IX

– Тебе нужно уехать. Скуратович едва чаем не поперхнулся.  – Нужно, – настойчивее повторил Матвей. – Если твоего связного арестовали, он может тебя выдать… – Глупости! – отмахнулся Скуратович. – Его уже три недели допрашивают, и ничего… Несмотря на обеспокоенность Матвея, что смотрел на него глазками котенка, он замял тему. В сущности, племянник был прав – о том же Скуратовичу говорил и человек, что сменил Сержа, и сам здравый смысл. Но от мысли о трагикомическом бытие политического эмигранта Скуратовичу становилось тошно. Что он будет делать в Европе? Беседовать с престарелыми поляками, которых гонял когда-то по лесам? Жать руки социалистам, чьих товарищей арестовывал? Пить кофе и читать умные книжки? Да и не прижился бы он в той среде – для всех, и для революционеров, и для власти, он уже своим не был. Вот и оставалось доиграть роль до конца с надеждой, что трагический финал выйдет хотя бы зрелищным. Или что горящий театр обрушится всем на головы посреди представления… Но на последнее надежд было мало. Продолжая выполнять распоряжения Сержа, Скуратович внимательно следил за проходящими через отделение отчетами: общество волновалось, многие убийство императора воспринимали с мрачной радостью, но дальше разговоров дело едва ли заходило. Виновников торжества потихоньку арестовывали, а остальная партия пока не предпринимала ничего решительного. Потребовав у власти амнистии и созыва народного собрания в обмен на прекращение насилия, “Народная воля” пока затихла, ожидая ответа. Но Скуратович уже понимал, что тактика их провалилась, ведь все еще являлся протеже одного из немногих людей, готовых к компромиссам.  – Меня принуждают к отставке, – признавался Лорис-Меликов. – Мой проект отклонен, цареубийство сделало его принятие невозможным. Крамольникам удалось напугать наследника даже слишком сильно – он не пойдет на уступки. И более того, я уверен, именно отцовским милосердием и нашей мягкотелостью он объяснит произошедшую трагедию…  Лорис-Меликов хмурился. Привычное озорное равнодушие в эти дни изменило ему: то ли от тяжести потрясения, то ли от осознания своей вины, то ли от страха перед будущим. Среди высших чинов жандармерии, что заметили настроение начальства, тут же поползли слухи – все боялись опалы. Скуратович же невозмутимо наблюдал за ними – его больше беспокоили коллеги из другого лагеря. – Вам опасно здесь оставаться, – безапелляционно заявил новый связной Коваля. Звали этого человека Глебом. В отличие от Сержа, он был поспокойнее, и по нему не так просто было отслеживать настроения в партии. Лицо Глеба всегда было непроницаемо, и уловить на нем Скуратовичу удавалось разве что усталость и надрыв сил, хотя это, впрочем, было бы очевидно любому. – Заладили… – пробормотал в сторону Скуратович. – Если ваш человек меня не сдаст, я не провалюсь… – Только если под вас не начнут копать сознательно. Подумаете: вам оказывал покровительство человек, что скоро уйдет в отставку. С новым министром придут новые люди, им нужны будут посты, а значит – вас могут попытаться убрать. Начнут искать повод, и тут выяснится, что вокруг вас у жандармерии сыпались провалы – не будет ли подозрительно?.. Скуратович промолчал. Ему не хотелось бежать из столицы, не хотелось бросать начатое, ведь именно здесь теперь разворачивалась борьба не на жизнь, а на смерть… Ну или ему так казалось. – Послушайте, – продолжил Глеб мягко. – Я знаю, как был арестован Серж, знаю, что вы не имеете к этому отношения, и я почти уверен, что вы не провокатор – слишком уж во многом вы нам помогли. И из доверия к вам, и из желания вас спасти, и из соображений пользы хочу предложить вам уехать для продолжения работы… – И куда же? – В Сибирь. Скуратович чуть со стула не упал.  