Часть 3. I

Столовая была убрана как никогда аккуратно. Отполированный сервиз переливался перламутром, белели салфетки, сиял самовар. Из кухни доносились ароматы кушаний. Но Юлия была печальна и потеряна. Она смотрела на стол, накрытый для гостей, и странная горечь рождалась в груди от мысли, что уже никогда в полном составе ее бывшие жильцы не соберутся за этим столом… Осип был под следствием. День назад она с помощью Зелинского пробралась все же к нему на свидание. Друг ее выглядел изможденным, но пытался бодриться, шутил: – Вот пошлют меня в какую-нибудь Якутию, буду лечить оленей! И девочкам потом фотографии пришлю: вот они удивятся… Юлия, чтобы не расстраивать Осипа еще больше, улыбалась натянуто его шуткам. Она видела – товарищ был жутко подавлен. Азарт борьбы рассеялся, оставив лишь тяжесть последствий – ради пары недель работы и одного новичка в строю, Осип пожертвовал годами свободы.  – За участие в побегах лет десять каторги точно будет, – говорил он, пожимая плечами. – Ну ничего, может к революции как раз выйду!.. Юлия с ума сходила от чувства вины – может быть, не помоги она Жене, не раскрутился бы весь этот маховик… А теперь Осипу грозила каторга… – Не вини себя, – строго говорила Лариса, когда они с Юлией лежали вечерами, обнявшись, в ее комнате. – Виновата власть, виноват Осип – он был неосторожен, ну уж никак не ты… Юлия понимала это, успокаивалась немного. Но потом прислушивалась, прижавшись ухом к груди подруги, к вибрациям ее голоса и различала в них тревогу, от которой становилось еще страшнее. Как бы Лариса не храбрилась, судьба Осипа пугала ее жутко, ведь она сама была в том же шатком положении, что еще и усугублялось ее болезнью… Она стала до ужаса раздражительна. Малейшие звуки – скрипы половиц, звон тарелок, шелест бумаги – выводили ее из себя. С людьми Лариса почти не встречалась, едва вынося домашних, и вечно морщилась, когда ей говорили лишнее слово. По дому она ходила быстро, будто никого не хотела видеть, и часто не отзывалась, когда ее окликали. И только к Юлии она, пересиливая себя, сохранила прежнее мягкое отношение. Возможно, потому, что любила, или просто Юлия умела быть тихой, могла смягчать ее нрав. Но подозрения не давали ей покоя. Скуратович сказал найти шпиона, а список подозреваемых был очень короток: домашние, Настасья с семьей, в наивности и преданности которых Юлия почти не сомневалась, и Лариса. Но в ее вину Юлия верить отказывалась. Каждый раз, как она собиралась с мыслями, чтобы подумать хорошенько о возможной роли Ларисы в этой истории, ее печальный облик возникал перед глазами Юлии и ей становилось стыдно за свои подозрения. И да и в конце концов все сводилось к тому вечеру, после которого в дом с обыском пришел Обнорский – а Лариса тогда Женю никак не могла видеть. Юлия даже съездила к Озимовой в типографию и спросила у нее, отлучалась ли Лариса надолго в тот вечер. И Озимова ответила, почти не задумываясь: – Нет, она совсем отлучалась. А когда мы уезжали, и она вызвалась нас проводить, мне даже показалось в какой-то миг, что она боялась остаться одна…  Юлия поначалу отбросила с облегчением остатки подозрений, но затем сердце ее сжалось. С вечной раздражительностью Ларисы она и подумать не могла, что та искала опоры в ком-то. Ведь они же условились еще в самом начале – не привязываться друг к другу слишком сильно. – Как бы я хотела, чтобы мы встретились раньше… – прошептала Лариса однажды, опуская крышку пианино. Около получаса она пыталась собраться с мыслями над клавишами, но так и не решилась коснуться их.  – Почему? – спросила Юлия, обнимая ее сзади. – Раньше я была лучше, – горько улыбнулась Лариса. – Добрее, счастливее… Я была собой, а теперь я – тень. Даже музыки у меня нет больше… – Не бойся. Константин заберет тебя весной в хороший климат, и все станет хорошо… – Если сумеет… А ты бы этого хотела? Лариса обернулась и посмотрела на Юлию вопросительно. Та замялась, не совсем уловив суть вопроса, и женщина пояснила: – Ведь мы расстанемся… Навсегда, должно быть.  