмурилась, затем закрыла лицо руками и затряслась всем телом. Пока Тарас обнимал ее, гладя по спине, она шептала бессвязно: – Я не знаю, Тарасик, не знаю… А то ли с ним, то ли с Леной, то ли с обоими… Все с ума посходили… Ты забери нас всех куда-нибудь отсюда, не надо с ними воевать… Как бы Тарас не убеждал ее, что земля общая и никто права не имеет гнать их отсюда, Олеся могла говорить только о семье. В конце концов пришло время выдвигаться, и ему пришлось заключить жестко, что долг его – служить царю и не идти на деревню права он не имеет. Олеся ничего не ответила, лишь перекрестила его на прощанье, и Тарас, оставив ее на попечение унтер-офицеров, с небольшим отрядом двинулся к старому дому.  Засада была раскрыта, и кончилось все быстро. Менее чем за час человек пятнадцать бунтовщиков были убиты, а еще столько же взяты в плен. Тарас сам в бой не лез, и лица старых знакомых или их сыновей разглядел уже посиневшими на полу или алыми от гнева в общей куче, где сидели, чертыхаясь, связанные пленные. Людей этих он и узнавал, и нет. Вроде бы лица были знакомые, но выражения их поменялись: кто-то смотрел на Тараса с ненавистью, кто-то с презрением, а кто-то с упрямым сознанием своей правды. Но разбираться с ними времени не было. Двое из повстанцев успели сбежать по склону назад к деревне, и о неудаче там знали. Тарас боялся, что Коваль решит отступить и вновь ускользнет из его рук, а поэтому, едва обращая внимание на пленных, расхаживал по дому быстрым шагом и отдавал указания.  – Пес ты, – все равно прошептал один из крестьян, крепкий мужик по имени Федор. – Против своих бросают, а ты и рад… – А ты мне объясни, за что вы, “свои”, воюете? – нетерпеливо бросил Тарас, рассматривая карту. Они были в столовой, той самой, где когда-то решилась судьба этого дома. Покрытая паутиной поверх чехлов, годами погруженная в темноту, она щурилась от света лампадки совсем заброшенная, но снова, как и пять лет назад, Тарас вынужден был выслушивать здесь сказки, за которые глупцы губили жизни. Крестьяне говорили долго, захлебываясь кровью из разбитых носов и перебивая друг друга. Все как один уверены были, что царь должен отдать им землю и сделать народовластие, а если этого не будет, то они свои земли отдадут полякам, а то и вовсе сделают свою республику.  – Это какую же? – усмехнулся Тарас. – Раз не вашим, не нашим… – Белорусскую, – процедил оскорбленно один из крестьян. Тараса от этого слова бросило в дрожь, и он наконец почтил взглядом повстанцев. – Ленка надоумила? – холодея, спросил он. Повстанцы насуплено молчали, а Федор, взглянув из-под густых бровей на Тараса, проговорил: – Тарас, ты уже давным-давно от края нашего оторван – стоишь вон в погонах, мундире, с сабелькой; год под боком у нас служил, а ни разу не заехал… шел бы по добру, не мешал жизнь новую строить. Я знаю, что тебе только Лена нужна, но ее в Маковке ты не найдешь. Коваль давненько ее уехать уговорил… – А сам остался? – отбросив тут же все прочее, спросил Тарас. Федор усмехнулся. – Пошел бы и проверил, Тарас. А то вас явно уже поджидают… Дело пахло то ли новой западней, то ли блефом, что помог бы выиграть время – Тарас толком не понял. Но для него ничего не было страшнее, чем выпустить из рук Коваля, а посему он отдал приказ наступать на рассвете. Но боя почти не случилось. Все кончилось небольшой стычкой на самом краю деревни, после чего повстанцы, коих было едва ли человек двадцать, рассеялись по лесам. В пустую деревню Тарас въехал, с трудом держась в седле – от едва сдерживаемой досады у него снова разболелась нога. Одно лишь слово, “Коваль”, пульсировало у него в голове. Он ушел. Снова. Ничего хуже этого быть не могло… Так он думал, ведя лошадь шагом по грязной улице. Олеся ехала за ним. Порой им попадались крестьяне: одни, вынужденные остаться, сразу смотрели на войска угрюмо; другие, обрадованные, напротив выбегали навстречу, но, едва завидев Тараса и Олесю, отходили прочь, пряча взгляд в землю. Занимался рассвет. Небо белело, немного отливая оранжевым, над землей парил легкий туман. Окутанные им ветви сосен, чуть тронутые первыми лучами солнца, хмурились над трактиром.  “Ладно, хоть Мирона вытащил”, – подумал Тарас, смиряясь понемножку, с потерей Коваля. Они с Олесей и солдатами выехали на пустырь перед трактиром. Как в старые добрые времена, Тарас, успокоенный, поднял взгляд от крыльца к соснам и… похолодел.  Окаменевшей рукой он дернул поводья в сторону, подвел лошадь к Олесе. Приобнял ее бережно и закрыл ее глаза рукой. – Чего ты… – Уведите ее, – хрипло приказал Тарас солдатам. – Быстро.  Но Олеся, едва услышав его слова, рванула лошадь в сторону и уставилась туда, куда смотрел до того Тарас. Не успел он ее остановить, как вся она побелела, и дрожащая рука сжала мягкое лицо, как тряпку. Тут очнулись солдаты, забрали у Олеси поводья и, придерживая ее саму, ослабевшую, под локти, повели прочь. А Тарас, спрыгнув с лошади, пошел, утопая в грязи, к соснам у трактира, одну из которых гнуло к земле свисавшее с ветки тяжелое тело… Горло его опухло, как будто он заболел свинкой, он не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть, лишь смотрел, как теплый ветер силился сдвинуть с места самого огромного, тяжелого от доброты старика, что теперь висел недвижимым в петле, повернувшись к Тарасу лысеющим затылком… – Это жандармы сделали, каратели… – сказал один из крестьян, что пристали к солдатам по дороге. – До того еще троих повесили, которые к вашим хотели сбежать, и одного за то, что провизию воровал. А как узнали, что Олеська наших сдала, вот и взбесились – Мирона вздернули, чтоб не повадно было. Это все ляховская выдумка – отряды такие держать, страх наводить… – Страх? – Тарас зло усмехнулся, сжимая рукоять сабли. – Нет… Ненависть.