II

Будто завороженная, Юлия смотрела в глаза Лавру Васильевичу. Гордей сидел у нее на коленях, свернувшись клубком и прижавшись к ее груди. Юлия обнимала его, гладила по спине, по голове, касалась подбородком пепельных волос, но будто бы не ощущала своего тела. Все оно онемело, ее бросало то в жар, то в липкий холод. И среди застывших мыслей горел ярко лишь взгляд серых глаз, принадлежавший мертвецам.  Голоса и шум на первом этаже становились все тише. Когда все только случилось, дом за какой-то час наполнился нежданными гостями. Юлия, совершенно потерянная, не сумела бы отбиться сама, но тут, к ее счастью, явился Скуратович с жандармами и полицией и резво выставил из дома всех зевак. Многозначительным взглядом он дал Юлии понять, что ей тревожится не о чем. Она ему не доверяла, но сил отбиваться самой от непрошенных гостей у нее не было, да и гораздо важнее теперь для нее был Гордей. Вокруг крутились люди – знакомые и незнакомые, Лариса с Матвеем, домашние, Виноградов, что смыл наконец с лица контрольную улыбку, Зелинский, говоривший без остановки о каких-то бумагах, чины полиции, расспрашивавшие ее о произошедшем, но Юлия видела лишь совершенно растерянное лицо племянника. Из всех, кто был дома, только они, казалось, осознали главное… Что их отец и брат в самом расцвете сил и могущества пустил себе пулю в висок. Вокруг клубились самые разные сплетни: что Николас был в долгах, что выход из монополии стал для него крахом, кто-то и Сухомлинова обвинял в убийстве. Но у Юлии, что будто оглушена была выстрелом, ни сил, ни остроты мысли не хватало на злость. Она для себя все поняла. Она вспоминала, как отворила дверь в библиотеку и, прежде чем Лариса, прибежавшая на помощь, закрыла ей глаза мягкой ладонью, успела увидеть распростертое на полу тело с дедовым пистолетом в крепком кулаке и торжествующей улыбкой на посиневшем лице. Она вспоминала и надеялась лишь на одно – что брат своим поступком был доволен. – Где же он? – прошептала Герда. Вытянувшись в струну, она стояла у окна и неотрывно смотрела на дорогу.  – Кто? – потерянно спросила Юлия. – Зелинский!  Юлия так и не поняла ничего, но спрашивать не стала. Гордей сжался в ее объятьях еще сильнее, и она бережно восстановила тишину, в дреме которой можно было спрятаться от тревог. По коридору второго этажа мимо открытой двери бродил Скуратович. Порой Юлия глядела на него и краем сознания вспоминала о Жене и Вадиме, успокаивалась, что те были под присмотром. У нее самой же сил еще их оберегать не было. Мыслям в голове было слишком тесно, и они не двигались, лишь терлись друг о друга с болезненным скрипом. Что, впрочем, было к лучшему, иначе бы она просто не выдержала… – Не думайте слишком много, – заглянув в кабинет, сказал Скуратович, будто прочитав ее мысли. – Не думайте. Юлия подняла голову и встретилась с ним взглядом. И тут впервые за несколько минувших часов почувствовала на онемевших плечах тяжесть нового креста – тяжесть мыслей того, что не оказался рядом с родным человеком в самый черный миг… Того, кто не угадал, не понял, не предсказал самого страшного, и теперь должен был с этим жить… – Он здесь! – с нетерпением сказала Герда, ломая руки. Юлия взглянула на нее с недоумением. Глаза женщины были красными, но теперь она, несмотря на нервную дрожь, вся была суха и сосредоточена. На лице ее не было ни горя, ни скорби – ничего, кроме мрачной решимости.  