Юлия горько улыбнулась.  – Я знаю, но ты для меня важнее, – Юлия опустилась перед Ларисой на колени. – И я очень хочу, чтобы у тебя все сложилось. И твоей музыки очень жду – мне нужно на чем-то тренировать игру! – Это точно, – улыбнулась Лариса. – Буду для тебя писать по-особенному, с опозданием в ноту – так, чтобы руки по моей мысли шли вразнобой! Юлия тихо рассмеялась. Сердце ее сжималось от тоски. Теперь она держала в руках пухлые ладошки подруги, а завтра ее уже могло  не оказаться в этом доме, как уже не стало Осипа и многих до них. Ну хотя бы Вадим с Матвеем еще были на месте. Первый, правда, сидел вечно в комнате с Женей, а второй… На глаза Юлии он старался не попадаться, и она избегала его по-прежнему. В доме Юлия позволила ему остаться до полного выздоровления, да и головой понимала, что Матвей не только ни в чем не был перед ней виноват, но и напротив, оберегал ее все это время. Но жуткий стыд за ту сцену не позволял ей обсудить все с Матвеем искренне, пока однажды не нашелся повод.  – Брат Бори скончался, – сказал Матвей, смотря в пол. Юлия, что тогда сидела в кабинете отца и заполняла бумаги, едва не выронила перо. – Сам он ушел из дома. Говорит, что отец с цепи сорвался, стал невыносим, вечно заставлял его молиться и каяться. Боря просится жить к нам. Ко мне в комнату, как мы раньше жили с Вадимом… Юлия сняла пенсне, фигура Матвея расплылась перед глазами, и только так она посмотрела на него прямо. – Хорошо, пусть живет. Надеюсь, он не окажется ничьим шпионом.  Лица Матвея Юлия разглядеть не могла, и в голосе его не расслышала ничего, кроме смирения: – И я надеюсь. Молюсь каждый день, чтобы все это поскорее кончилось.  На пару секунд Матвей замолчал, а потом добавил: – Дядя – не плохой человек. Он не причинит вам вреда… – Он играет нами, – твердо произнесла Юлия. – Бросает, как карты, плюет на наши чувства и страхи, руководствуясь только лишь своим интересом в этой игре… – Он пытается стать лучше… Он спас Евгению и многих других до нее… – Но пожертвовал Димой и, наверняка, много еще кем. Юлия вновь надела пенсне. Матвей непреклонно смотрел ей прямо в глаза. – Поэтому он на своем месте. Все мы мягкотелые, все мы любим и ценим товарищей, не можем применять на них холодный расчет. Поэтому он нам нужен. Шпион, хладнокровный достаточно, чтобы размениваться судьбами, но… – Но? – Но неравнодушный настолько, чтобы рисковать жизнью ради общего дела. По коже Юлии пробежали мурашки. Она не задумывалась об этом: Скуратович казался ей таким скользким и неуловимым, что она никак не могла представить его, настигнутого карой. Но теперь… – Я понимаю, что вам страшно. Но дядя неспроста выбрал именно вас – знал ваше чуткое сердце, знал, что вы будете защищать Евгению до конца. Он не мог предугадать, что все так завернется и, конечно, не хотел зла ни вам, ни вашей семье. Но поверьте мне на слово, немногие на вашем месте до сих пор сохранили бы стойкость… А значит, он сделал верный выбор… – Это был и мой выбор тоже, здесь вопросов нет. Но когда все вышло из-под контроля, почему нельзя было все мне объяснить? – Он не мог рисковать собой. И мной тоже… – Матвей смутился. – Я ведь до того совсем не был погружен в его дела. Даже не знал, что он взял прозвище отца… – Молодой человек печально усмехнулся. – А теперь он отправил меня к вам, рискуя и на меня навлечь опасность, и себя скомпрометировать. Нельзя было выдавать себя еще сильнее – мы и так ходили по острию ножа.  Юлия понимающе кивнула.  – Прости меня за ту сцену, – смягчившись, сказала она. – Низко было, не разобравшись, доводить тебя до истерики. Матвей улыбнулся.  – И вы меня простите. Все-таки я – не дядя. Трудно быть шпионом, когда не умеешь лгать… – А еще сын подпольщиков, как так? – тихо рассмеялась Юлия. Матвей пожал плечами.  – Не знаю. Наверное, поэтому я и не пошел по их стопам. – Взгляд молодого человека помрачнел. – Мне трудно солгать, а я как подумаю, что отцу приходилось убивать – меня в дрожь бросает… Хотя, быть может, мне просто не хватает идейности, чтобы переступать через себя в таких вещах…  – Наверное, ты прав, – ответила Юлия, задумчиво обводя взглядом кабинет. – Поэтому мы с тобой здесь, а не на баррикадах. – И не в жандармском управлении, – добавил Матвей. – Во всех смыслах… Они рассмеялись, впервые после ссоры без стеснения взглянув друг другу в глаза. Разговор этот произошел утром, и Юлия, сидя теперь в столовой в расстроенных чувствах, с теплой вспомнила хоть о нем. В остальном же она была ужасно взволнована. Прошло уже три дня с визита Коваля, а она так и не выяснила, кто был шпионом Обнорского. И теперь, когда она была в самом уязвимом положении, ей предстояло делать вид, что все в порядке, дабы не втягивать в свои волнения еще и брата, которому и так приходилось нелегко. Дела закружили Николаса вновь, едва миновало Рождество, но Юлии на удивление все же удалось уговорить его приехать с семьей к себе в гости. Договорились о времени они быстро, но даже за короткий разговор Юлия успела понять, что обеспечило ей быструю победу. Николас выглядел жутко уставшим. Обычно, когда к нему в загруженные дни лезли с предложениями праздного досуга, он раздражался безмерно. Но в этот раз смиренно согласился на предложенную Юлией дату и посмотрел на сестру печально, а затем прошептал: – Наконец заслуженный отдых – успеть бы закрыть дела… – Можешь закончить их и после, – ободряюще сказала Юлия. – Это всего лишь маленькая встреча… Николас улыбнулся быстро, будто сверкнула вспышка камеры, и вновь стал печален.  – Для меня она важна, – возразил он. – Не часто выпадает возможность провести вечер в семейном гнезде, в по-настоящему родном доме. И не хочется думать, что после нашей встречи меня еще будут ждать дела.  На последнем слове Николаса передернуло, точно он съел что-то горькое. Юлия взглянула на него обеспокоенно, но промолчала: не хотела ворошить клубки его забот – их ему и в жизни хватало, нечего было напоминать. Ее же задача была проста: не добавить брату новых неприятностей, а от прочей суеты его всеми силами постараться отвлечь. – Похоже, праздник продолжается, – с улыбкой сказал Николас, оглядывая коридор. Юлия к его визиту украсила дом еще пышнее: повесила еловые ветви и фонарики на рамы картин, сплела несколько венков, зажгла свечи, протянула гирлянды с цветными флажками под потолком; и теперь дом Горихвостовых был ярок не только снаружи, но изнутри. Юлия в образе радушной хозяйки, в нежно коричневом свободном платье в клетку, подвязанном белым фартуком с лентами, встречала гостей. Николас, что облачился в свободного кроя сюртук спокойного бордового цвета, был в приподнятом настроении, ухаживал внимательно за женой, подтрунивал над сыном. Герда выглядела как всегда холодной и едва улыбалась его шуткам, но зато Гордей от всего происходящего был в восторге. Сначала шнырял меж взрослыми, сбивая их с ног, дергая в возбуждении их за подолы и брюки, а потом, когда Николас раздел его и помог натянуть на ноги ботиночки, побежал в дом, радостно перечисляя все, что видел вокруг. Юлии лишь оставалось чинно последовать за ним, радуясь тому, что Лариса поутру куда-то уехала и не слышала теперь восторженных криков. Терпеть их приходилось разве что Герде. – У вас же нет здесь оружия? – спрашивала она, и тонкая жилка билась над ее белой бровью.  – Нет, что вы… Разве что дедов пистолет, но он… Герда недовольно зажмурилась. Не успела Юлия осознать своей ошибки, как Гордей, что рассматривал до того, будто впервые, портрет Василия Ивановича, резво обернулся и воскликнул: – Покажи пистолет! Покажи-покажи! Прежде чем Герда пронзила Юлию убийственным взглядом, вмешался Николас: – После обеда, – строго сказал он. – На пистолете могут быть вредные вещества. Ты же не хочешь, чтобы твоя тетя отравилась?  Глаза Гордей округлились от ужаса, он покачал головой и смиренно сел на свое место. Николас посмотрел на Юлию, развел руками и прошептал одними губами: “дети!”