На следующее утро он подал прошение о переводе. Несмотря на жуткую занятость в последние дни свои в министерстве, Лорис-Меликов вызвал Скуратовича лично и потребовал подробных объяснений. Тот выложил тщательно отрепетированную речь о том, что теперь, когда в столице его положение шатко, он хочет приносить пользу в месте не менее важном для государственной безопасности, а видит таковым Сибирь из-за большого скопления там ссыльных. Лорис-Меликов, все еще удивленный, подумал немного и вспомнил, что в одном из крупных сибирских городов давно вышел традиционный срок службы у начальника местного отделения. Того неплохо было бы перевести в другое место, а на прежнее поставить достойного человека.  – Поезжайте, – вздохнул министр. – Пока добираетесь, я проведу рокировку. Главное, не заскучайте без столичных страстей… – Не заскучаю, Ваше Сиятельство, – усмехнулся Скуратович. А когда затворил дверь, добавил: – Устрою свои. Долго Глеб убежал его, насколько важна была эта миссия, и в конце концов ему это удалось. Битва за Петербург была проиграна. Весь город, Скуратович сам это видел, был опутан сетями полиции, все крупные фигуры партии из тех, кто работал здесь, либо были арестованы, либо бежали в другие города. В таких условиях иметь в петербургской жандармерии своего агента было уже не так важно. Скуратовича делал полезным разве что его доступ к Лорис-Меликову и Константину Николаевичу. Но первый, допустивший убийство царя и слишком мягкий, по мнению наследника, вскоре потерял свой пост, а второй попал в негласную опалу, будучи особо не любим племянником и из-за взглядов, и из-за личных ссор. Глеб рассказал, что поначалу хотел попросить Скуратовича перевестись в один из крупных европейских городов, но скоро понял, что на ином месте он будет полезнее. – Организация побегов? – Скуратович усмехнулся. – Звучит, должно быть, веселее, чем есть на самом деле. Глеб кивнул. – Самими побегами, ясное дело, займутся другие. Вашей же задачей будет укрывать беглых, распределять по надежным лицам, заметать их следы. Это очень важно. Мы благодарны людям, что готовы нам помогать, и прекрасно понимаем, что не все из них полностью осознают последствия и готовы их вынести. Поэтому нам важно этих людей защитить. Как и важно, разумеется, спасти хотя бы часть наших товарищей, восполнить ряды и вернуть близких… – А как же речи про геройскую смерть во имя свободы?  Глеб потер лоб, вымученно улыбаясь. – Жизнь научила нас беречь силы. А умереть ради свободы мы всегда успеем. Скуратович удовлетворенно кивнул.  “Дожили”, – подумал он. – “Уже и мечтатели научились мыслить здраво”.  И снова Скуратович, как и двадцать лет назад, ехал в Сибирь. Но в этот раз все было проще: и дорога с пароходами и железными дорогами стала не такой мучительно длинной, и на душе было легко. Во время пути у него была только одна забота: его вездесущий хвостик. Как бы он не уговаривал Матвея, молодого лба, которому нужно было крутиться среди молодежи, не ехать с ним в глухомань, тот отказывался. Как раз в этот год он окончил учительскую семинарию, давно подрабатывал уроками, а теперь и вовсе мог устроиться на службу и не зависеть более от дяди. Но едва Скуратович раскрыл ему свои намерения, он тут же ушел собирать вещи. – Я не понимаю, что с тобой, – признался Матвей, с самым сосредоточенным видом складывая шов ко шву свои рубашки, чтобы в чемодане осталось место для книг. – И очень боюсь. Как бы Скуратович не отшучивался, всю дорогу до нового места Матвей надоедал ему философскими вопросами, да еще и норовил вечно заглянуть в глаза. Прекратил он лишь под самый конец их пути. Трясясь в повозке по высохшей под палящим солнцем летней грязи, вдыхая дурманящий аромат лилий-саранок, Скуратович в тот день млел от жары, закрыв глаза, и пытался не думать о том, что им предстояло проехать вскоре через тот самый город, где скончалась Елена.  – Я заеду к ней. Можешь со мной, если захочешь. Скуратович лениво открыл глаза. Матвей, сидел напротив, наклонившись вперед. В его руках, сжатых в замок, подрагивал букет сорванных где-то по дороге сосновых ветвей.  – Я же сказал, – зевая, ответил Скуратович. – Потом меня с ней похоронишь… – С твоим увлечением хоронить тебя будут жандармы! Матвей сам испугался своих слов и закрыл лицо руками. Сосновая ветвь запуталась в каштановых волосах. Скуратович посмотрел на него, подался вперед, положил племяннику руку на плечо и проговорил тихо, так, чтобы извозчик не услышал: – Нет уж, я до петли дело не доведу. Либо умру красиво, в перестрелке, будто бы я снова на Кавказе или под Гродно, или доживу до старости. Мне христова смерть не по душе.  – Тогда ты выбрал не то дело. Здесь люди собой жертвуют… – А я не жертва! И даже не охотник. Я – крыска. Жирненькая, но ловкая и умненькая. Что бегает по кораблю, никем не замеченная, и раскачивает его из стороны в сторону, заставляя капитана просыпаться от дремы, а пиратов, что пробрались на борт, вздрагивать в тишине от писка и красться осторожнее, отмеряя каждый шаг…  – Болтаешь. Матвей взглянул на дядю устало, как родитель, которому надоело подыгрывать ребенку.  – Там, в столице, может быть, так и было. Но ты бы не поехал в глушь ради пустого веселья… – Матвей вложил сосновые ветви в руки дяди. Тон его стал виноватым. – Послушай… Если ты здесь ради нее, то… Не нужно. Она бы не хотела твоей смерти, ты знаешь.  Скуратович сжал колючие ветви, рассматривая изумрудные иголки, такие одинаковые и такие разные в солнечных лучах. И спросил: – Помнишь сказку про Кощея? Про иглу в яйце, яйцо в утке и вот это прочее? – Он оторвал одну из иголок и, вернув Матвею ветви, принялся ее рассматривать. – Так вот. Я не ради нее еду. Я еду ради смысла. А смысл – в ней, понимаешь? Матвей покачал головой, посмотрел на дядю пытливо, по-Ковалевски. Но Скуратович уже откинулся назад и умиротворенно закрыл глаза. Запах лилий смешался с ароматом соснового леса. Все было то ли по-старому, то ли по-новому – он не понимал уже. Все смешалось в стране, ничего не было ясно, он не знал, что и к чему двигалось. Но другие знали. “А все-таки Коваль ошибся”, – с удовлетворением подумал Скуратович, засыпая под скрип колес. Он смог жить бездумно. И даже геройствовать. А смысл его жизни пусть придумают те, кого он спасет. У них, людей чувства, это явно выйдет лучше, и тогда, возможно, в каком-то далеком будущем в словарике вслед за одним Ковалем – героем польского освобождения, будет идти другой – его брат-близнец, таинственный Коваль-шпион, малоприятное, но нужное звено в цепи человеческого становления между старыми и новыми людьми…