На лестнице раздались быстрые шаги, а за ним топот еще нескольких пар ног. В кабинет вошел, скидывая на ходу шубу, Зелинский, запыхавшийся, растерянный, весь красный то ли от холода, то ли от спешки, то ли от возбуждения. В руках он держал крепко широкую папку. Именно к ней обратился взгляд Герды, едва он вошел; за ней же, как за поводком, потянулись в кабинет Виноградов со своими спутниками и несколько незнакомых Юлии мужчин, в числе которых она заметила того самого курьера с родинкой. У Юлии не было сил возмущаться их присутствию, да и суть происходящего она едва могла уловить. Благо, ее смущение заметил Зелинский. Он встал перед Юлией, будто закрывая ее собой, и тоном человека, что не впервой сохранял спокойствие перед человеческой трагедией, принялся за объяснение: – Господа, дамы. Нас собрал трагический повод, и я высказываю глубокие соболезнования всем друзьям и родным моего погибшего друга. Однако дела не терпят отлагательств, слишком много судеб на них повязаны. Николай Лаврович последние месяцы настоятельно просил меня огласить его завещание в случае смерти немедленно, что я и вынужден сделать, невзирая на то, каким неуместным этот шаг может показаться… Зелинский бросил взгляд на Юлию, но она лишь крепче обняла Гордея. Пусть читает, что хочет – какое это имело значение?.. Виноградов запер дверь. Зелинский кивнул ему и продолжил: – Здесь ныне присутствуют все стороны, имеющие интересы в деле. Партнеры Николая Лавровича: представители Петербурга, господин Виноградов, представители господина Сухомлинова… Юлия взглянула на них исподлобья. Пока Зелинский продолжал перечислять партнеров Николаса, эти двое крепкого вида мужчин зашептали что-то с двух сторон Герде. Но та их будто не замечала, смотря неотрывно на Зелинского. Тот тем времен обернулся к ней и Юлии. – Но, как бы значимы ни были дела, важнее всего, конечно, семья, – сказал он с искренним сочувствием в голосе. – Господина Сухомлинова сегодня нет с нами, но Юлия Лавровна, Герда Юрьевна и юный Гордей Николаевич ныне здесь. Примите еще раз мои соболезнования…  Никто из них не пошевелился. Юлия и Гордей замерли, сжавшись в клубок, и закрыв ото всех свои сердца, а Герда лишь смотрела на Зелинского с холодным ожиданием. Остальные же присутствующие, чьи глаза горели нетерпением, все ближе подступали к нему, и Зелинский, осознав, что никому не нужны были его сантименты, откашлялся и сказал тихо: – Что же, если нет возражений, можно приступить к вскрытию завещания. В этот миг Гордей тихо всхлипнул. Юлия провела рукой по его волосам и прошептала: – Быстрее. Покончим с этим.  Зелинский взялся за нож. Виноградов учтиво поднес ему лампу. Пожираемый взглядами десятков глаз, в кабинете, где стало темно, душно и тесно, адвокат достал из конверта бумаги и бегло их прочел. И впервые Юлия заметила на вечно спокойном лице Зелинского искреннее изумление. – Что там? – не выдержал первым один из представителей Сухомлинова. Герда тихо икнула, а Виноградов нервно пробормотал: – Господа, имейте совесть… Ну же, Алексей Владимирович. Зелинский медлил, все еще внимательно вглядываясь в бумагу. Поразмыслив немного, он сказал – твердо и вкрадчиво: – Все имущество, включая пароходство, достается Гордею Николаевичу.  Юлия прижала племянника к себе. Виноградов обреченно закрыл глаза. Со стороны же Сухомлинова раздались вздохи облегчения. Его представители пожали друг другу руки, курьер с родинкой расплылся в улыбке и поцеловал безвольно повисшую руку Герды. Женщина была жутко бледна. Лицо ее, еще миг назад напоминавшее маску, поплыло вниз, как тающая свеча, глаза закрылись, и Юлии показалось, что она вот-вот упадет в обморок. Представители же ее отца, казалось, состояния Герды не заметили, и один из них потряс ее грубо за плечо и затараторил, обращаясь то к ней, то к Зелинскому: – Мальчик не может управлять пароходством! Нужно срочно оформить опекунство, дабы господин Сухомлинов освободил внука от этого бремени! Зелинский, что единственный из всех был спокоен, как могильная плита, посмотрел на него с презрением и без капли злорадства, лишь с естественным превосходством произнес: – Опекун уже назначен завещанием, господа.  