. Юлия ответила ему такой же улыбкой и, хотя где-то внутри еще сидела тревога, искренняя радость тронула ее сердце. Николас сегодня казался ей как никогда близким, открытым: он ходил по дому, наслаждаясь каждым шагом, осматривал акварели, шутил, рассказывал сам сыну анекдоты о том, как они с братом и сестрой проводили тут детство. Впервые за много лет он не бежал куда-то, не спешил, а вдыхал полной грудью запахи старого семейного гнезда, и порой говорил то ли сам себе, то ли Юлии: – Хорошо у нас, хорошо… Когда обед был подан, Николас уже совсем освоился. Стал подтрунивать над Настасьей, что, как в детстве, беззастенчиво принялась хлестать его полотенцем, и даже притащил себе из гостиной кресло вместо стула, нарушив весь порядок за столом. Юлия этому была только рада, разве что на Герду посматривала с опасением. Та же на мужа, что вальяжно развалился в кресле и всем видом показывал свое довольство, глядела с легким раздражением, но самому ему ничего не говорила. Зато отыгрывалась на Гордее, которому вечно то затягивала потуже салфетку на груди, то поправляла осанку, то зализывала волосы. Мальчик к такому тиранству был не готов и вскоре с согласия отца переместился к тому на колени, оставив мать одну. Та, поджав губы, промолчала, но Юлия, усмотрев в ледяном взгляде нарастающий гнев, учтиво подсела к ней ближе.  – Как вам наш дом? – спросила она, слегка касаясь руки невестки. – Вы же в первый раз у меня в гостях. Я бы показала вам все – и библиотеку, и вещи деда – но полагаю, что вы утомитесь… – Справедливо полагаете, – сказала Герда. – Не сочтите за неуважение, но ваша романтика мне не близка.  – Понимаю. Не думаю, что мы сможем что-то доказать друг другу, не стоит и пытаться. Однако мне кажется, что насладиться уютом нашего дома вам ничего не помешает… Герда опасливо огляделась одними глазами, а затем посмотрела на Юлию из-под полуопущенных век.  – Прошу меня простить, но мне сложно наслаждаться уютом дома, куда каждодневно наведываются жандармы. Насколько мне известно, один из ваших бывших жильцов ныне в розыске, а другой – под следствием как член известной партии… Юлия почувствовала, как щеки ее под ледяным взглядом Герды краснеют. Осуждение в голосе той лишь нарастало, и женщина сжалась изнутри, приготовившись к новому уколу, как вдруг жену грубо перебил Николас: – И тем не менее, – сказал он с напором, медленно, но не меняя вальяжной позы, – этот дом куда милее, чем наш холодный очаг.  Зрачки Герды сузились. Гордей, что сидел у отца на коленях, сполз медленно вниз на подлокотник кресла и замер, глядя в пол, будто прятался от перекрестного огня.  – Не удивительно, что тебе так кажется, – ответила Герда после небольшой паузы, что для Юлии, совсем смущенной, показалась вечностью. – В последнее время тебя тянет к авантюрам, хотя мне казалось, что тебе достаточно и своих. Я даже имела смелость предположить, что поведением Юлии, при всем моем почтении к ней, ты будешь недоволен, ведь слухи о ее жильцах бьют и по твоей и так шаткой репутации… – Эти слухи – пустяки. Юлия не несет ответственности за преступления других людей… – А за собственные? Юлия похолодела. Николас нахмурился, и даже Гордей, необычно притихший, выглянул на тетю с недоумением. – Юлия наверняка рассказывала тебе, – продолжила Герда самым спокойным тоном, – что недавно у нее был обыск. Искали сбежавшую каторжанку, которую, по сведениям полиции, Юлия приютила у себя. Я, разумеется, уверена, что это клевета. Но разве не странно, что такое жуткое обвинение вовсе возникло? В вашем уютном тихом доме – и вдруг каторжник… Юлия молчала. Николас и Герда смотрели друг на друга неотрывно, и ей ясно было, что она в этом споре – третье колесо, не больше чем повод, да и правдивость обвинений, предъявленных ей, тоже никого не волновала. Бережно придержав сына за спину, Николас медленно поднялся, подошел к жене и взглянул на нее сверху вниз. А затем проговорил со смертельным спокойствием: – Этот дом построил каторжник. И я уверен, что своего собрата по несчастью он бы и сам здесь принял, а вот врага своей семьи – отнюдь.  – Врага семьи? – Герда впервые улыбнулась, обнажив мелкие зубки. – И с чего ты так решил? У Юлии был ответ на этот вопрос. Обнорский обещал не распространяться об обыске, так откуда Герде знать было о нем, как не от отца и его сообщника? Но Юлия промолчала. Тихонько подобравшись к Гордею, она приобняла его, и шепнула на ухо: – Пойдем смотреть пистолет?  Мальчик, пусть без прежнего энтузиазма, но кивнул и потянулся сразу к Юлии. Та осторожно увела его из комнаты, выглядывая через плечо на Николаса, что, теряя терпение, говорил все громче: – Курьер твоего отца приходил к Юлиному мальчику в тюрьму и угрожал ему, он вмешивался в допросы Каца, и тебе прекрасно было известно об этом… – Ложь! – Тебе было об этом известно, но ты ни слова не проронила. А ко всему сама занималась мелкими кознями: думаешь, я не понял, кто прятал письма Юлии ко мне, не видел, кто отгонял от нее кавалеров на вечере Виноградова?.. – Ну это совсем абсурд!.. Герда отвернулась от Николаса, приняв прямую, полную презрения и превосходства позу, но нижняя губа ее все равно дрогнула от обиды. В тот миг он бросила беглый взгляд на Юлию, и та поспешно закрыла за собой дверь, скрывшись в гостиной. Гордея она увела в библиотеку, посадила в дальний ее конец, чтобы тот не слышал ссоры родителей, и открыла перед ним шкатулку с пистолетом. А сама же встала поближе к двери, чтобы услышать, если ссора зайдет слишком далеко. – …быть может, – доносился издалека голос Герды, – ты еще скажешь, что я с самого начала за тобой шпионила?  – Да может и так! – О, представляю! Хороша была бы шпионка из маленькой робкой девочки, которую выдали замуж за человека, что с первого дня ее то боялся, то презирал, то ненавидел! Я ведь хотела, чтобы мы были счастливы, я все для этого делала, но ты даже не пытался никогда меня полюбить!.. – А как я должен был это сделать по-твоему?! – разразился Николас. – Просто забыть о том, что сделал твой отец? Забыть о том, что он принудил меня к этому браку? Забыть, что вся моя жизнь была разбита им, а затем склеена по его эскизу? Забыть, что я ни одного решения в жизни не принял своей волей до сей поры?! – Так и остается, дурак! – рассмеялась Герда. – Ты десять лет жил затаенной ненавистью к моему отцу и продолжаешь ей жить! А в остальном ты – живой мертвец, кукла заведенная!.. Юлия почувствовала, как по спине ее, приложенной к двери, пробежала дрожь. Осознание, что в словах этих была доля истины, пробрало ее до костей, и она невольно сделала шаг от двери. – Прости их, пожалуйста, – сказал вдруг Гордей, рассматривая пистолет в шкатулке. – Не знаю, что на них нашло… Юлия подсела рядом и ободряюще потрепала племянника по волосам.  – Не извиняйся. Часто они так… спорят? – Почти никогда, они друг друга будто не замечают. Но как начнут… – Ясно, – задумчиво произнесла Юлия. – Знаешь, часто сильные люди копят переживания в себе, не хотят их выплескивать на близких, а затем вот так взрываются… Они не со зла, я уверена. Просто не сдержали чувств.  Гордей кивнул и провел рукой по металлической глади пистолета. Искаженное отражение мальчика двинулось чуть в сторону, будто встрепенулось от обрывков голосов, что доносились из гостиной. Юлия невесело усмехнулась про себя: вот уж ее угораздил, оказаться затворницей в собственном доме. А ведь все начиналось так хорошо… – Отец сегодня выглядел счастливым, – сказал Гордей, будто прочитав ее мысли. – А дома он обычно другой, будто бы ничего вокруг не замечает, не хочет замечать… Может быть, мама права и он нас не любит?  – Он тебя любит, не сомневайся! – невольно краснея, прошептала Юлия и обняла племянника. – И все, что Николас делает, он делает ради семьи, пусть прямо о том никогда не скажет… У нас, у Горихвостовых, знаешь, все мужчины такие – что твой отец, что дед, что прадед… Этот пистолет с дедом очень многое прошел. Это он им себе отстрелил палец, из него он палил по французам, он же был при деде во время восстания. Затем его отобрали, понятное дело, отдали как семейную ценность старшему Горихвостову… Я моего прадедушку видела всего один раз, ведь раньше не так просто было добраться до наших краев, и он тогда рассказывал уже моему отцу, как дед умолял его пронести пистолет в тюрьму, чтобы тот мог с честью окончить жизнь… Глаза Гордея округлились от ужаса. – Он хотел застрелиться?  – Да… Чтобы прекратить страдания семьи, смыть с нее позор. Но его отец отказался – он никогда не отрекался от своего сына, как бы не мучил его стыд. И дед потом никогда никому о том не рассказывал, даже мне. Эту тайну знали трое – он, его отец и этот пистолет, а теперь еще и мы с тобой… – И я. Юлия и Гордей вздрогнули. За время истории они так низко склонились над пистолетом, вслушиваясь в его холодное молчание, что совсем не заметили Николаса, что возник в дверях библиотеки. Он был совсем спокоен, и только слегка сбито сидевший на нем сюртук выдавал лишь недавно отступившее возбуждение.  – Герда уехала, – сказал Николас будничным тоном, прогуливаясь мимо книжных шкафов. – Юля, прости нас за эту сцену, прошу тебя. Устроить такое в нашем доме было верхом непочтения.  – Не извиняйся, – отмахнулась Юлия. – Но помирись с женой, прошу тебя… – Помиримся дома. – Николас подсел рядом и заглянул сыну в глаза, потрепав того по плечу. – И ты меня тоже прости, Гордейка. Непутевые у тебя родители… Гордей промолчал, насупившись, и Юлия поняла по его заблестевшим глазам, что он то ли от умиления, то ли от обиды вот-вот заплачет. В эту минуту в коридоре послышались голоса Ильича и Настасьи. Дабы разбавить неловкость, Юлия сказала тихонько: – Гордей, предупреди, пожалуйста, Настасью, что мы разошлись. И можешь попросить у нее что-нибудь вкусненькое – ей будет приятно, а то мы к ее обеду едва притронулись… Гордей кивнул молча и, смотря в пол, выбежал из библиотеки. Юлия взглянула на Николаса. Тот смотрел задумчиво вслед сыну, а пальцы его бегали по стволу пистолета.  – А ведь и правда никто не знал этой истории… – сказал он отстраненно, явно думая о своем. – Кто бы мог подумать – герой войны, повстанец, и хотел пулю в лоб пустить…  – У всех бывают минуты слабости… – Не слабости. – Крушения надежд? – Нет. Неопределенности… – Мне кажется, мы говорим об одном, – непонимающе нахмурилась Юлия. – Нет-нет, – все еще смотря в пустоту, отмахнулся Николас. – Ты говоришь о проигрыше, когда человек в одночасье теряет все. А я о другом… Он же все имел тогда, прошел тропой сопротивления и должен был думать, что его ждет героическая смерть ради потомков! И тут мысль о пуле… Выходит, он засомневался. Захотел одной этой точкой все перечеркнуть?.. – Но не перечеркнул, – с напором сказала Юлия. – И не потому, что ему помешал отец, иначе он бы покончил со всем после. Он раскаивался за жертвы, но никогда не предполагал, что мог бы поступить иначе. Это был его выбор. Сознательный выбор.  – Здесь ты лучше знаешь, не спорю, – примирительно улыбнулся Николас. Юлия внимательно посмотрела на него: так странно было видеть брата в библиотеке, говорить с ним о деде, а не о делах. Да и выглядел он каким-то потерянным, озирался по сторонам, будто полководец, что в пылу битвы вдруг оказался один посреди чистого поля. А когда он, по старой дедовой привычке, уперся присогнутыми руками в колени, Юлия и вовсе едва сдержала нервный смешок. Дед всегда говорил, что позу эту, скрюченную, делавшую даже самого статного мужчину похожим на угрюмого сыча, он подсмотрел у самого Бонапарта в одном из сражений и понял, что в ней очень хорошо было тосковать.  – Я устал, – признался вдруг Николас, все еще смотря отстраненно на пистолет. – Или даже не так… Вдруг он резко дернулся, взял Юлию за руку и развернул к себе.  – Взгляни на меня, – попросил он, смотря ей прямо в глаза. – И скажи, вот как ты думаешь, что из меня могло бы выйти?.. – Не понимаю… – Кем бы я был, если бы не вся эта кутерьма? Если бы деда не сослали, если бы отца не убили? Скажи, как человек, у которого был выбор – что бы из меня вышло? Юлия испуганно молчала. Тон брата пугал ее – он говорил так, будто ее ответ решал нечто важное. Бережно она накрыла руку Николаса своей и проговорила, блуждая взглядом по сторонам, не в силах выдержать испытующий взгляд: – Не знаю, Коля. Может быть, стал бы военным, как дед… Но тебе же нравилось дело отца и до… того дня… – Нравилось? – Николас нахмурился. – А я не знаю, нравилось ли? Я не выбирал, что мне понравится. В некоторым смысле даже ты не выбирала. – Николас вскочил с места и заходил по комнате, рассуждая и размахивая руками. – Тебе не кажется, что жизнь устроена очень глупо? Мы рождаемся в одной семье, в одном месте и все наши интересы крутятся вокруг него. Едва ли найдутся на сотню человек один-два авантюриста, что, едва научившись плавать, нырнут во что-то другое. Остальные же живут из поколения в поколение одним и тем же. Мы с Ильей все время толкуем о росте, преумножении, ты со своими товарищами – о прогрессе, но все мы втроем все еще часть семьи, что уже поколениями рождает лишь дельцов и мятежников. Последним из нас, кто выбрал сам свой путь, был дед! А мы… Мы даже к месту жутко привязаны: Илья к Петербургу, потому что вырваться всю жизнь хотел из нашего захолустья, а мы – напротив, к Сибири, ведь уже пустили здесь корни и боимся их потерять. Так выбираем ли мы хоть что-то в нашей жизни? И мы – это мы ли конце концов? Или безликая смесь трагедий, что нас породили?.. – Коля! – вмешалась наконец Юлия, что уже давно пыталась пробить ласковым словом его пугающую речь. Она поднялась брату навстречу. – К чему же такие страдания? Нас всех создает среда, это совершенно естественно. Но мы и не только лишь пешки в ней: да, в детстве мы двигаемся смиренно к краю доски так, как нас поведут. Многим не улыбается удача: они растут в бедности, в грязи, в темноте, и их сжирают по пути. Но другим – например, нам с тобой, – везет. Мы достигаем края доски, становимся ферзями и сами уже выбираем свой путь. Оглянись – разве найдешь ты теперь среди местных дельцов человека талантливее себя, ферзя сильнее? Николас усмехнулся в усы, но совсем не весело, и снова взглянул на пистолет. – Я очарован твоей любовью к шахматам, – сказал он холодно. – Но в них тоже есть правила. Выжившая пешка становится ферзем – это правило. С края доски один путь – обратно в бой, не так ли?  Юлия хотела сострить, что путей с края доски может быть до пяти, но Николас не ждал от нее ответа. Вдруг он резко махнул рукой. Юлии показалось, что он собьет со стола пистолет, и она испуганно подалась вперед, чтобы его поймать. Но рука брата только лишь рассекла воздух. Шкатулка с пистолетом осталась нетронутой.  – А где Мошка? – вдруг спросил Николас и взглянул на Юлию задорно. – Вот было бы весело теперь наплевать на твои чувства, на память деда и, будто наглый кот, и правда смахнуть пистолет. Разобьется – и ладно! Кому какое дело?!  Брови Юлии поползли вверх. – Но нет, – вздохнул Николас, – Я не могу… Потому что иначе воспитан… Юлия оскорбленно коснулась пистолета и сделала шаг назад. Но Николас тут же коснулся примирительно ее плеча: – Я шучу, – сказал он тихо. – Просто подумал вдруг, как весело было бы, если бы в шахматах новоявленный ферзь в самом расцвете могущества мог просто сигануть с доски вниз… Вот это было бы потрясение… – Николас, – вкрадчиво произнесла Юлия, вглядываясь в его лицо, что выражало одновременно и спокойствие, и целую бурю красок, будто отражение яркого пейзажа в плоском зеркале. – Меня пугает этот разговор.  Только теперь он встрепенулся. – Прости меня, – попросил он уже совершенно обычным тоном. – Потянуло на философские беседы. И немудрено… – Он обвел взглядом библиотеку. – У тебя здесь дышится иначе, как я раньше не замечал? А все потому, что ты на своем месте – и сразу, как нужно кого им заинтересовать, ты подбираешь слова. Гордей вон чуть ли не задыхался от предвкушения, когда мы сюда ехали – так бы он за арифметику садился! – Николас усмехнулся. – Быть может, он и не делец по природе своей, как думаешь?  – Он еще маленький, Николас… – Так в том и дело! Пока он еще не испорчен средой, пока еще шатается, как кораблик в море, от одного берега к другому – пусть теперь он заглянет вглубь себя и подумает, к какой пристани хотел бы пристать?.. Ведь что-то же клонит его к тебе, как бы моя семья не пыталась его обтесать в маленького купчика. – Он ребенок, ему интересны захватывающее истории, – пожала плечами Юлия. – Вряд ли он станет сидеть во взрослом возрасте в пыльной библиотеке. – Кто знает… – Николас задумался, сложив на груди руки, мощные и округлые под бархатом. – Знаешь, мне было бы спокойно, будь он с тобой. – Шутишь? С моими вечными обысками?  Николас отмахнулся, и тут внезапно шагнул вперед и заключил Юлию в объятья. С недоумением она обняла его в ответ и коснулась носом бархата пиджака, что пах одеколоном.  – Ты не представляешь, сколько раз я за тебя краснел, – проговорил тем временем Николас. – И за твой образ жизни, и за волосы, и за знакомства. И за отсутствие кольца на пальце, и за странную твою связь с Ларисой Васильевной… Ты же всеми силами нарываешься, все делаешь, чтобы жизнь тебя наказала за легкомыслие, но как-то выходишь сухой из воды. И я все думал, как тебе это удается? А потом понял… – Николас… Он отстранился, но придержал Юлию за спину и провел рукой перед ее глазами, будто показывая пейзаж: – Как-то летом мы спускали на воду шлюпки – новые модели, нужно было испытать. И они плыли хорошо, пока вдруг их не стало заносить течением на пороги. Из всех шлюпок их прошла одна: все застопорились, побились, но одна прошла так уверенно, будто ее сам бог провел! Мы, конечно, все сбежались к “капитану” – думали, что это должен был быть ни много ни мало гений морского дела! И что ты думаешь? Оказалось, что матрос был пьян! - Николас расхохотался. – Он даже не думал, просто шел уверенно, по наитию, пока остальные боялись – и прошел же! – Ты сравниваешь меня с пьяным матросом? – улыбнулась Юлия. Николас посмотрел на нее обиженно. – Разумеется, нет! Но судьба и впрямь потворствует тем, кто опьянен идеей! Юлия хотела сказать о повешенных революционерах, о каторжниках, но вовремя прикусила язык. Побоялась сглазить, ведь теперь, в чем Николас был совершенно прав, ей жутко везло.  – И все же нужно искать равновесие, – осторожно сказала она. – Между идейностью и здравым смыслом.  – И ты, мне кажется, его нашла, – улыбнулся Николас и ласково потрепал сестру по плечу.  “Ты просто не знаешь про Женю”, – подумала Юлия, но промолчала. Повисла неловкая пауза, что нарушалась лишь доносившимся издалека боем часов. Оправив песне, Юлия сказала: – Гордея долго нет. Пойду отыщу его…  – Да, конечно, – отозвался Николас, но сам присел за стол. – Ты же порассказываешь еще ему всякие истории, да? Он так хотел.  – Конечно, я тогда приведу его сюда. Подожди немного. Николас покорно кивнул. Он расположился на стуле в обычной спокойной позе, но то ли так сидел на нем костюм, то ли настроение его было иным, но он показался Юлии каким-то необычно округлым, мягким в этом бархатном наряде. И даже лицо его, квадратное, мощное, смягчили линии отросшей бороды и усов, что слегка потеряли форму. А главное глаза смотрели необычно ясно – без превосходства, без лукавства, без укола… На другую половину Юлия ушла, разъедаемая дурным предчувствием. Но тут она увидела Гордея, что сидел на печке свесив ноги и поедал румяный пирог, вымазавшись брусникой, и с облегчением рассмеялась. Настасья, что вытирала мальчику рот салфеткой, покосилась с беспокойством на хозяйку. Юлия тут же рассыпалась в извинениях перед ней за сорванный обед, но та ее быстро прервала. – Вы бы лучше сказали, матушка, как там Николай Лаврович, – сказала она. – А то он ныне чудной, будто не от мира сего… Юлия нервно усмехнулась. Взглянула на Гордея, что смотрел на нее с затаенным страхом, сжимая в маленьких кулачках податливый пирог, затем на Настасью, на чьем простом лице написана была суеверная тревога. Подумала невольно, что сама испытывает что-то похожее, но все равно обняла ободряюще племянника и начала резво: – Он немного впал в детство, и толь… И осеклась. В глубине дома вдруг раздался выстрел. Выстрел, что принизил их всех иглой и стянул нитью ужаса.