***

– …попотеть пришлось. Там-то, в столице, меня вели и направляли, а тут на тебе – выкручивайся сам! Но поначалу все шло гладко. Тут была ячейка “Красного креста”, они всем заведовали, мне оставалось только лишь их покрывать. Но слишком уж наспех все было сделано – тьма-тьмущая была ненадежных адресов, многие кололись на допросах, в конце концов даже с моими усилиями сеть быстро полетела. Но вот, как видите, ко мне еще обращаются – стараюсь помочь, чем могу. А так я мелким саботажем занимаюсь. И для удовольствия порчу Обнорскому жизнь…  Была уже глубокая ночь. Вадим стоял у двери прямо, как часовой, все еще держа перед собой стул. Матвей сидел на полу чуть поодаль, смотрел смущенно в замок сомкнутых рук и иногда поглядывал на товарища с опасением. Женя, прижав к себе ноги, замерла тихим комочком на стуле и неотрывно следила за Скуратовичем-Ковалем. А тот сидел невозмутимо, опираясь локтями в колени, в центре круга, словно охотник, что рассказывал у костра очередную байку, и не замечал будто бы, что настроение всех остальных менялось без остановки, точно погода в ветреный день. Юлия и сосчитать не могла, сколько раз ее бросало то в жар, то в холод, от уважения и понимания до презрения. Еще хуже, она видела, было Жене. Когда та услышала впервые фамилию Скуратовича и поняла, отчего все так испугались, лицо ее посерело, окаменело – только к концу рассказа она немного ожила. Но тяжелее всего воспринял рассказ Матвей. Поначалу он стоял рядом с Вадимом, тяжело опираясь на стену, но где-то на Вильно сполз по стене вниз, едва не провалившись снова в обморок. Выглядел он совсем измученным.  Коваль, казалось, этого не замечал. Закончив свой рассказ, он обвел присутствовавших обыденным взглядом и стал молча ждать, пока кто-то заговорит. – К чему была эта история? – нарушил наконец молчание Вадим. – К месту, – ответила Юлия хрипло, разминая связки. – Буду говорить за себя: иначе я бы не поверила… Я до сих пор едва верю, что… Она запнулась, боясь обидеть человека, в руках которого находилась их судьба, но Скуратович, лукаво усмехнувшись, продолжил сам: – Что негодяй оказался не таким уж негодяем? – Скорее, что негодяй оказался на нашей стороне, – поправил его Вадим, хмурясь. – Ваша помощь не отменяет остального… – И все же он меня спас. Вадим смутился. Женя смотрела на Скуратовича исподлобья, спрятав лицо в коленях так, что видны были лишь глаза. – Ты все это время был здесь, – глухо проговорила она. – Почему не пришел? Не объяснил все? Мы тут с ума сходили! Я с ума сходила, страдала от того, что подвергаю Юлию опасности! Неужели нельзя было все объяснить… – Уж прости, но я не особо хочу на виселицу, – пожал плечами Скуратович. – Я живой полезнее, и ради пары человек рисковать животом бы не стал… Тут уже случай вмешался… Он посмотрел на Матвея с усмешкой, тот покраснел. – Вы отправили Матвея приглядывать за нами? – спросила Юлия, и тут страшное осознание захлестнуло ее с головой. – И ради этого арестовали Калинина?! – Верно, – невозмутимо ответил Скуратович. – Скажу сразу, я не догадался, что Обнорский попытается использовать его против вас – думал, что паренька через пару недель отпустят… Юлия едва не задохнулась от возмущения. – Мне главное было племянника к вам подослать. Вот только я с самого начала знал, что идея дурная – врать этот дурында совсем не умеет. Но подумал, что вы на такого безобидного котенка не подумаете… – А Лариса сразу все поняла, – не без гордости сказала Юлия. – Зря мы ее не слушали. Обошлось бы без представлений.  – Если бы не мои представления, если бы я вас не шугал порой, вы бы все уже, быть может, сидели у Обнорского. А так вон прятаться научились, мозгами крутить.  – Поразительно, – возмущенно выдохнула Юлия. – Так выходит, все ваши громкие обыски – это предупреждение?  – Так точно, – улыбнулся Скуратович, разглаживая усы. – Но я признаю – пугал вас не без удовольствия. Уж больно мило вы, честные люди, трясетесь друг за друга.  Он посмеялся тихо в усы, но никто его веселья не разделил.  – Что нам делать дальше? – тихо спросила Юлия. – Можно ли вывезти Женю и Вадима?  – Можно, но сложно, – сказал Скуратович. – Обнорский очень хочет вас достать, в городе жандармерия смотрит в оба, а вокруг вашего дома – куча шпиков. Скорее всего, мы провалимся… Сердце Юлии остановилось. Она посмотрела на Женю, что вытянула шею в немом ожидании ответа и увидела, как та содрогнулась всем телом. Скуратович заметил их испуг, и продолжил: – Есть один способ расчистить дорогу, но вы только не ругайтесь. – Юлия заметила, что тон Скуратовича подрастерял наглость. Он стал говорить заметно осторожнее. – Эх, – вздохнул он, – ведь Лорис и не успел сместить Обнорского, так что агента-начальника жандармского отделения из меня не вышло. Но еще не поздно, если сможем порушить репутацию этого павиана… – Да вы с ума сошли? – возмутилась Юлия. – Вы понимаете, на что это похоже? Будто бы вы водите нас за нос, только и желая что занять место главы управления! – Поэтому я, рискуя шкурой, и потратил два часа, чтобы рассказать вам свою увлекательную историю. Вы можете сдать меня, я – вас. Мы в одной лодке, Юлия Лавровна. И наш враг – Обнорский. Верьте или нет в мое желание помочь, но его смещение выгодно и вашим, и нашим… – Но как его сместить? – спросил Вадим.  – Найти шпиона. Юлия нахмурилась, переглянулась с Женей, а затем обе они посмотрели на Матвея, чье лицо вновь пошло красными пятнами.  – Да не его, – махнул рукой Скуратович. – Вы же понимаете, что не мы заложили Женю Обнорскому? Это сделал кто-то другой, уже его агент… У Юлии голова кругом пошла. Одна мысль зазвенела в голове, но озвучить ее она решилась. Зато решился Вадим. – Мы еще с Осипом Соломоновичем обсуждали, что это должен быть кто-то из домашних, – сказал он. – Если это не кто-то из нас, значит… Под грозным взглядом Юлии он осекся.  – Это не может быть Лариса, – задыхаясь от возмущения, сказала она. – В тот день она была на втором этаже с подругами и никак не могла за нами следить. – Но тогда кто? – тихо спросила Женя. – Вот и подумайте, – отозвался Скуратович. – Найдите этого человека. Вам месяц удалось укрывать ссыльных в доме в его присутствии – я расскажу этот занятный факт Сухомлинову, тот откажется от Обнорского, и его позиции тут же обрушатся. Я займу место главы управления, сниму лишнюю охрану и вы сбежите… – А за вам останется крупный пост, – безрадостно усмехнулась Юлия, – на котором вы будете кошмарить людей, успокаивая совесть тем, что кого-то спасаете?  – Довольно, Юлия, – попросила Женя уставшим голосом. – Он и правда спасает… Меня спас.  Девушка взглянула на Скуратовича, тот ободряюще улыбнулся. – Выше нос, рыжик, – усмехнулся он лукаво. – Недолго в неволе томиться осталось.  От их переглядок Юлии поначалу стало паршиво. Но затем она задумалась невольно о том, какой расстроенной Женя пришла к ней в начале месяца и как вовремя такой человек, как Скуратович, беззаботный и веселый, игравший в жизнь, не страдавший моральными терзаниями, оказался с ней рядом. Вот и теперь Женя вымученно улыбнулась в ответ Ковалю, спустила на пол ноги, сев также открыто, как сидел он. И ныне, глядя в ее ожившее лицо, Юлия невольно простила Скуратовичу все те ужасы, о которых он с усмешкой рассказывал последние часы. Даже Матвея, сидевшего на полу, потерянного, простила. И все его запугивания, и все грубости, и все аресты и обыски… – Хорошо, – ответила Юлия. – Сделаем по-вашему. Скуратович-Коваль кивнул и протянул ей большую белую руку. Юлия пожала ее, ощутив, как напряглись под толстой кожей и жиром мышцы и жилы старого вояки, что еще не растеряли силы.