Адвокат обернулся к Юлии и посмотрел на нее с мягким торжеством: – До совершеннолетия Гордея Николаевича его наследство, Юлия Лавровна, в ваших руках.  Гордей впервые оторвал лицо от груди тети и посмотрел на нее так, будто видел впервые. Сама же Юлия вцепилась взглядом в его растерянное лицо, пытаясь забыть о том, что вокруг них стояли, застыв от изумления, “заинтересованные лица”. Но уже миг спустя кабинет взорвался криками ликования и возмущения, руки и слюни полетели во все стороны. Виноградов расхохотался, нервно зашептались представители Ильи, а люди Сухомлинова двинулись угрожающе в сторону Юлии. И пока та, прижимая к себе Гордея, застыла на стуле, как испуганный зверек, Зелинский преградил им дорогу.  – Это беспредел! – Воля покойного. – Вы не имеете права отбирать ребенка у матери! – Никто не отбирает его. Юлия лишь распорядитель имущества, но, конечно, воспитывать Гордея будет Герда Юрьевна, и жить он будет с ней… – Я не хочу! Юлия вздрогнула, а вместе с ней и Герда. До того она лишь глядела пустыми глазами на своих защитников, но тут будто очнулась, подалась к сыну, а тот вскочил с колен Юлии и спрятался за ее спину. – Не подходи! – закричал он, и слезы брызнули из его глаз. – Это ты! Это ты довела его! Он не хотел, чтобы я был с тобой! Не хотел! – Гордей… – испуганно прошептала Герда, протягивая ему худые руки – Мальчик мой… – Не трогай меня! Герда все же попыталась отойти, на что Гордей ответил паническим визгом. Зелинский встал перед ним, преградив женщине путь, а Юлия бросилась успокаивать племянника.  – Его нужно увести, – прошептала она Зелинскому, прижимая Гордея к себе и гладя его по голове. – Позовите Настасью. Зелинский передал ее просьбу Виноградову, тот отослал одного из своих людей, и спустя пару минут Настасья вошла в кабинет. С огромным трудом Юлии удалось убедить Гордея посидеть немного в людской. – Я приду к тебе очень скоро, – убеждала она мальчика, утирая руками его слезы. – Обещаю. Тебя никто не тронет, Настасья тебя защитит, хорошо? Гордей закивал, еле дыша от слез. Настасья, что приняла мальчика от Юлии, высморкала ему нос и унесла на руках из комнаты. Герда проводила ее растерянным взглядом и продолжила смотреть на дверь, будто ожидая кого-то. Юлия могла предположить, кого. Пока она успокаивала племянника, загадочный курьер, что до того переговорил о чем-то с людьми Сухомлинова, выскользнул из кабинета. Остальные тем времени скучковались вокруг стола и принялись вчитываться в завещание. В стороне остались лишь Герда и Юлия: первая смотрела отстраненно на дверь; вторая наблюдала невидящим взглядом за Зелинским, что отбивал папку с бумагами от ищущих ее рук, и порой посматривала на часы. Время шло, за пустыми переперательствами минуло полчаса, затем час. Юлии едва удавалось разогнать черноту горя и собраться с мыслями. Но тут она вспомнила их разговор с братом, что состоялся после самого его приезда в город. А ведь еще тогда он обмолвился о своих планах! Юлия почувствовала, что задыхается… Ну почему не Илья? Нет, ясно почему: тот был зятем Репнина, соратника Сухомлинова, что ставило и его сыновей под удар. А она была свободна от опасных связей… По крайней мере, внешне. – Алексей, – тихо позвала она Зелинского. Тот с огромным трудом отбился от толпы и отошел с ней в сторону. – Что будет с имуществом Гордея, если со мной что-то случится?  – Опека над ним перейдет Сухомлиновым, – ответил Зелинский. – Но не бойтесь, они не решатся вас устранить. Это не загадочная история с вашим отцом –  такой шаг тут же похоронит их репутацию.  – А если не убийство? Если, скажем, они решат меня посадить?.. Зелинский взглянул на Юлию обеспокоенно, открыл уже рот, чтобы ответить, но тут дверь в кабинет распахнулась. При полном параде, сияя холодом аксельбанта и синевой мундира, вошел Обнорский. За его спиной в коридоре маячили городовые, а из-за их спин выглядывал с интересом курьер с родинкой.  – Прошу всех оставить беспокойство, – с необычной мягкостью проговорил Обнорский, видя, с каким грозным выражением лица двинулся к нему Зелинский. – Я здесь не как представитель власти, а как друг почтенной семьи. – Полковник сочувственно взглянул сперва на Герду, затем на Юлию. – Примите мои искренние соболезнования, пусть мне и ясно, что ни одни слова не заменят нам покойного… – Зачем вы здесь? – раздался вдруг голос Скуратовича. Растолкав городовых, он вошел в кабинет и взглянул на Обнорского без обычного ехидства. Юлия видела: он был не просто напуган, он был зол. Обнорский же взглянул на него, как на нашкодившего кота, и, отвернувшись вновь к почтенным господам и дамам, ответил, обращаясь к ним: – Прошу прощения за моих подчиненных. Первоочередная роль жандармерии в этом деле, бесспорно, – выяснить, не имели ли к смерти покойного отношения лица радикальных взглядов. Но ограниченность некоторых моих подчиненных позволила им сделать поспешные выводы… – Он застрелился, – проскрежетал Скуратович. – Устал терпеть дураков вокруг… Обнорский его выпад проигнорировал, и обратился к Юлии, пронзая ее взглядом: – Юлия Лавровна, помните, я говорил, что в вашем доме был замечен посторонний человек? Тогда при обыске я никого не обнаружил, но теперь, узнав о смерти вашего брата, задумался: а разве не мог человек этот находиться в доме без вашего ведома?  От притворного удивления в его голосе Юлия поморщилась, но еще сильнее неприязни был страх – она поняла, к чему он вел. – Мне уже сообщили, что Гордей Лаврович захотел остаться в вашем доме, – мягко продолжил Обнорский. – Я даже считаю это правильным… Со стороны людей Сухомлинова послышались вздохи возмущения, издала неясный писк Герда. Но Обнорский  продолжил: – Господин Сухомлинов, увы, заинтересованное лицо в этой истории. Я даже могу предположить, что отчасти он мог быть замешан в произошедшей трагедии. И нельзя исключать, что для мальчика он может быть даже опасен… Юлия удивленно приподняла бровь – неужели Обнорский переметнулся? Но тут она заметила, как он бросил быстрый взгляд в сторону своих союзников. Те выжидающе присмирели.  “Скользкий змей”, – подумала Юлия. – “Решил играть в непредвзятость…” Обнорский же продолжил: – И таким образом, я считаю, что для спокойствия мальчика его правильно было бы оставить в этом доме. Однако, учитывая, что где-то рядом, вероятно, скрывается преступник, мне кажется целесообразным установить здесь, Юлия Лавровна, постоянный караул. Повисла гнетущая тишина. Слова Обнорского гулко отдались в голове Юлии, и она почувствовала, как подкашиваются ноги. Женя и Вадим теперь будут заперты здесь, и рано или поздно их найдут… – Не слишком ли вы разбрасываетесь людьми? – тихо возмутился Скуратович, что явно подумал о том же.  – Мы ищем государственную преступницу, – пожал плечами Обнорский. – А если Николая Лавровича убили, что нельзя исключать, то еще и помогаем полиции с поисками убийцы… – А может, ваше присутствие и впрямь к лучшему? – вдруг предположил Зелинский. Юлия взглянула на него с ужасом, а он обвел взглядом людей Сухомлинова. – Ныне все на взводе, кто знает, что может случиться… А полиция сможет предотвратить лишние… эксцессы. Юлия нервно сглотнула, а к Зелинскому наклонился Виноградов: – Вы правы, мой друг. Но все присутствующие здесь – люди состоятельные, и, уж простите меня, Ваше Высокоблагородие, вы знаете, что никому из нас не составит труда “договориться” с городовыми в случае опасности.  – Вынужден это признать, – спокойно ответил Обнорский. – Однако лишняя защита не помешает. Разве что, если Юлии Лавровне есть, что скрывать. Но это ведь не так, верно?  Десятки глаз обратились к Юлии, и та сделала над собой усилие, чтобы удержаться на ногах. – Конечно, – ответила она. – В любом случае, это же приказ? – Разумеется, – холодно улыбнулся Обнорский.  – Лучше бы вернули сына мне… – вдруг прошептала Герда. Все изумленно обернулись к женщине, что тенью застыла в углу кабинета. Та побледнела еще сильнее, ее била дрожь. – Гордею опасно быть здесь, вы же знаете… – Что вы, Герда Юрьевна, – ласково обратился к ней Обнорский, но взгляд его глаз пронзал женщину намеком, – это же дом вашей родственницы, к коей Гордей так привязан… – Вы ходите ее посадить за связь с преступниками! – взвизгнула Герда. – Мне плевать на ваши хитроумные планы! Я не могу оставить сына в этом доме! Люди Сухомлинова и Обнорский принялись ее успокаивать, вечно срываясь с тихих увещеваний на раздраженные угрозы. Виноградов многозначительно взглянул на Зелинского, и тот, признавая неправоту, покорно кивнул и повернулся к Юлии. – Все это какой-то сговор… – прошептал он. – Вы понимаете, в чем они хотят вас уличить? Юлия покачала головой, чувствуя, как немеют позвонки.  – У нас есть законные основания ему помешать? – спросила она.  – Мы можем попытаться выгнать жандармерию, но полиция имеет право быть здесь, – сочувственно сказал Зелинский. – Хотя для Гордея может и правда так будет лучше… – Да, наверное… – Тогда я немедленно распределю посты! – вмешался в их разговор Обнорский, что уже давно сквозь лепет Герды, сжавшейся в комок на стуле под напором союзников, прислушивался к Юлии и Зелинскому. – Где Скуратович?! А впрочем, неважно, он тут только мешал… Юлия удивленно осмотрелась – Скуратовича и правда не было. Вслед за Обнорским, что принялся командовать своими людьми, она вышла в коридор и замерла рядом с дверью в комнату Осипа, чтобы никто ненароком не подумал ее открыть. Тут из комнаты Матвея вышел Скуратович и, поравнявшись с женщиной, прошептал ей: – Дал ему указания шуметь как можно громче. И второго лоботряса, который Борис, завтра же к себе заселить. Чуть что – сразу посылайте за мной. И ищите шпиона – иначе мне ребят не вытащить. Тут с первого этажа вновь поднялся Обнорский. Скуратович едва успел принять невозмутимый вид, как тут же был отправлен обратно в управление с каким-то отчетом – начальник, что на месте не мог устоять от предвкушения успеха, явно хотел убрать единственного вредителя с глаз долой. Уходя, Скуратович на Юлию даже не взглянул. Она же неотрывно смотрела на его широкую спину, пока та не скрылась на лестнице, и едва сдерживала отчаяние. Искать шпиона, защищать всех – эти были ее обязанности. А она не могла их вынести. Ведь на ее плечи легла трагедия – своя, племянника, семьи… Трагедия, коей могло не быть, не закрутись история с Женей. И коя могла не получить еще худшего развития, прекратись эта история прямо теперь.